Тамара Алешина                                                                     Рассказы

АМУР ДЕ ТРУА

Девочку во сне он держал на руках, хорошенькую, толстенькую, мгновение наслаждался теплотой и нежностью ее тельца, весенним запахом, чувством первозданного счастья. Но потом где-то внутри зашевелился Тот, ожил грозно и глухо. Дима придавил Того, зашипел тихо, чтобы не спугнуть девочку, но поздно, Тот уже командовал, девочка начала безобразно пухнуть, ее светлое тельце теряло детские черты, потекло во все стороны, взрослые наросты коленей и локтей нарисовались точно и выпукло, обозначились хрящи ушей, мышцы ягодиц. Дима в ужасе проснулся, стряхнул видение апоплексического младенца, стал медленно возвращать сон о девочке. Но тут что-то упало в комнате сына, затопали, заговорили, хлопнула дверь. Тот вернулся уже окончательно и стал всем им, художником Димой, 49-ти лет, красивым, лысым, любимым женщинами, известным, несчастным, богатым, безмерно уставшим, не знающим, зачем жить и т.п. и т.д. Радио Ви-би-си заголосило тинейджерским козлетоном: «Мы живем! Мы живем! Мы живем для того, чтобы завтра сдохнуть!» Радио заткнули, Дима открыл глаза и столкнулся с другими, по-деревенски глубоко посаженными глазами, взглядом, как из двустволки:

- Дай, пожалуйста, на молоко, у Ланки кончились.

- Возьми, если найдешь, в куртке. Вчера были.

Кругом бессмертные старухи, подумал Тот, планета старух Шапокляк. У них будет своя культура. Интересно, какая? «Эти женщины в прошлом, уродины эти – Эпонины, Лаисы! Возлюбим же их! Под холодным пальтишком, в дырявом жакете есть живая душа у хромых, у кривых». Дима, одеваясь-собираясь, не зная, правда, куда, импровизировал вполголоса на стихи Бодлера. И ногда даже думал, что он – современное воплощение поэта. «Вы, стыдясь за себя, за свои униженья, робко жметесь вдоль стен, озираясь с тоской, и, созревшим для Вечности, нет утешенья вам, обломкам великой громады людской».

Дети ели манку с комками, а Лань вдохновенно воспитывала их:

- Мы стали считать себя телами, произошедшими от обезьян. Мы забыли, что мы светящиеся бессмертные души, которые живут над облаками, среди звезд и солнц. Каждый час, Вовик, ешь быстрей, вспоминай, что ты – душа. Ты наверху, ты легка и свободна, ты светишься и светишь другим. Катя! Опоздаешь в институт!

Лань была чудом его жизни. Незаслуженным. Странно, что русская. Инопланетянка. Выше на полголовы, стать гибкой змеи с едва заметной грудью,кукиши грудей. Матовое без единой розовинки лицо, косящие черные глаза в морщинку, черное крыло волос до плеч, горько-насмешливый, хмельной, по-детски яркий рот. И сколько огня в глазах, тревожного, мятущегося, удивленного, восторженного, печального. И еще – руки, узкие, длинные, холодные, как лед, каменно-твердые на ощупь ладони, шершавые от работы. Это обескураживало. Словно ты прикасался к насмерть замерзшему ребенку. Может, поэтому ее образ на картинах сопротивлялся его произволу. На персональной выставке Димы висел портрет женщины-крестьянки среди наглых и подробных изображений неких бройлерных существ с избытком плоти, жизнерадостной в своей глупости, жестокости, пороках. Безудержная стихия плоти, и человеческой, и звериной, материи вообще. Гены Вселенной, иксы, игреки, ветки и ветви, сучья и стволы. И несмотря на всю тяжелую, рельефную материальность – кругом тайна, все пропитано тайной. Писать хорошо – значит задавать вопросы и ни на что не отвечать. Не надо ни концов, ни начал. «Мы ощупью бредем среди чудес и тайн», – сказал кто-то.

- Дима, завтракать!

Значит, Катя уже ушла... Ее дочка не принимала его ни как художника, ни как человека. Не ходила на его выставки, огибала его взглядом...

Завтракать кашей с комками не хотелось. У Моны Лизы сейчас яйцо в мешочке, или яичница с гренками, кофе, масло, банан. Пойти к ней? Первая жена. Бизнесвумен. Лань обидится. Господи! Все, все, все это уже было! Все эти чувства, обиды, объединение всех жен с его детьми в нем одном. Жизнь все-таки приобрела черты дурной бесконечности, а казалось вчера еще – была первозданной, цельной, единственной. И вот распалась на элементы. Семя из банка, яйцеклетка в пробирке, предоставленная кем-то для непонятного эмбриона матка – ребенок готов. Лежит в конце этого сборочного конвейера на белой пеленке. И не надо умирать на родильном столе, не надо оставлять ребенка всю жизнь виноватым за то, что его мать умерла при родах. «Дух матери становится телом ребенка», – сказал исследователь кармы Лазарев. А у Димы, может, тело умершей матери стало духом ребенка. Ведь это он как бы умер, но родился. Его жизнь началась с убийства женщины, пусть невольного. Чтобы он жил, женщина должна страдать. Да, Дима опять съехал на реквием мадонне. У этой небольшой картины всегда стоят. На свой день рождения Дима напивается с особым остервенением. В его мозгу стоит стакан с водкой, накрытый куском хлеба. Для той девочки со светлой косой.

Он рисовал до сумерек. Стало плохо видно, он аккуратно помыл кисти, прибрал краски, несколько раз крепко закрыл и открыл глаза. Вышел в предбанник. Там за столом сидели они, хряк и крыса, с умилением глядели на большую стройную Лань, облизывались. Заметив его, маленького, подслеповатого после работы, с серым, уставшим лицом, один только нос торчал гордо да польский глаз выпуклый, словно линза, Лань плавно вышла из-за стола, положила на его плечи легкие, красивые передние копыта. Жена, – догадался он. Больше его никто не смел лапать. Он поразился ее яркой красоте, захотелось тут же овладеть ею или, если не получится, вернуться к столу и нарисовать множество ее – везде разную, узнаваемую только им. Вместо этого он прислонился к спинке дивана и заснул. Приснилось, а может, не приснилось, что другая, похожая на Мону Лизу таинственно-зыбкой улыбкой, слегка одутловатым овалом лица, опытными глазами, появилась, и он протянул к ней раскрытую правую ладонь. Она тут же положила на нее пачку стотысячных купюр. Он успел почувствовать себя богатым и провалился глубже в сон. Прошло время, когда Дима чувствовал вину перед Моной Лизой и многолетний стыд, и даже жалость. Ее тонкие ноги под немодной юбкой вызывали слезы, а она требовала любви. Дочь выросла, развод, как вопрос, не стоял, деньги и должности первая жена получала с улыбкой превосходства. Это Мона Лиза его жалела. Она и Лань пытались дружить, отбросив мелочные счеты на фоне их общего гениального Димы. На открытии его выставок, собиравших весь городской бомонд – от чудика-авангардиста с косичкой на макушке до партийного, то есть теперь мафиозного бонзы, они стояли, принаряженные, невдалеке друг от друга, и кто попадал между ними, проходя в залы, мог провалиться в черную дыру преисподней, хотя они то и дело обменивались улыбками. Сам-то Дима не оттуда ли принес многие свои шедевры? Например, «Васю-клопа» или «Хронос», где у лежащего в паутине человека пламя осеннего листа сожгло пол-головы, или «Пастырь» в образе Смерти в пастушьей бурке, пасущий необозримое стало овец-людей. Это еще что! Однажды, когда Лань и Мона Лиза спешили к нему с разных сторон, как однополюсные магниты, он почувствовал ту силу, которая хотела бы разметать их в противоположные концы вселенной. И сбежал, оставив их идти навстречу друг другу, а сам уже рисовал «Титаник – 2», где торжествующие крысы махали с парохода людям. Если человек создан Богом, то почему же он так похож на зверя, думал Дима. Земля – зверинец Бога. А может, и вся вселенная. И кто-то на его картине глядел в узорную раму ласкового деревенского окошка, за которым под звездами текучие зеленоватые тела, руки, ноги, пальцы, кулаки, холмы плоти с бессмысленной щедростью гениального художника заполняли всю эту вселенную своими живописными деталями. Например, кот с яйцами и задним проходом был явно из той черной дыры. И все вещи – рука, веник, лопата, башмак, трамвай, стул, лодка – все было взято не из жизни, а из вечности, конкретное, но странное, узнаваемое до пылинки, но чуждое.

Вся эта большая семья, не шведская, истинно русская, потому что как раз в России нормальным мужикам приходится жить несколько жизней с новыми женами, новыми детьми – за своих спившихся, убитых или сидящих по тюрьмам собратьев, эта семья сложилась еще на Украине, прежде чем дружной стайкой перелететь на Дальний Восток. Лань работала на заводе полистирола. Он тек по трубам, напоминая мрамор. Только слепой не видел, какое это сокровище! Лань стала делать из него вазы, безжалостно сжигая кожу на руках. Через полгода анализ крови показал избыток белых телец. Спас ее КГБ, вернее поликлиника этого ведомства. Она расписывала стены, ей делали уколы дефицитного лекарства. Лань до сих пор гордится тем, что женщины, посидев в очереди среди ее росписей на тему «Мать и дитя», со слезами шли донашивать ребенка, отказавшись от аборта. Так что этот натуральный обмен натурально послужил жизни.

Темой украинского народа была в те годы мысль: куда угодно, только подальше от Чернобыля, и вот Дима с Ланью обнаруживают себя на плавбазе посреди Тихого океана, без Моны Лизы, отвязанные и счастливые. В разделочном цехе чокнутой художнице через весь конвейер кидали всяких морских уродов – рисуй! А заигрывая, передавали скатов, самку и самца, у них половые органы – как у людей. Лань ржала вместе со всеми. Впервые она была у Димы единственной, они утонули друг в друге. В туманной, почти несуществующей дали одинокая фигура Моны Лизы на самом краю Евроазиатского материка была как в другом мире. Дима создавал лучшую серию рисунков, свое творческое бессмертие. В крошечной каюте Лань смотрела на него, свернувшись калачиком, оберегала животик. Никогда она уже не будет такой счастливой. Хотя родит сына, который в год будет весить 16 килограммов. Дима полюбит его, даст свою фамилию. Прославится, купит машину и дом на острове, съездит на свои выставки в Америку и Японию, будет пить со всеми подряд во время непризнания – лучший период творчества. Для Моны Лизы останется один день в неделю, потом ни одного, вернее ни одной – ночи. Лань будет мотаться вплоть до Аляски, расписывать церкви, клубы, казино. Станет экстрасенсом, лечащим травяными масками, маски остаются ей. Димину маску она покрасила золотой краской и поместила в центр своей выставки, как памятник золотому идолу. Почему она не хотела просто служить ему, как служит вот уже тридцать лет Мона Лиза? Сначала Лань победила ее, выиграла забег на лучшем отрезке, когда Диме стало под сорок, когда он вошел в силу и в творчестве, и в любви. С 40 до 50 он был у нее в руках, а теперь ускользал, утекал водой, телепортацией оказывался неожиданно в другом мире. Оттуда вдруг глядел на нее его пронзительный глаз. В ее отъезды он брал девочек по вызову, потом на ее глазах его снимали красивейшие женщины, одна из них была «мясной королевой города». На сборищах своим собутыльникам (утром он всех и себя изобразит скотами разнообразными, скорее смешными, чем мерзкими, не жалея красок и холста) он пьяно вещал: «Эт точно! Как старый циник говорю: секс на лестнице – самый русский. Если баба высокая – ставишь на ступеньку ниже, если маленькая – на ступеньку выше. А если не получается – говоришь, что дверью хлопнули». «Ничего, – грустно восклицала Лань. – У меня есть свой маленький Дима, вот здесь, в сердце». Как-то телевидение снимало ее посреди их дворика итальянского типа с балконами, верандами, деревянными лестницами, подвалами, причудливыми окошками, соседками, магазинчиками, где все они по ночам работают сторожами. Это был день рождения Вовки. На дощатом столе посреди двора лежал огромный торт, стояли чашки с чаем, нарядные дети перемежались умиленными взрослыми, в основном старухами Шапокляк. И Дима стоял сбоку. «Люди! Не программируйте себя на плохое! – Говорила в микрофон Лань. – Верьте, что будете здоровы, счастливы, любимы!»

Дима стоял и думал, как это в женственной лани и вдруг качество настоящего мужчины – где он, там центр мира. В нем, например, этого качества нет. Он, несмотря на все сексуальные игры, холоден и сдержан, дети и женщины греют его, заражают жизнью. И он не любит решать. Мона Лиза и Лань держат веревку за оба конца, а он ходит по ней изящно и легко. А может, это и есть решение. Они все трое в равновесии, и трое их детей ничем не обделены. Им хорошо. Женщина всегда за себя, свое, а мужчина «за други своя», за всех.

Дима, рассекая атмосферу, бежал в мастерскую. Закат дешевыми красками уже раскрасил мир. Перед ним шел женский зад, туго обтянутый оранжевыми шортами, напоминал фрукт хурму. «Беспечный ангел мой, гнетут ли вас печали?» – Прорезался в нем Бодлер. Вечер, туман, запах травы, ее волосы, его губы, шаги прохожих – все было соткано из одной материи и шито одной ниткой. «Цветущий ангел мой, гнетут ли вас недуги?..» Главными темами станут: болезнь всех и вся и взаимоотношения нескольких жен одного мужика. Потому что – экология и деградация. Один малыш смеялся на его выставке: мама, смотри! А там женщина, оттолкнув ребенка, кормит грудью мужика. А рядом другая картина, где женщина кормит черта, а химера дает грудь розовому ребеночку. «Вы уродуете жизнь, – пишут в отзывах. – Ваши работы несут негативную энергетику... У вас нет природы, даже дерево – из людей!.. Картины – ребусы, иероглифы... У ваших существ на картинах нет тени!.. Мрачная сказка для взрослых...»

Да вы радио послушайте, рекламу! «Продаются печень говяжья, сердце баранье, ноги свиные, оптом и врозницу». Может, у человечества болезнь такая – дьяволизм? И вообще, художник пишет для себя, свою композицию впечатлений. Кто-то сказал: «Художник – это тот, кто пьет чай из натюрморта». А женщины не должны все время мелькать перед глазами. И вообще, борьба за мужчину всегда превращается в борьбу с мужчиной, поэтому они меня достали. «Попробуем любить, не потревожив зла!» – Встрял Бодлер. «Мир смотрит волками и тиграми, а Лань видит зайцев и голубей, – подумал Дима. – Наверно, уже грунтует мои холсты, пойти помочь?» Он всегда относился к ней, как к скромному мазиле... И вообще, подозрительно это ее новое амплуа – рассуждать о чакрах и музыке сфер. Ей не хватает ласки, – догадался он. Но сначала позвоню Моне Лизе – не стал ли я уже дедом?