« ИЗБА - ЧИТАЛЬНЯ »

                     № 1-а (2)

 

     

                  На обложке – Триумфальная Арка.

 

           

           (На обратной стороне обложки – стихотворение)

 

Ян Вассерман

 

                        У ТРИУМФАЛЬНОЙ АРКИ

 

                     А всё ж горды цари и короли…

                     Когда свежела в их стране погодка,

                     Державной оставалась их походка,

                     Когда они на эшафоты шли.

                     Горды они, хоть возрастом малы,

                     Как та царёва дочь Анастасия,

                     В неё недаром целила Россия

                     Своих винтовок жирнеы стволы.

                     Была царевна голубых кровей,

                     И может, потому в известном смысле

                     Качалась Русь на черном коромысле

                     Сведённых смертной мукою бровей…

                     Слюнтяйство водит авторским пером,

                     От тех картин я никуда не денусь:

                     Лежит успевший затвердеть младенец,

                     Хотя и не успевший стать царём.

                     А кровь перед апостолом рябым

                     В тот самый час, когда пришла расплата,

                     Наверно, от багрового заката

                     Светилась красным, а не голубым…

 

                      Владивосток, 1982

 

                          Т Р И У М Ф А Л Ь Н А Я   А Р К А

                          Социокультурный проект

 

К 90-м годам XIX века наш город вполне претендовал на процветание. Этому способствовало и то, что как раз в это время было принято решение о строительстве Транссибирской магистрали, причем ее начало предполагалось именно от Владивостока. Город приобретал символическое значние ворот в Азию, ключа к Транссибу. В год начала строительства железной дороги во Владивостоке побывал цесаревич Николай Александрович Романов, наследник российского престола. В честь его прибытия была сооружена арка в русском стиле, которая просуществовала более 30 лет и была снесена в конце 20-х годов прошлого века. С открытием Транссиба началась новая, уже общероссийская судьба Владивостока, которую и символизировала Арка Цесаревича.

Ее восстановление может стать началом новой судьбы Владивостока. Ведь помимо восстановления архитектурного сооружения воссоздается символ стремления к новому качеству города – к его будущему процветанию и достойной жизни. И наконец, Арка как символ может стать для города тем же, чем стал для Петербурга Медный всадник, то есть знаком узнавания.

 

                     (Продолжение темы – на стр.____ )

 

 

 

 

 

                                       

 

                                       

 

 

 

 

«ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ» ПОЗДРАВЛЯЕТ ЛУЧШУЮ ПОЛОВИНУ ЧЕЛОВЕЧЕСТВА С НОВОЙ ВЕСНОЙ И ДАРИТ «ДАТСКОЕ», НО ВЕСЕЛОЕ СТИХОТВОРЕНИЕ ГАЛИНЫ ЯКУНИНОЙ И ГРУСТНЫЙ, ЗАТО ОДИН ИЗ ЛУЧШИХ РАССКАЗОВ ОДНОЙ ИЗ ЛУЧШИХ СОВРЕМЕННЫХ РУССКИХ ПИСАТЕЛЬНИЦ ТАТЬЯНЫ ТОЛСТОЙ.

 

 

 

 

 

                                                                   Галина ЯКУНИНА

                                          8 Марта

 

          Нам нервы тратить на мужчин – не дело,

          Но вспомнить иногда о них – резон.

          Ах, дамы, ведь весне уже неделя,

          А мы ещё не начали сезон!..

          Без маникюра и без макияжа,

          И гардероб почти не обновлён,

          И денег нет,

                             не обещают даже

          Отдать зарплату. Где уж тут «сезон»?!

          Но там, где сильный пол лишь в силах хныкать,

          Кляня причинно-следственную связь,

          Мы вдруг устроим королевский выход,

          Из Золушек в принцесс оборотясь.

          Без бриллиантов, без манто из норки,

          К ногам склоняя изумлённый зал.

          И будут так похожи на восьмёрки

У нас фигуры,

                    у мужчин – глаза!

                                                           

 

 

 

                                                                     Татьяна ТОЛСТАЯ

 

                     Ж Е Н С К И Й   Д Е Н Ь

 

У нас дома восьмое марта презирали: считали государственным праздником. Государственное – значит принудительно-фальшивое, с дудением в духовые инструменты, хождением строем, массовым заполнением карточек, называемых поздравительными открытками. «Желаем успехов в труде!..» Государственное – это когда на тебя кричат, унижают, тыкают в тебя пальцем: стой прямо и не переминайся с ноги на ногу! Это когда все теплое, домашнее, хорошее и уютное вытащено спросонья на мороз, осмеяно, подвергнуто оскорблениям. Государственное – это школа, первая примерка тюрьмы. В школе учат дурному и противоречивому. Говорят: «Сам погибай, а товарища выручай», и тут же велят доносить. Говорят: «Надо помогать другу», а списывать запрещают. И на уроках пения поют и поют про каких-то мертвых орлят, пионеров, партизан, солдат, якобы храбрых мальчишек, заползающих в тыл непроясненному врагу, чтобы там навредить, а так как известно, что мальчишки всегда вредят, что с них взять, – то и поёшь с отвращением, по государственной, холодной обязанности.

Черная школьная зима, вонь чернильниц-непроливаек, неприличное слово, вырезанное на парте, полы, вощенные красной мастикой, кабинет завуча, мимо которого проходишь, холодея: а вдруг выскочит и завопит, тучная, тряся багровыми щеками, полуседыми волосами, заплетенными в косицы «корзиночкой», – ужас, – всё это государство.

Стены у него коричневые, тоскливые, и одежду тоже нужно носить коричневую, чтобы не отличаться от стен. В волосы – у кого коса – надо заплетать черные или коричневые ленты, а по праздникам – белые. Праздники у них – это когда на каждом этаже музыка и пение из громкоговорителей: «Мечтать! Надо мечтать!» – поет ангелький хор провокаторов, а в классе Валентина Тимофеевна орет, стуча по столу костяшками пальцев: «Я не о том спрашивала!.. Слушать надо!.. Размечталась тут!..» Праздники – это когла государственные цветы гладиолусы засовывают в кефирные бутылки и густо  уставляют ими подножие ниши, где, укрытый от воздушной волны, создаваемой пробегающим табуном хулиганов, стоит и слепо блестит масляной краской белый Ильич. На праздники уроков меньше, но домой не отпустят: надо идти в актовый зал, где будет представление. И хорошо еще, если позволят просто сидеть на деревянных откидных стульях, прищемляющих то пальцы, то платье, – а ну как заставят выступать? И тут они обязательно унизят и отомстят. Отомстят за то, что я умею быстро читать, и не хочу читать медленно, по слогам, не хочу притворяться, что справляюсь с трудным текстом: «Тут кот. А там?» На «празднике азбуки» они заставят меня изображать букву «Р» – которую я не произношу. «Роет землю черный крот, Удобряет огород». И все будут надо мной смеяться. И толстая тетка, завуч, – не человек, а слипшиеся комья, – всегда одетая в один и тот же приличный синий чехол, тоже разинет из первого ряда свой отремонтированный, подбитый сталью рот: ха-ха-ха.

На переменах мы должны ходить парами, взявшись за руки, по кругу. Я бы хотела ходить за руку со смуглым мальчиком Даниловым, или, на худой конец, с девочкой с чудным именем Роза и с маленькими синими сережками в ушах. Но выбирать не приходится: меня спаривают с Володей, я должна держать его потную лапку, усыпанную бородавками. Мне семь лет, я страдаю. Что-то, – не знаю что, – оскорблено и бунтует во мне. Я не хочу. Государство (хотя я и не знаю этого слова) давит на меня фикусами в оконных проемах, картинами в золоченых рамах, откляченными от стены («Охотники на привале», «Богатыри на перепутье» – скопище мутных уродов, но и этих слов я не знаю). Ноги медлят и вязнут в красной, густой, государственной мастике. Свет тусклый. Володины бородавки, как сухой горох, впиваются в мою испуганную ладонь. Вдруг с криком, шумом, синим всплеском, кто-то большой накатывается на меня потной волной, хватает, отрывает от карликового, мелко-веснущатого Володи, тащит, волочит, выкрикивает, – швыряет меня на «середину»: выталкивает в особый, позорный ряд посреди зала, где стоят отпетые: двоечники, убийцы, плюющиеся через трубочку жеваной бумагой, террористы, забывшие дома тетрадь, враги рода человеческого, неподшившие воротничок. Меня! Меня!.. Меня?!

Их уже двое, потом трое; они кричат, они воздевают огромные руки, они вращают глазами, огромными как мельничные колеса, секунда – и они растерзают меня в клочья. Женщины, фурии, учительницы. Что, что, почему? Что не так?.. Сквозь клокотанье разбираю обвинение и приговор: там, сзади, на моей спине, где мне не видно, у меня в косе красная лента: мама заплела мне красную ленту вместо черной, моя мама – преступница, я – тоже, мы с мамой сокрушили основы, потрясли столпы, задумали свергнуть, подрыли, насмеялись, презрели. Ошеломленная, стою в позорном ряду с убийцами и растлителями: маленькими, испуганными, круглоглазыми от стыда и страха, но презрительно усмехающимися семилетними преступниками; приравненная к ним, низведенная до, стертая в пыль, чудовище в коричневом платьице и отглаженном фартучке. Красная позорная лента – развратная лента, женская лента – невидимо горит у меня на спине кленовым листом, бубновым тузом, огненной отметиной. Красные от крика лица склонились надо мной, рты разинуты, – сквозь лебеду десятилетий не слышу, не помню, не понимаю слов.

…Когда приходит весна, они собирают по три копейки и покупают открытки, а потом раздают их нам, раскладывая на парты: каждому по глянцевой карточке. На одной стороне карточки – восьмерка, петля, лента Мёбиуса, совершенно такая же, какую показывал папа, склеив из бумаги: смотри, вот полоска, так? а вот я ее поворачиваю, так? и соединяю концы… а теперь скажи, где наружная сторона и где внутренняя? – Я не понимаю, где; голова идет кругом. Я держу бумажную петлю в руках и пробую ее пальцем. Я беру карандаш и провожу по полоске линию: бесполезно, все равно ничего не понять, у всех вещей на свете есть наружная и внутренняя сторона, а у этой – одна, только одна, всегда одна, это какой-то обман, это неправда, так не бывает!

У государственной открытки – две простые стороны: на одной красная лента восьмерки, запрещенная, женская, преступная лента, змея, кусающая саму себя за хвост; под ней веточка мимозы, – цыганского, несуществующего в природе растения, – оно появляется раз в году, весенними вечерами, оно светит желтыми шариками в питерском сыром мраке, его приносят домой, и оно сейчас же умирает, не выдержав насилия.

На другой стороне картонки – белая, разлинованная поверхность, и на ней, под диктовку краснолицых, толстых надсмотрщиков, пристукивающих костяшками пальцев по столу, мы покорно пишем: «Дорогая мама! Желаю тебе счастья в личной жизни… успехов в труде… мирного неба над головой».

 Крупным, как тыквенные семечки, семилетним почерком я вывожу на меловой бумаге государственные, пустые слова. Чужие слова, потому что своих у меня еще нет. Ладони мои покрыты бородавками, – бородавки заразны и перебегают от школьника к школьнику, – скоро весь класс, весь «коллектив», все «дружные ребята» покроются ими, потому что все должны быть как один, потому что так говорит огромная женщина с костяшками, и женщина в синем чехле, со стальными зубами, и слепой Ильич, задыхающийся от гладиолусов, – все, все должны быть как один. На спине моей – черный бант в косе; – наверно, черный, должен быть черный, как государственная ночь, но я дергаюсь и проверяю испуганно: точно ли? Не цветет ли там, сзади, между лопаток, беззаконие и беззащитность? Не принесла ли я с собой в эту коричневую, глухую тюрьму милую домашнюю метку, милый домашний цветок на поругание и осмеяние? – но и этих слов у меня еще нет, как нет никаких слов, чтобы крикнуть – кому? – об унижении и поругании – каком? чего? – откуда я знаю!

Я подписываюсь: «Твоя дочь Таня». Я думаю без слов, я представляю, как я понесу эту страшную, государственную карточку, эту заразную бородавку в дом, маме, ни о чем не подозревающей маме, как я принесу ей эти неправильные, лживые слова, – без запаха, без поцелуя, без чувства, без невысказанной нежности, без тех снов с сердцебиением, когда она выпускает мою руку и растворяется в толпе, – а я беззвучно кричу ей вслед, – я принесу и поднесу эту страшную, бородавчатую, мертвую карточку, и она испуганно уставится на красную восьмерку со стальными государственными зубами… я заражу дом, и мертвая мимоза бородавками расползется по маминым рукам.

…Я иду домой, проходными дворами, мимо почерневших и осевших сугробов, и по Кировскому проспекту, освещенному негаснущей, весенней, желтой зарей, и через мостик, и мимо цыганок, темными тенями стоящих на перекрестках, в сгущающихся сумерках; я не вижу, что они делают, не вижу, что у них в руках, – только запах, – райский, желтый, южный, – веет мне вслед; – мамин запах, мой запах, ничей, свободный, женский, весенний, вечный, невыразимый, без слов.

Я подхожу к дому, высящемуся надо мной серой громадой: окна уже зажглись, хлопья вечерней музыки валятся из форточек, небо охвачено желтым пожаром, смутное чувство томит, и я не знаю, что с ним делать. Я не знаю, что делать с собой, и кто я, и что мне надо думать, и какие бывают слова, и за что наказывают человека, и что ему можно, и что ему нельзя.

В моем ранце – мертвая карточка, чумной билет; мне велели передать его дальше, но почему-то я не хочу, но надо, но я не хочу, но они ждут, но я не хочу. Стая женщин с криком и стуком навалились на меня, стучат в моем мозгу, давят и пихают: передай, передай, пусть она тоже… как мы… И ты тоже… и все… и каждый… никто не уйдет… Желтое небо на влажном западе изнутри наливается тьмой, сгущается, створаживается, горит, не угасая. Что я должна думать? Что? Я сажусь на твердую скамейку, – холод через рейтузы, маленькие боты в почерневшем снегу, ранец комком у ног. Я опускаю голову к коленям, я быстро и коротко плачу, а потом подбираю ранец, подбираю себя, прерывисто вздыхаю, вытираю варежкой лицо и, решившись, шагаю в кошачью тьму парадной.       

 

 

 

 

 

                                  ИЗБЯНОЕ ЭХО

 

Выдержки из «Утра России», «Светограда»… Из писем:

«Пусть в Вашей “Избе” собираются самые талантливые авторы и сохраняют тепло и свет литературного очага!»

                   Елена Александренко, с.Буссевка Примор.края

«Журнал “И-Ч” хорош во всех отношениях. Соблюдена объективность. Мо-лод-цы! С Новым годом всех, истинно делающих литературу!»

                   Евгений Лебков, п.Углекаменск Примор. края

 

 

      

 

 

 

 

 

 

 

          ВСЕМ ПИШУЩИМ

 

Просьба моя состоит в следующем: берегите наш язык, наш прекрасный русский язык, этот клад, это достояние, переданное нам нашими предшественниками, в челе которых блистает Пушкин! Обращайтесь почтительно с этим могущественным орудием; в руках умелых оно в состоянии совершать чудеса! Даже тем, которым не по вкусу «философские отвлеченности» и «поэтические нежности», людям практическим, в глазах которых язык не что иное, как средство к выражению мысли, как простой рычаг, – даже им скажу я: уважайте по крайней мере законы механики, извлекайте из каждой вещи всю возможную пользу!

 

            И.С.Тургенев, «Литературные и житейские воспоминания»,

                                                  1868 – 1869 

 

 

 

  Д В Е   Т А Т У И Р О В К И

                         Открытое письмо президенту Путину

 

Письмо это композитное: небольшое предисловие редактора и фрагмент документальной повести военного летчика, участника войны в Афганистане Александра Игумнова. Задача письма – не разжалобить главу государства или, допустим, дать пищу его уму, нет. Скорее это – для души пища, для закаленной, многоопытной души…

Итак, предисловие.

Однажды во время загранплавания мне довелось увидеть редкую наколку на груди американского солдата-ветерана:

                        REMEMBER PEARL HARBOR !

                            ПОМНИ ПЕРЛ-ХАРБОР!

Говорят, камчатский рыбак, побывавший в заложниках на Дубровке в октябре 2002-го, сделал похожую татуировку:

                               ПОМНИ НОРД-ОСТ!

Вся Чечня и пол-России могли бы сделать то же самое. Причем, отнюдь не только по той причине, какая подвигнула американца. И вообще, можно сказать, не по причине, а скорее в знак протеста. Об этом невольно задумаешься, читая повесть Игумнова…

 

                                                                              Александр ИГУМНОВ

 

            ПОВЕСТЬ О МАЛЕНЬКОМ ЧЕЛОВЕКЕ

                                 (фрагмент)

 

Он понизил голос и доверительно заявил:

- Батяня в Забайкалье служит, полковник. Мой счет открыт на него. Сам понимаешь – так надежнее. А я в офицеры не вышел, в деда пошел, картежный шулер он был, меня из училища и выгнали. Отец спас от дисбата, в школу прапоров устроил. Летуны все офицеры, сам знаешь, если срочную в Афгане служил. У отца телефон есть, но дозвониться – как до Луны – забытый Богом гарнизон. Ребята сказали, выкуп двадцать штук стоит. Нет проблем. Давай немедленно ручку, бумагу. Через пару недель у тебя в кармане деньги, а я опять на складе муку вешаю. Тебе хорошо, и мне неплохо. Убить-то всегда успеешь. Вся власть в твоих руках, не вижу я, что ли, какой ты крутой мужик?

Услышав об отце-полковнике, Костолом переглянулся с Хасаном, с удивлением уставился в рот пленника, который, назвавшись сыном офицера, сам предложил за себя выкуп и назначил срок. В практике бойцов свободной Ичкерии такого еще не было. Главарь хорошо понимал, что бардак в стране – явление временное. Сколотить бабки и рвануть на “прогнивший” Запад, пожить в свое удовольствие – вот и вся его идеология. Захотелось поверить этому болтливому прапору, чем черт не шутит? Возраст солидный, глаза блудливые – видно, плут. Так теперь только таким шелудивым псам на Руси хорошо живется. В Афгане повидал это быдло, солдатские подштанники врагу продавали, не говоря уж о топливе и патронах.

- Ты, вороватая проститутка! Если батя твой полковник… Решим миром. Мне деньги, а ты хапай дальше, хоть в самом Кремле. Нет мобильника, говоришь? Бог придумал Сочи, а черт Могочи. Бывал там, в диких степях Забайкалья, золото мыл. Ладно, живи пока, гони адрес. Вставай, что как поросенок лежишь, в штаны наложил?

Он заливисто хохотнул, обнажив вереницу гнилых зубов, довольный собственной шуткой,погрозил пальцем улыбающемуся в ответ окровавленным лицом прапорщику и съязвил:

- Долго живет тот, кто смеется последним. Понял, говно?

- Понял, отчего не понять, товарищ начальник. Или как величать вас изволите?

- Тамбовский волк тебе товарищ, а для тебя я господин начальник, а ты вша вонючая. Повтори.

- Значит, так. Я – вша вонючая и колючая, а ты, прошу прощения, вы – господин начальник Ичкерии, всей Европы и мира.

- Веселись, веселись пока… Только и тебе сегодня жребий тянуть придется. Ладно, хватит болтать. Хасан, возьми у него координаты и выводи сопляков на свежий воздух. Пошуткуем сегодня, ох как пошуткуем. Шутя и подохнет кое-кто…

Николай сам себе был противен за низкий подхалимаж. И вновь внутренний голос ему подсказывал, что, играя пьесу под названием «Я у мамы дурачок», он попал в точку. С волками жить – по-волчьи выть, иначе загрызут и папа полковник не спасет. Теперь оставалось отмежеваться от холодного взгляда проницательных глаз Хасана. Без хохмы, четко и без запинки он отчеканил первый пришедший в голову пятизначный номер. Назвал код города своего друга Сергея Звягинцева, с которым иногда созванивался. Хасан неторопливо записал очередной блеф Николая, покусал конец шариковой ручки, исподлобья свербанул хищным залитое кровью лицо прапорщика и мягко выдавил из себя:

- А мать, твоя мать кем работает? Может быть, директором банка, где счет?

«Слабак ты еще, сволочь, – усмехнулся Николай. – На мякине меня не проведешь, мы теперь учены-проучены, зубки и поберечь надо, покусаюсь еще». Все же смастерил скорбную физиономию и сказал, как отрезал:

- Умерла от рака. Домохозяйкой была, царство ей небесное.

Мать он похоронил бесповоротно еще ночью. Лишние свидетели – лишние проколы. Можно и деревню назвать, где могилка. Например, в Бурятии, мол, там батя служил, иди проверь, если такой смелый. Хасан дернул узкими плечиками, покивал плешивой головой и молча укзал рукой на выход. Тихим, вкрадчивым голосом, отк которого вновь стало потеть тело Николая, обронил:

- Выходите на дневную проверку. Вчера вас предупредили? Выкупа нет, срок истек, тянуть спички будем.

Пленников вывели на широкий двор, обнесенный сплошным кирпичным забором, провели в глубь зеленого сада, приказали построиться в одну шеренгу вдоль задней ограды, воткнули в помятую траву перед каждой жертвой штыковую лопату.

- Копайте, – выдавил сквозь зубы Хасан. – В полный рост окапывайтесь, нищета русская. Нет денег – мы вам по спичке бесплатно предоставим, кому повезет, а кому и кол в задницу войдет.

 

Лишнее болтать – себе дороже. Наученный горкьим опытом, прапорщик молча рыл мягкую землю, с ужасом представляя, как он извивается всем телом в сильных руках мучителей, которые грубо раздвигают его ягодицы, вводят острие ствола дерева в задний проход и с чудовищным хохотом осаживают туловище вниз. У Николая закатываются глза от боли, он мочится в штаны, пронзительно кричит, трепещется, как окунь, попавший на рыболовный крючок. Но дергаться бесполезно, как крючок, проглоченный рыбой, так и кол пробивает дорогу в толстой кишке и холодит желудок. Он действительно почувствовал рвотные позывы, боль в животе.

«Только не меня, только не меня», – слова, сказанные Борькой-снайпером, обожгли мозг. Хотелось увидеть отсутствующего Костолома. Хасан отсебятину отмочит, ведь сказал главарь: живи! А вдруг этому жвиодеру его приказ не указ?

А ребята рядом копали и копали, уйдя мыслями в только им ведомые дали. Николай вспомнил зубной кабинет. Ноющий зуб не располагал к доброте и милости. Каждый больной думал о своей беде и боли, как сейчас и он, прпаорщик Загибин, остался, как Борька-снайпер, с единственной животной мыслью в голове о собственном спасении. С каждым махом лопаты его взгляд уныло провожал порцию земли, ухлдящей из углубляющейся ямы. Хотелось копать без конца, до светопреставления, до неожиданного бомбово-штурмового удара авиации, всепожирающего разрыва снарядов ракетных установок, тогда все кончится одним разом. Без мучений и трепета хищного окуня, проглотившего наживку и застрявшего на острие крючка. Его пугал следующий этап психологической пытки-жеребьевки, неумолимо приближающий физические мучения. Всем здравым людям присуще чувство страха и надежды, даже когда голова летит с плеч. И последний шорох восприятия мира навсегда останется тайной, неведомой живущим на земле.

Николай был уверен, что подобные мысли блуждают в мозгах молодых солдат, приехавших на войну, как на детскую игру, повзрослевших в короткий миг, ставших мужиками, с которых и спрос по единым меркам, которые отмеряет каждому война. А такому как Витька, который после неудачной попытки самоубийства три дня подряд громко хохотал, кружил по подвалу, хлопая ладонями по голым бедрам, нес разную чушь, уже все было до лампочки. Для него все, что случилось с ним, было ужасное кино, а он – случайный зритель. Скоро «ужастик» кончится, и Витька погрустит по бедным русским пацанам, по дури командиров, по попавшим в чеченский плен, выпьет рюмку водки за упокой страдальцев и рванет на дискотеку. Ох и закрутится, завертится он в обнимку с крутобедрыми, намалеванными девчонками, совсем забыв солдат, далекую Чечню и себя в роли пленника.

«И правда, вся страна у нас в смертельном хороводе, и всем плевать на чужие беды и огорчения. Но и к пьянице приходит протрезвление. Лучше раньше, чем на краю могилы, когда ты не зритель, а главный герой драмы, – думал прапорщик Загибин, с искренней жалостью поглядывая на потерявшего рассудок Витьку. – Может, и легче быть сумасшедшим пленником? Блаженные живут в другом мире и не понимают, почему их бьют и делают больно. Они умерли как обыкновенные люди и бессмертны в своем сумасшествии. Во все века, во всех войнах к душевнобольным был особый подход. Их не убивали – жалели, отпускали на волю. Но только не здесь, в чеченской бойне, где нет жалости христианской и святости мусульманской. Все поставлено на «их величества» деревянный рубль и зеленый доллар, будь они прокляты!»

Николай был взрослее и здоровее этих бедных ребятишек-солдат и первым закончил копать страшную яму размером в человеческий рост. Стоял, облокотившись на черенок лопаты, и вдруг вспомнил погибшую девочку. Тогда их вертолет после массированной бомбежки приземлился возле сожженного, разбитого снарядами села и высадил десант для зачистки местности. Николай схватил автомат, выпрыгнул из «вертушки» и побежал за десантурой. Какая-то необъяснимая сила тянула его поучаствовать в рукопашном бою. Но «рукопашки» не получилось: все враги были мертвы или успели сбежать. И тут на краю селения, из-под руин разбитого дома, выползла девочка лет шести, встала на ножки и побежала в сторону зеленого поля, утыканного минами-ловушками. Что это была девочка, а не мальчик, – не было сомнения. В грязном, мятом платьице, со светлыми кудряшками на плечах, она крепко прижимала к груди измазанную черной копотью куклу. Николай очарованно смотрел на это невинное создание, появившееся среди смерти и хаоса как предвестник вечности жизни на земле. Поздно заметив, что ребенок переступил роковую черту минных ловушек, он громко закричал, замахал автоматом, пытаясь остановить ее. Успел обрадоваться, увидев, как девочка замерла на месте и стала внимательно разглядывать его. Он навсегда запомнил сверкающий черный жемчуг ее прекрасных глаз, которые оживились при виде прыгающего, кричащего клоуна-дяди. Может быть, она вспомнила цирк? Но что-то доброе и веселое показалось ей в облике Николая. Она убаюкала куклу на елвой руке, чмокнула в кончик носа, счастливо захлопала в ладошки. Радостно щебеча, мурлыкая, как избалованный хозяином котенок, сделала несколько малюченьких шажочков навстречу интересному дяденьке. И тут раздался взрыв, отбросив куклу к ногам упавшего прапорщика. Девочки не стало, она исчезла, как сон, как добрый ангел, пытавшийся остановить эту бойню. Просто люди не поняли Божий знак.

Николай тогда вусмерть напился спирту и по пьянке расстрелял куклу в пух и прах, сам не понимая, что творит. Может быть, выпускал из себя злого джинна, прогонял беса, вселившегося в душу в начале войны? О кукле он долго жалел и больше никогда не пыталмя поучаствовать в каких-либо зачистках. Ему с избытком хватило и той девчонки с жемчужными глазами. Не за ее ли смерть, свои или чужие грехи держит теперь он ответ?

Его размышления прервал толчок в спину. Николай потерял равновесие и упал на дно выкопанной ямы. Над ним стоял Хасан, держа в руках его лопату.

- Вставай прямо, пример салажатам показывай. Головушку над землей, чуть-чуть шеечку подними, а теперь туловище закопаем и утрамбуем. Вот и готов покойник номер один. Все видели? На первый-второй рассчитайсь! Первый закапывает второго и так далее.

 

Всех пленников зарыли стоймя в ямах, как в фильме «Белое солнце пустыни». Только перед глазами ребят были не бескрайние желтые пески, не яркое солнце пекло головы, а толпа пьяных, танцующих лезгинку «чеченов» и хмурое, пасмурное небо, из которого моросил мелкий дождь. Его капли падали на короткие волосы Николая, стекали по лбу и ресницам в широко открытые, слезящиеся глаза. Тонкими, щекочущими щеки ниточками тянулись к подбородку и прятались в рыжей щетинистой бородке. Плакало, рыдало небо, и страшно было осознавать, что это не сон, а явь, и скоро наступит конец спектакля. В накинутой на плечи куртке появился сам Костолом и двинул речь:

- Будете тянуть спички зубами. Коротка спичка – башке каюк. А как бы вы хотели, суки московские? Выкуп родные не шлют, начальство вас кинуло, денег им для своих защитничков жалко. Надо было их стрелять, а не шкурные интересы богачей в свободной Ичкерии охранять. Головой не думали? Вот теперь ею и ответите. Каждый третий на тот свет отправится. Авдей, держи спички, ты теперь правоверный мусульманин, исправляй свои христианские грехи во славу Аллаха.

Дико, невероятно, нелепо выглядела подготовка казни русских солдат в собственной стране. И откуда взялось это русско-таджикско-грузинско-чеченско-арабское отребье? Кто виноват и когда ответит за бандитскую поножовщину в бывшей Великой стране? – горькие вопросы без ответа блуждали в голове Николая.

О многом успел подумать вчерашний прожигатель жизни прапорщик Загибин, неожиданно попав в чеченский плен. Одни сутки изменили его мировоззрение. Теперь он будет ценить каждый цветок, дерево, муравья, прожитый и грядущий день. Никогда не пойдет воевать со своим народом, какой бы национальности он ни был. И в Чечне можно было решить все по-другому. В зародыше отрубить гадюке голову, не дать твари плодить себе подобных хасанов, костоломов, авдеев. Все эти убийцы, упивающиеся властью, изгаляющиеся над беззащитными пленными, – это еще не народ. Николай вспомнил умное, растерянное лицо ветерана-чеченца, который только вчера подтвердил его мысли. Всему приходит черед, ничто не проходит бесследно. Как добро – так и зло. Как в тумане, впервые увидел глупую рожу Авдея с коробкой спичек в руках. Успел заметить, что одет он в помятую «зеленку», с налипшей грязью кирзовые сапоги, без головного убора, с отросшими, нечесаными волосами и порослью тонких усов под хлюпающим от сильного насморка носом.

- Высморкайся, щенок, – выдавил Николай, наугад выдернул спичку и выплюнул ее в лицо предателя. Он так никогда и не узнал, какая была спичка – короткая или длинная.        

Вторым тянул жребий Борька-снайпер. Суетясь и хихикая, Авдей сунул кулак со спичками в Борькины зубы. Снайпер, глотая и давясь слезами, мокрыми губами, откинув голову назад, осторожно потянул одну из спичек. Заставил себя опустить взгляд ниже опухшего, грязного носа, где маячил призрачный шанс на жизнь. Борькины глаза засветились радостным блеском при виде целой спички. Он довольно прокашлялся, сомкнул ресницы и уронил голову на грудь, потеряв от нервного напряжения сознание. Кому жить, а кому умереть – зависело от капризного решения одного человека, остальное было игрой, жестоким издевательством над беззащитными жертвами. Костолом делил пленников на перспективных и неперспективных. Борька-снайпер верно объяснил Николаю внутреннюю суть этого бандита. Костолом чувствовал в себе прилив сил. Вседозволенность будоражила кровь, хотелось самому схватить нож и кромсать торчащие из земли головы пленников. Но ему нравилась роль вершителя судеб, он хотел быть повелителем. Авдея, которого прежде звали Андреем, он и решил сделать исполнителем своей воли. Русский режет русских – разве это не смешно?

- Авдей, – позвал Костолом сопливого предателя, который под улюлюканье «чеченов» носился среди деревьев и резкими взмахами зубчатого ножа отрубал нижние ветки. – Рубишь, как топором, а ты по горизонтали, по шее лезвие веди с протягом на себя. Головы должны аккуратно падать, носом в сторону хозяина. Понял, дурак рязанский? Начнешь с голубоглазого, и каждую третью голову. Хасан, помоги ему. Какой с идиота спрос?

Борька-снайпер пришел в сознание и ясными синими глазами спокойно смотрел на Костолома, который только секунду назад решил его судьбу. Он даже не обратил внимания на хлюпающего носом Авдея, с ножом в руках присевшего на корточки за его затылком. Никто не подсказал Борьке о последней смертельной опасности в этой войне. Он умер мгновенно, с детской наивностью в открытых глазах, умиротворенный, усталый, освобожденный спичечной надеждой от животного страха. Его душа унеслась на небо, не успев проклясть никого в этом паскудном мире. Но еще работало сердце. Оно вытолкнуло последнюю ровную струйку дымящейся крови вверх и, не найдя привыычной точки обратного хода, сбилось с ритма, застучало неровно и настойчиво, сокращаясь, посылая тревожные сигналы в пустоту. Сжимаясь быстро-быстро и не найдя соединяющего сосуда шеи и головы, сердце выстрелило якрим фонтанчиком и захлебнулось в своем кровавом месиве… Брызги кровяных сгустков попали на лицо Витьки-вешанного, который, напугавшись, захныкал во все горло. Авдей, круживший в каком-то сумасшедшем танце, остановился, высморкался на его голову, зло ощерился. Неожиданно схватил Витьку за нос и рванул вверх, воткнул нож прямо ему в рот, двинул руку вниз и одним махом разрезал челюсть, шею, грудную клетку, вогнав половину зубчатого лезвия в землю. Такого зверства еще не видели и сами  «чечены». Хасан оттолкнул обезумевшего живодера от страдающего в страшных судорогах умалишенного мученика, выхватил из-за пояса пистолет и разрядил всю обойму в то, что осталось от рядовго мотострелкового полка Виктора Зайцева. Тут же простучало несколько очередей из автомата в руках Костолома. Он по собственному усмотрению решил судьбу еще пятерых пленников, перевыполнив свой чудовищный план. Хотел покончить с придурком Авдеем, нарушившим его приказ, но вспомнил о предстоящей грязной работе, опустил автомат и рявкнул:

- Всё, шабаш. Авдей, тебе последнее предупреждение. Не этого дурака была очередь, ты мне весь план спутал. Бери лопату и закопай мертвяков. Этих в подвал. Если выкупа не будет, через неделю повторим. Мотайте себе на ус, заочники-покойники.

Больше ничего не запомнилось Николаю Загибину в тот день. Но и этого было достаточно, чтобы помнить всю жизнь. Теперь он разгадал дьявольские шутки Костолома и знал, что если и умрет, то одним из последних. Главное – молчать и не дразнить гусей. Выжить, надо выжить во что бы то ни стало!

Через неделю их снова вывели во двор, провели в сад, заставили вкопать приготовленные суковатые столбы в залитые дождевой водой свободные от трупов ямы. Полупьяный Авдей, как всегда гримасничая и шмыгая носом, привязал восьмерых оставшихся в живых смертников. Теперь Костолом придумал другую игру.

- Четверых я приговорил. Кто пикнет – вне очереди отойдет в мир иной. Нет денег – нет жизни. Приготовились! Равняйсь! Прапорщик, башку вправо, видеть грудь четвертого покойника. Смирно! Хасан, приступай во славу Аллаха.

Все приходит с опытом. В случае с прапорщиком Загибиным – в прямом смысле, на собственной шкуре. Ледяной взгляд, блестящие зрачки глаз Хасана прошибают в пот, вызывают тряску в коленях, дрожь в руках, заставляют учащенно биться сердце. Страшно.

Не смотри в холодные глаза, не трави волка, не зли змею или бей первым смертным боем, как бешеную собаку, изувера с ледяным взглядом в человеческом обличье. Вот что понял Николай, когда нож, брошенный ловкой рукой спокойного и равнодушного Хасана, воткнулся возле левого уха в дерево. Главный помощник Костолома подходил на семь-восемь шагов, втыкал впереди себя десяток ножей, брал по одному в руки и, усмехнувшись, швырял в жертву. Кому быть покойником – загодя решал Костолом, а когда и как прикончить приговоренного – Хасан. Радостно и сладостно было для него ощущение животного страха, который возникал у пленных в его пристуствии. Лезвия ножей, рассекая воздух, вонзались в стволы деревьев в минимальной близости от невольно вздрагивающих мучеников. Толпа "чеченов" на поляне выражала свой восторг выкриками, пьяным смехом и клацаньем затворов автоматов. Когда один из ножей, брошенных Хасаном, неожиданно определял жертву и по рукоятку входил в глаз, нос, грудь, взрыву восторга не было предела. Пир во время чумы, танец древних дикарей, ужин кровожадных людоедов, сборище идиотов, только не людей, кривлялось, визжало и дрыгалось в тот день в старом заброшенном саду. Убийство происходило быстро, в реальном времени, но бесконечно долго для пленников.

Человек привыкает ко всему, в этом его радость и беда. Усталость, привычка к пыткам, равнодушие, безразличие подавляли чувство страха, и кто-то из них уже желал скорее умереть, освободиться от проклятого кошмара. И все же тлели искорки надежды на выбор Костолома в твою пользу, слабая мечта выжить. Пленники висели на веревках и гордо молчали. В своем последнем бою не унижались перед товарищами и не молили палачей о милости. Лишь восемнадцатилетний пацаненок-первогодок из-под Казани, которого все звали Санечкой, не выдержал боли от удара ножом в печень, хватил открытым ртом воздух, как рыба, попавшая в сеть, харкая кровью, он хрипло стонал:

- Сволочи, Боже, мама, больно, пристрелите, убейте меня!

Хасан выстрелил из пистолета, добил его в кудрявую голову и прочитал короткую молитву. И в случае с Витькой-повешенным, и сейчас он искренне считал, что освобождает мир от христианской скверны, своим актом великодушия очищается перед Аллахом, помогая неверным без лишних мучений отправиться на суд Божий.

 

У многих в бывшей могучей и дружной стране при развале державы мозговые клетки перевернулись шиворот-навыворот. Изменились меры ценностей, понятия добра и зла. Появились новые или давно забытые старые догмы, оправдывающие убийство, воровство, предательство. Прописные истины Корана и Библии, религиозная наука о Жизни, Смерти и Вечности подшлифовались в низкое, низменное, богохульное течение, где «сатана» в облике Костолома захотел управлять Человечеством. «Кто победит в этой борьбе, сказать трудно», – горько рассуждал Николай Загибин, закрыв глаза и повиснув грудью на жесткой бельевой веревке, касаясь щекой лезвия ножа, воткнутого Хасаном.

Рыдающий крик сержанта Кости, с которым после гибели Борьки-снайпера подружился Николай, вывел его из оцепенения. Заминка с умерщвлением Санечки подвела сержанта к роковой черте, его нервы сдали. Забыв о словах Костолома, приказавшего всем мученикам молчать, сержант, широко открыв рот, выл, выл, выл… В холодных, зеленоватых глазах Хасана пробежали озорные искорки. Вытащив красное лезвие ножа из тела Санечки, прихрамывая, отступив несколько шагов назад, он повернулся, неторопливо прицелился и, хищно взвизгнув, пустил орудие убийства в сержанта. Вновь сверкнула сталь в лучах заходящего солнца, и нож по самую рукоятку вошел в открытую глотку пленника, разрезал шейные позвонки и вонзился в сырой деревянный столб. Яркие брызги хлынули из полости рта по подбородку Кости, он поперхнулся, пытаясь вытолкнуть из глотки инородное тело, и задохнулся в кровавом потоке, безжизненно закатил зрачки. Потянулся носками ботинок вверх, по телу пробежали судороги, ноги подкосились в коленях. Протяжно вздохнув всей грудью, Костик умер.

Николай заметил, как побледневший от бешенства Костолом вытащил из-за пояса пистолет, передернул затвор:

- Приказывал не кричать. Хасан, этого нельзя было мочить, его родные выкуп собрали, я тебе говорил. Мне теперь что матери показывать? Может, твой труп?

Он с размаху ударил помощника рукояткой пистолета. Хасан упал на землю и, не оглядываясь на разгневанного хоязина, на четвереньках пополз в толпу замерших в молчании товарищей. Они шарахнулись в разные стороны, с опаской поглядывая на главаря, который уже взахлеб истерически орал на соратников:   

- Не сметь, не сметь без приказа, всех порешу. Моя воля – это воля Аллаха! Слышали все? Аллаха, Аллаха!

Двое «чеченов» осторожно схватили его за руки и повели обмякшего, дергающего головой главаря внутрь помещения. Султан шепнул побледневшему, испуганному Хасану:

- Уйди с глаз, пусть успокоится. Займись мертвяками.

«Психи ненормальные», – безутешный, окончательный выод сделал Николай, проваливаясь в тревожный, кошмарный сон. Утром его разбудил тоскливый голос поджарого, широкого в кости, как подозревал Николай, офицера или прапорщика, Жоры-молчуна.

- Всё, братцы, больше не могу в молчанку играть. Трое нас осталось, пора и покаяться. Ты молодец, не сдал меня, – благодарно толкнул он в бок сверхсрочника по прозвищу Генка-толстяк. – Никто не сдрейфил из ребят, царство им небесное. Больше быдлом быть не могу. Мы постарше пацанов, сочинили себе биографии, за счет них живем. Чувствую, и наш час пробил. Совсем крыши у «чеченов» поехали, терпение лопнуло, не будут они наши липовые выкупы ждать. Все мы, ребята, из пролетариев, кто с деньгами – те в тылу служат. Дураку понятно. У одного Костика отец богатенький был. Не захотел Костька от армии отмазаться, прибыл на войну, мечтал быть настоящим Мужиком – стал покойником. Папа его, козел вонючий, резину тянул, жадничал. Ладно, проехали. Я надеялся на обмен, но этим волкам только «зелень» подавай. На штабных генералов и кремлевских правителей надежды нет. Им бы позубоскалить, с гуманитаркой приехать, фильмик про свой геройский подвиг снять. Отсюда вывод: кончать надо. Нам троим теперь в подвале развернуться можно, места много. Тебе, прапорщик, скажу, кто я и как в плен попал. Генка –ой шофер. Под минометный обстрел угодили. Обидно, что свои стреляли, когда пехота в атаку пошла. Меня контузило. Только очухался. Генка меня спас, переодел в хэбушку, сапоги напялил, и стал я рядовым Красной Армии. Мой план такой…

Не успел он договорить, как со скрипом лязгнули стальные запоры двери и в подвал ворвалась пьяная компания головорезов. С яростными лицами они навалились на Жору и стали пинать его ногами. Еле стоящий на ногах Хасан вертел в руках кривой нож и торжествовал:

- Поймали спецназовца, поймали! Мама сдала, молодец, мама, дура мама, резать будем сына, как барана.

Вдруг в ноги Хасана с криком «Не бейте командира, не бейте командира!» вцепился Генка-толстяк, повалил хилое тело врага на пол, выхватил из его рук нож и воткнул лезвие в плоский живот мучителя номер два. Оставив Хасана, он бросился в клубок человеческих тел на помощь Жоре, не отстал от него и Николай. Неизвестно, чем бы кончилась драка, если бы на шум не прибыл сам Костолом. Первым делом он ударил рукояткой пистолета прапорщика в затылок, но тут же согнулся пополам сам, получив боксерский удар в солнечное сплетение. Жора пришел в себя от неожиданного нападения, помогли и Генка с Николаем. Его ноги и руки мелькали в воздухе, точно попадая в цель.

- Ребята, за мной! – крикнул он, пробив себе дорогу к двери и скрываясь за ней.

Генка не успел выскочить из подвала. Пуля из пистолета главаря догнала его в дверном проеме. Он упал на пол, загородив дорогу «чеченам». Пока толстяка оттащили в сторону и выскочили на улицу, Жоры и след простыл. Вновь спас командира Генка, ценою своей жизни.

Намного позже узнает Николай Загибин подробности героической смерти Генки-толстяка и удачного побега Жоры. Будет вдвойне ненавидеть Костолома, вырубившего его рукояткой пистолета в драке, не позволившего распорядиться ему собственной жизнью. В подвале теперь Николай остался один.

В тот же день вечером прапорщику пришлось пройти последнее жестокое испытание. Костолом был хмур и немногословен:

- Надоел ты мне до чертиков, прапорщик… Не выходит на связь твой полковник. Придумал красивую сказку? Молчишь? Ладно, с тобой будем шутить по-честному, в офицерскую русскую рулетку. В барабане половина патронов, можешь проверить. Повезет – будешь жить, даю слово. Папаше напишешь письмо, раз, говоришь, не врешь. Султан, засунь ему ствол в пасть и держи его руку крепче, ненароком палить начнет. Хватит с нас глупостей Хасана.

«Подох трухляк – одной гнидой на свете меньше стало. Погодите, Жора парень что надо, отомстит за ребят и за меня, – подумал Николай, крутнув пальцем барабан револьвера. С иронией вспомнил свою теорию о смерти. Стало смешно до слез от пустопорожних размышлений чужого и далекого Николая Загибина, жившего давным-давно в другом мире. – Эх, фамилия, фамилия! Загиба ты, Загиба. Вот и пробил твой час загнуться по-настоящему. Устал я от такой собачьей жизни. От теории перейдем к практике. Там, на Небе, разберутся: умно или глупо я умер», – усмехнулся он, облизнув ссохшимся языком прохладную сталь ствола револьвера.

- Смеется, козел, – удивился Султан, пытаясь разгадать секрет последних мыслей смертника. – Крыша поехала, испытатель? Какие-то вы, русские, чокнутые, пофигисты. Молча дохнете. А за что? Ты хоть скажи, прапорщик. Не знаешь? У нас есть идея, а у вас хрен на постном масле. Во имя чего подыхаешь? Хотел бы я знать…

Не слушал «чечена» Николай, не искал, а скорее не знал ответа. Теперь ему проблемы дипломатов, правителей всех мастей до лампочки, – разбирайтесь, дьяволы, сами, а меня увольте. Как вы надоели мне, проститутки в штанах, хоть сейчас не лезьте в душу. Зло взглянул он в глаза Султана, отодвинул его ладонь с шершавой рукоятки револьвера, решительно ухватился за нее, нащупал и быстро нажал на спусковой крючок. Раздался сухой щелчок, Султан выхватил револьвер из его ослабевшей ладони, уважительно толкнул на соломенную подстилку.

- Торопишься в ад? А ты везучий и смелый, какой-то ангел тебя оберегает. Садись, пиши письмо отцу. Мы подождем, может, старая сука соберет выкуп. Три раза ты смерть обошел. Я бы тебя помиловал, честное слово.

Костолом бросил быстрый взгляд на красивое лицо Султана, махнул рукой и молча покинул подвал.

Султану, заменившему убитого Генкой-толстяком Хасана, было лет тридцать. Он единственный из «чеченов» не боялся гнева главаря, не участвовал в пытках и имел собственное мнение по каждому вопросу. Костолом с ним считался. Перед уходом Султан нагнулся к Николаю:

- Пиши письмо аккуратнее, как говорят у вас, на деревню дедушке. Только не отказывайся от отца-полковника, гни свою линию. Я постараюсь организовать обмен. Аллах не хочет твоей смерти, такова его воля. Терпи и моли своего Христа о спасении.

Спутав день с ночью, Николай сидел еще с неделю в жутком одиночестве. Наконец ранним осенним утром его вывели из провонявшего дерьмом подвала на свежий воздух. Султан пояснил:

- Решили тебя в горы отправить, будешь ферму строить. Рабом не хочешь быть? Лучше рабом, чем покойником. Наши на фронте с твоими воюют. С трудом уговорил заложником тебя оставить, вдруг кто-то из своих в плен к вам попадет…      

 

 

 

                     Т Р И У М Ф А Л Ь Н А Я   А Р К А

                                       Социокультурный проект

 

Образ Владивостока в современной России ассоциируется прежде всего с политическими скандалами и энергетическими кризисами. Восприятие это существует как в центре, так и в сознании жителей города. Вместе с тем, город с самого начала своего существования был исполнен символичности собственного значения. Будучи основан как военный пост, он впоследствии стал военным портом, затем – морской крепостью первого класса и одновременно городом со всеми присущими атрибутами самоуправления и мощным предпринимательским сословием как основным субъектом саморазвития. О виднейших представителях этого сословия вы прочтете ниже, в автобиографическом эссе Дмитрия Старцева.

Владивосток умел привлекать к себе как россиян, так и жителей соседних государств. Главной привлекательной чертой его была вполне достижимая возможность личной самореализации энергичного человека, потому-то сюда и стремились прежде всего с целью разбогатеть, создать собственное дело, стать равным среди сильных. Приезжавшие сюда с начала 1890-х японцы оценивали Владивосток как город больших возможностей и, следуя примеру своего соотечественника Сугиуры, ставили перед собой одну задачу: достичь здесь того, чего они никогда не смогли бы достичь на родине. За несколько лет они практически полностью захватили рынок городского бытового обслуживания. То же самое относится и к другим иностранцам.

Визит наследника российского престола в 1891 году имел огромное влияние на настроения местных жителей. Даже либеральная газета отмечала: «Событие это – одно из благотворнейших в истории Сибири с момента ее покорения… ибо приезд царского сына заставит ее встрепенуться от вековечной дремы… Будущий царь земли русской сам, воочию увидит, чего краю не достает и что для него надо сделать».

Встречать цесаревича решили максимально торжественно. Городская управа заказала в Москве специальное серебряное блюдо с солонкой для поднесения Николаю Александровичу «хлеба-соли». Блюдо обошлось в 1006 рублей и было выставлено в магазине Кунста и Альберса «для обозрения горожан». Еще 6000 рублей было ассигновано на строительство арки. В ходе общественного обсуждения проект строительства был перенесен с центральной улицы фактически на пристань. «Цесаревич вступит в город  моряком, после кругосветного плаванья… И, ступив на берег, сможет поблагодарить Провидение, охраняющее всех плавающих и путешествующих… Не триумф победителя, не лавры героя ожидают его во Владивостоке, но теплое чувство радости по случаю его благополучного прибытия». Стоит напомнить, что цесаревич прибывал из Японии, где самурай чуть не раскроил ему голову саблей из своеобразных патриотических чувств.

Итак, после общественных дебатов, восторжествовал проект арки, напоминающей ворота с часовней для иконы – иконы, конечно, покровителя мореплавателей Николая Чудотворца. Арка и была построена так, чтобы цесаревич, сойдя с корабля на адмиральскую пристань, вошел в город, помолясь своему святому.

Через 110 лет, в июле 2001 года, местный предприниматель Александр Ермолаев создал инициативную группу из студентов и творческой интеллигенции нашего города для разработки и реализации проекта восстановления Триумфальной арки. Епископ Владивостокский и Приморский Вениамин дал свое благословение на эти труды. Авторский коллектив под руководством проф.Валерия Моора разработал проект. Мэрия выделила участок под строительство арки точно на ее прежнем месте. Финансирование всех работ взял на себя Александр Ермолаев. И работа закипела.

Всякому кипению, однако, сопутствуют шум, пузыри и пена. Строители применяют очень дорогие технологии. К примеру, римскую технологию кладки арочных сводов. На них пошло около 40 тонн металла. А используемые при облицовке материалы и прочие предметы – это авторские работы приморских художников и мастеров А.Онуфриенко, А.Калюжного, Н.Шаймордановой, Е.Самбурского. Такие вещи всегда стоят довольно дорого, даже с учетом того, что профессионалы цены не ломят.

Тем не менее в недоброжелателях тоже недостатка нет. Вот они, шум и пена – местный журналист тиснул в «Аргументах и фактах» небольшую, но ядовитую заметочку «Просчитались» под редакционной «шапкой», также не лишенной злорадства: «Триумф оказался не по средствам». Там говорилось: «Строительство должно было обойтись в 6 млн. рублей, но оказалось, что нужно вдвое больше… Браться за дело, не просчитав смету и не собрав достаточное количество денег или хотя бы заручившись финансовыми обещаниями, – это, уж извините, в наше время просто несерьезно. И засматриваться на муниципальные и краевые деньги тоже нехорошо – этих денег и живым людям не хватает, что тут говорить пусть о красивейшей, но давным-давно разрушенной арке. Мало ли что еще большевики развалили. Не восстанавливать же кому что нравится, тем более с участием скудных местных бюджетов». А городские власти, между тем, не только не помогают строительству, но и по максимуму облагают его земельным налогом – порядка 1000 $ в год!

Зато бесплатно для Триумфальной арки была изготовлена в Свято-Троицком монастыре икона Николая Мирликийского. Зато докеры Владивостокского морского торгового порта перечислили более 80 000 рублей, и 100 000 пожертвовало ООО «Дальмис». Зато архитектурной общественностью края этот проект в 2002 году признан лучшим из реставрационно-восстановительных. И вот еще что «зато»: практически невозможно назвать какой-либо другой объект в крае, который бы в последние годы привлекал такой уникальный пакет строительных технологий. Опыт, приобретенный на этом строительстве, может воздасться для нас сторицей при осуществлении других интересных проектов.

Александр Васильевич Ермолаев, мужественно приемля наскоки «родных» злопыхателей, обратился к соотечественникам за рубежом следующим письмом:

В современной России происходят процессы, которые еще несколько лет тому назад показались бы совершенно невероятными. С возвращением Санкт-Петербургу его первоначального имени казалось, что одними лишь переименованиями всё и закончится. Некоторое время спустя московский мэр Юрий Лужков заявил о своем намерении к 2000 году восстановить Храм Христа Спасителя, разрушенный еще до войны. Серьезность завяления и твердость намерений были ощутимы, однако скептические настроения в обществе не рассеялись. Тем не менее Рождественскую литургию патриарх Московский и Всея Руси отслужил в восстановленном Храме. К началу нового тысячелетия храмы многих конфессий либо построены заново, либо восстановлены из руин. То, что намерены сделать во Владивостоке, кажется такой же фантастикой, какой когда-то казалось восстановление Храма Христа Спасителя. Но обо всем по порядку.

В истории России Владивостоку принадлежит особая роль. Он был основан как военный пост, со временем стал неофициальной столицей Дальнего Востока. Его история коротка, ей нет еще и ста пятидесяти лет. Владивосток стал морскими воротами России, началом самой большой в мире железнодорожной магистрали. Закладка магистрали была осуществлена в 1891 году наследником Цесаревичем Николаем Александровичем Романовым во время его кругосветного путешествия. В честь прибытия в город августейшей особы было принято решение о строительстве памятной арки, которая впоследствии получила название Николаевской. Деньги на ее строительство собирали как богатые предприниматели города, так и обычные горожане, по подписным листам. Арка была возведена к маю 1891 года, к прибытию Цесаревича, и после его отъезда осталась своеобразным символом начала новой эпохи в истории города. Она была сооружена в русском стиле и представляла собой каменный шатер. На арке были установлены гербы Приморской области, города Владивостока, Владивостокской морской крепости первого класса. Венчал арку герб Российской империи. В ее ключе располагалась икона Святого Николая Мирликийского. Простояла арка больше тридцати лет, а в самом конце 1920-х была разрушена – как наследие царского режима. В то время в стране были приняты другие символы – единые для всех… Но сегодня пришло время собирать камни и восстанавливать разрушенное. Владивостокский предприниматель Александр Еромолаев, группа молодых людей – студентов владивостокских университетов, являющихся одновременно слушателями Центра корпоративного предпринимательства, а также историки-краеведы и журналисты объединились в желании восстановить разрушенный символ города. Была проведена большая исследовательская работа, собраны уникальные исторические материалы – к сожалению, далеко неполные. Начата разработка проекта архитекторами и ландшафтными специалистами, вышли несколько статей и телевизионных сюжетов на эту тему. Создан Фонд поддержки строительства Арки Цесаревича. Мы надеемся, что нам удастся воплотить свою мечту в реальность.

Мы очень надеемся, что наши соотечественники, живущие за рубежом, не останутся равнодушными к нашему делу. Возможно, где-нибудь сохранились старые фотоснимки или кинокадры, на которых изображен старый Владивосток. Возможно, у кого-то сохранились воспоминания о кругосветном путешетвии Цесаревича. Мы были бы очень благодарны за любую помощь. Ведь восстанавливать бездумно разрушенное – это все равно что разумно созидать грядущее. Такое благородное дело способно примирить и поколения, и нации, и страны. Мы верим в то, что делаем. И рассчитываем на понимание и поддержку.

 

 

 

 

 

Галина ЯКУНИНА

  

 

НЕОПАЛИМАЯ КУПИНА

 

Во всех воплощеньях земных

И скитаньях,

В отчаянном поиске смысла и света

Россия – извечное нам

Испытанье

Мечтой неотступной,

Тоской безответной.

 

В России душа

Не подвержена тленью,

Хожденья по мукам ея –

Не исчислить.

Рождаемся русскими –

Во искупленье

Незрелости духа,

Несмелости мысли.

 

Среди упоительных

Далей и высей

В неволе незримо

И зримо нас держат.

И страшен наш бунт

Оттого, что бессмыслен:

Мы вновь возвратимся

На круги

                 на те же.

 

И вновь нас подвергнут

Обряду крещенья

Огнем,

             где, казалось,

Дотла мы сгорели.

И небо замрет,

Побледнев от волненья:

К а к и м и  мы выйдем

Из этой купели?

 

Как трудно вставать,

Не моля о прощенье…

Приемля свой крест

С обреченной отвагой,

Россия сама для небес –

Откровенье:

От рая до ада –

Полслова,

                    полшага.

 

Исход наш, предел –

Никому не известен.

Любовь либо ненависть –

По вдохновенью.

И в удали плясок,

В раздольности песен –

Не вызов судьбе,

А души выпрямленье.

 

… А кони летят

Во всю мочь бездорожьем

Сквозь холод и мглу,

Сквозь столетья лихие.

 

И светится тихо

Лик Матери Божьей

В огне купины,

Что зовется Россией.

 

25.12.2002

 

 

                                              МАТЕРИНСКОЕ

                       

                                    Ветер туман разорвал на пеленки, 

                                    Бессонница жжет – пощады не выпросить.

                                    Труднее стократ, чем любого ребенка,

                                    Сердце в ночи материнское выносить.

 

                                    Не обмануть его, не убаюкать.

                                    Ладони на горле скрестив повсенощно,

                                    Стрелкой рулетки кружишь поминутно:

                                    То дверь,

                                                     то окно

                                                                   и звезд многоточие...

 

                                    Нет на земле неподъемнее груза:

                                    Вечно нести в одиночку приходится

                                    Сердце – всеженской памяти узел,

                                    Теплый от крови и слез Богородицы.

 

                                    Словно ребенок, еще не рожденный,

                                    Под сердцем весь мир

                                    Встревоженный мечется.

                                    Смотрит, безмолвствуя, в очи Мадонны,

                                    Склонясь пред крестом ее,

                                    Сын Человеческий.

 

 

 

                                         КРИК  ДУШИ

 

                                                            О, вопль женщин всех времен:

                                                            «Мой милый,что тебе я сделала?!»

                                                                                                                        М.ЦВЕТАЕВА

 

 

                        Снова в полночь у окна застыну.

                        Ты уйдешь, пожав плечами, спать.

                            Я устала ждать тебя,

                         Мужчина –

                         Боже мой, как я устала

                         Ждать!

 

 

           

                        Повелитель мой каменнолицый,

                        Как же я устала в этот миг

                        Быть заложницей твоих амбиций

                        И рабыней прихотей твоих.

 

 

                        Дни, как спицы в колесе, сольются.

                        Я судьбу приемлю и молчу,

                        Даже не мечтая прикоснуться

                        Лбом горячим к сильному плечу.

 

        

                        Ночь стоит меж мною и тобою.

                        Оглушает слов святых вранье.

                        И страшней,чем бешенство мужское,

                        Горькое молчание

                        Мое.

 

 

                       Что сказать мне?

                       Что мне сделать,чтобы

                        В страхе не следить,

                        Как день за днем

                        Рушатся мосты и небоскребы

                        В мире обезумевшем

                        Твоем?

 

 

                                       

                        Этот мир душой не принимая,

                        В нем пытаюсь выжить, отлюбя,

                        От тебя детей твоих спасая

                        И тебя – от самого себя.

 

 

                    …Лунный луч, спасенье сна отринув,

                        Стынет нимбом над твоей главой.

                        И в который раз я

                        Вслед Марине

                        Повторю бессильно:

                       «Милый мой…»

 

 

                              *   *   *

 

Открытие Триумфальной арки должно состояться нынешней весной. Ждем гостей отовсюду, даже из далекой Австралии.  Чем же еще удивит и порадует редких гостей  сегодняшний Владивосток? Есть у нас чудесная Хореографическая школа, детище балетмейстера-подвижника Виктора Васютина. Есть и спортсмены-подвижники, также сумевшие украсить наш город. Об одном из них – рассказ Андрея Скибы.

 

                       М А С Т Е Р   Д Ж И М

 

(картинки, фото: Миропольцев со штангой, Мисюк в бассейне с обнаж.русалкой…)

 

 

 

 

 

 

                                                            Александр ШИПИЦЫН

 

 

С волнением и светлой грустью

отправляю в сложный и не всегда

добрый мир своего нового героя.

Знаю, рано или поздно он дойдет                                 Х  Х  Х

до всех уголков нашей Родины.

Пожалуйста, познакомьтесь с ним,

подружитесь и постарайтесь взять

друг от друга всё хорошее и полезное.                      Рис. автора

 

 

            По улице шел Молодой Чемодан

            Тугой, как парадный большой барабан.

            Упругой походкой себя разминал,

            О чемоданьих делах размышлял.

 

            Случайно увидел в толпе Чемодан,

            Как Модницу-Сумку схватил хулиган,

            И чтобы ограбить, за угол толкнул,

            И в ужасе Сумка кричит: - КАРАУЛ!

 

            И вот к хулигану бежит Чемодан

            И сразу бесстрашно идет на таран!

            А хулиган – коренастый Мешок,

            Мордастый, тяжелый – в нем будто песок.

 

            АЙ! АЙ! Чемодан отлетел от него

            И понял, что здесь победить нелегко.

            Но снова решительно бросился в бой,

            Несчастную Сумку спасая собой.

 

            Мешок из-за пазухи ВЫНУЛ НАГАН!

            Погибнет вот-вот Молодой Чемодан.

            Но он в тот же миг распахнулся, как мог,

            И с поднятой крышкой пошел на Мешок!

 

            Захлопнулась крышка! И вот хулиган

            Уже в Чемодане кричит: - Чемодан!

            Мне тесно в тебе, я вот-вот задохнусь!

            Откройся быстрей, темноты я боюсь!

 

            Когда Чемодан распахнулся, тогда

            Уже далеко отступила беда.

            Сундук-полицейский, Рюкзак-постовой

            Схватили Мешок, повели за собой…

 

            Вернулся домой Молодой Чемодан,

            Скрывая под кепкою нексколько ран.

            И мать Че-Мадам подбежала к нему:

            - О, дай-ка, родной, я тебя обниму!

            А Чемодан Чемоданыч-отец

            Сказал: - Мой сынок настоящий боец!

            И выпил винца за такого бойца,

            И… снова в бокал наливает винца!

            А маленький братик,

                               Крепыш-Чемоданчик,

            От радости прыгал, как новенький мячик.

            И, кувыркаясь у маминых ног,

            Кричал: - Я, КАК БРАТ,

                               ПОБЕДИЛ БЫ МЕШОК!

 

            Вот ночка пришла, все окутал туман,

            Спокойной заснул Молодой Чемодан.

            А в домике белом, где Роза цвела,

            И Модница-Сумка спокойно спала.

            Не снился ей вовсе Мешок-хулиган,

            А СНИЛСЯ ГЕРОЙ –

                               МОЛОДОЙ ЧЕМОДАН!

 

Примечание редактора: Стихи, между прочим, автобиографические!

 

 

 

 

 

 

 

                                                Павел ШЕПЧУГОВ

 

 

 

 

 

 

                                                                     Евгений ФЕДОРОВ

 

А ведь читатель непременно спросит: где обещанная в №1 повесть о пиратах и «пиратах»-кидалах ???

 

В «Избе-читальне» №1 мы печатали отрывок из повести Е.Фёдорова «Окурки». Судя по письмам читателей, полученным редакцией, проза этого автора пришлась вам по душе. Предлагаем вашему благосклонному вниманию фрагмент повести капитана дальнего плавания Евгения ФЁДОРОВА «Удавка». Повесть на краевом конкурсе молодых прозаиков и поэтов, приславших около 400 произведений (это было еще в 1987 году), получила первый приз. Литература и пресса в те годы еще пребывали под прессом советской цензуры (в школьных учебниках привычно поминалась «проклятая царская цензура»), в фаворе были вылощенные и выхолощенные «производственные романы», а проглянет хоть немного психологизма в прозе – ее тут же заклеймят страшным словом «достоевщина». И всё же на третьем году перестройки стали пробиваться первые зеленые ростки. Вот что писала тогда единственная «взрослая» наша газета «Красное знамя»:

Из прозаиков на семинаре заметно выделялся моряк Евгений Федоров из Владивостока. Можно с уверенностью сказать, что он надежно связал свою жизнь с литературным творчеством, и та повесть, которую обсуждали на семинаре и которая будет опубликована в Дальиздате в одном из сборников, – не последняя его удачная вещь.

 

 

 

Аннотация гласила следующее:  Повесть Е.Федорова «Удавка» – не детектив, хотя в ней есть и загадочность, действует уголовный розыск. Это произведение о судьбе моряка, волею обстоятельств и из-за своей бесхарактерности ставшего на преступный путь.

 

 

                               Евгений ФЕДОРОВ

.

                               НАЧАЛО КОНЦА

                                   (Фрагмент повести «Удавка»)

 

Сырой, промозглый, ветреный – наступил ноябрь. Северняк дул с Амурского залива не затихая, как в трубу…

Ну что за место выбрал прапорщик Комаров – полуостров! Сквозит со всех сторон! Неизвестно, как там в Сочи на этой же параллели, а во Владике ходить по конторам в ноябре – не климатит. Так думалось Сергею в очереди на прием к кадровику «Дальморепродукта».

Всё с меньшей надеждой посещал он работодателей морских контор, суровых и неприступных, как сам КзоТ. В суете коридоров, в очередях к вратам их кабинетов стал Сергей ощущать неведомую прежде унизительную робость. Как будто за дверьми сидел не человек, заглядывающий в твою трудовую, а – проктолог.

И ведь не робкого был десятка, и силушкой Бог не обидел, но в кабинетах… нет, не робел – терялся. Терялся от подчеркнутого неудовольствия, оттого что отнимает у кадровых дел служителя, согбенного под бременем тысяч людских рентгенографий, минуту для себя, а каждая минута (нет – секунда!) кладет на чело кадровика морщину – результат таинственного и засекреченного труда: по ему одному ведомым признакам выявлять и отсеивать потенциальных изменников Родины… А он, Сергей, драгоценное отнимает время, смея заходить в кабинет со своей клейменой трудовой книжкой!

Начало мытарствам положил кадровик в родной его конторе, уволивший его за опоздание в рейс. Маленький, совершенно лысый, с зачесом десятка волосин справа налево, от бумаг не отрываясь, спросил:

-  Что надо? Фамилия?

-  Колесов. В рейс надо. Опоздал к отходу.

-  Уволен. Получи трудовую и расчет. Прогульщиков и пьяниц не держим!

-  Да я, – растерялся Сергей, – да я все рейсы – на Доске почета… на каждом комсомольском собрании меня в пример… 

-  А вот бумага, тут и комсомолец вам расписался. Прогульщик ты и пьяница, ходатайствуют об увольнении, – кадровик поднял от стола линцы толстых очков. Он показался в этот миг Сергею циклопом о двух глазах, от пронзительного взгляда которого не может быть утаен ни малейший человеческий изъян…

-  У меня ни кола, ни двора… ни денег… Что же мне, повеситься теперь против ваших окон?

-  Дело хозяйское, можешь вешаться… –  И крикнул: - Следующий!

И в кабинет робко, боком протиснулся молодой парнишка, по стрижке судя, вчерашний солдат, такой, каким начинал свой путь в моря и Сергей.

«Вот именно – следующий!» – думал он. Сейчас ему даже не верилось, что полгода назад, не испытывая особой городости, он принадлежал к этому беспечному, уверенному в себе, веселому племени моряков. Тогда казалось, что так будет всегда, всю жизнь. Во всяком случае, он знал, что будет рейс с жизнью на полном пансионе, а с приходом – и приличные деньги. А дальше? Дальше одного рейса он не заглядывал.

Еще раз испытать своей 33-й статьей очередного кадровика он решил там, где задыхаются без народа, где, говорили, берут всех… Сердце у него забилось, когда в Находке у входа в контору увидел он громадный щит «Требуются» – чуть ли не в мраморе и бронзе. И прямо сверху шли все его профессии: матрос во всех ролях – лебедчик, рыбообработчик, добытчик, моторист и электрик, во всевозможных комбинациях, – и всё у Сереги есть, всё-то он носит за пазухой, всё-то он уже умеет! «Ну, братцы, вы тут без Колесова совсем зашились!» – он уже настроился не продешевить, не подписаться на старую посудину…

-  Не требуется! – Оборвал его объяснения о внезапной болезни в день отхода кадровик, едва открыв трудовую книжку на злосчастной странице.

-   Как это не требуется? На щите написано «Требуются», – возразил Сергей. – Вот посмотрите мои свидетельства, удостоверения…

-  Прогульщики не требуются! – Безо всяких интонаций разъяснил кадровик.

Это был конец. Больше идти было некуда.

В привокзальном буфете Сергей перекусил, жидкий чай выплеснул, а стакан сунул в карман: за пазухой, прижатая полой куртки, ждала своего часа большая бутылка портвейна. «Я – матрос первого класса, я моторист, электрик… - продолжал он про себя спор с кадровиком. – «Требуются», а сам работу не даешь, клоп кабинетный… Море из кабинета видишь? Что там, курорт, что ты меня туда не пускаешь? Да ты мне руку должен пожать и до трапа проводить за то, что я добровольно на годы радостей земных лишаюсь…»

В ночном поезде на Владивосток он забился в угол, ожидая отправления. На перроне курили, кутаясь от пронизывающего ветра, редкие пассажиры. Трое парней, явно навеселе, кого-то провожали. Скорей всего – усатого, бородатого парня с хорошим русским лицом Добрыни Никитича.

Через минуту после отправления Добрыня закачался напротив купе, «обнюхивая» Сергея взглядом: свой? Он еще не остыл от проводов, нуждался в обществе.

-  Пар-роходский? – Спросил он, запинаясь на букве «р». Не дожидаясь ответа, сам сделал вывод и бросил на полку «дипломат», стянул кожаное пальто и плюхнулся к столику.

-  Свои… - буркнул Сергей без особой радости.

-  До Владика? Меня Виктор зовут, а тебя как? Ревизор я, второй помощник… Домой едешь?

«Завелся на все пять часов», – подумал Сергей и вытащил уже раскрытую бутылку и стакан.

-  Не желаешь?

-  Ну, ты молодец! А я взял на морвокзале коньяк, мы сидели там, да друзья отняли: ты, говорят, уже и так по летнюю грузовую марку сидишь…

Сергей молча подал ему наполненный стакан.

-  Ты же не сказал, как тебя зовут! – Виктор просительно смотрел на Сергея, не подступаясь к чужому вину до знакомства.

-  Толян меня зовут, понял? – Сам не зная зачем соврал Сергей. Его раздражали лучистое благополучие и довольство всем этим прекрасным миром, исходившие от физиономии Виктора.

-  Угу, – успокоился тот и зацедил из стакана, проливая вино на майку с надписью через грудь по-английски  Singapore.

…Допили вино. Виктор сникал на глазах, его убаюкали равномерное качание вагона и однообразный перестук колес, напоминающий обрывок какой-то повторяющейся фразы.

-  Будь другом, – вдруг вскинулся он, – сходи к проводнице попроси постель. И себе заодно… –  Он вытащил из кармана пальто распечатанную пачку пятирублевок, с трудом выловил одну купюру и сунул Сергею. Поколебавшись, Сергей взял деньги и вышел в проход. 

«Пятерку кинул. Добрый. Кому это он на чай, мне или проводнице? – Сергей закурил. – В другом бы случае – ничего страшного, попросил человек уважить, не идти же самому в таком виде… Ну, дал деньги какие попались, можно и сдачу принести…»

Сергей был на грани отчаяния, всё било по самолюбию, всё унижало: и присутствие этого со всех сторон благополучного Виктора, и его кураж, и купеческий вид, и мятый пятерик… Уйти в другой вагон? Еще искать будет, подумает – пятерку хотел зажать… И тут он почувствовал, что прорезается в нем иная, злая мысль. Она зародилась сама собою, непроизвольно… А что если сойти с поезда?.. Не просто так, а поделиться… когда уснет… Вроде как занять… пару сотен на дорогу… а потом выслать ему прямо на судно: «Так, мол, и так, прости, были критические обстоятельства, возвращаю с благодарностью!» Поделился же он с друзьями, оставил им коньяк, в ресторане шиковал, официантке за то, что мацнуть себя позволила и обсчитала, тоже, конечно, кинул… и всех притом искренне благодарил… Потому что у него есть главное: работа и дом, там его ждут. Для него деньги – тьфу, нет их сегодня – будут завтра… Меня тоже ждут – за десять тысяч кэмэ… только добраться домой… и не с протянутой рукой! Значит, надо рискнуть… А то назвался чужим именем, зачем? Судьба?

Кто тут сыграл роль Лукавого, кто попутал – вино? Кадровик? Случай? Виктор или его деньги? – этого Сергей не понял ни тогда, ни после. Но искушение оказаться через пару дней в родном доме, далеко отсюда, было так велико, что избавиться от него оставалось только одним путем – поддаться ему!

Он вернулся в купе, когда поезд стал тормозить у какой-то станции. Виктор булькал горлом в тяжелом сне, так и не дождавшись постели. Сергей придвинулся к кожаному пальто, не в силах запустить руку в карман, где лежали деньги, много денег… Он не отрывал взгляда от сомкнутых век Виктора, и его стало легонько колотить: вот Виктор откроет в последний момент глаза и скажет: «Положи на место, шкура!»

Поезд совсем остановился. Послышались голоса входящих в вагон. Сейчас войдут, и тогда – всё! Он схватил пальто. От прилива злой храбрости прихватил еще и «дипломат». Выскочил из купе.

Через минуту он шагал по темному полустанку, глядя вслед удаляющейся цепочке огней… 

                                                           

                                        *   *   *

 

                      ~   ~   ~   ~   ~   ~

 

 

 

 

            С. УРИХ

 

Павел ТКАЧЕНКО  р-з «Лесной человек»

 

 

 

 

                              Дмитрий СТАРЦЕВ

 

 

                                   ДЕЛО СТАРЦЕВЫХ

                              (Автобиографическое эссе)

 

            Во Владивостоке известна фамилия Старцевых. Историкам и краеведам нередко приходилось встречаться с ней при работе с архивами. Толстые картонные фоторафии донесли до нашего времени не только изображения старинных особняков с их франтоватыми обитателями, но и просторы диких побережий Приморья, на развитие его направляли свои ум, энергию и капиталы многие предприниматели, среди которых не последнее место занимал Алексей Дмитриевич Старцев, мой дед.

            Алексей Дмитриевич был человеком необычайной судьбы. Он прожил прекрасную, полную созидания жизнь и умел в своей постели. Его же детей, Дмитрия и Александра, о которых и пойдет речь, ожидала иная, страшная судьба. Их жизгь оборвется вдалеке от родного Владивостока, в подмосковной Кашире, городишке, о котором мало кто и слышал. Именно там, в ссылке, было поставлена точка в трагедии, начавшейся в городе «нашенском» Владивостоке...

            Откуда пошла фамилия Старцевых? После декабрьского восстания 1825 года один из главных его участников Николай Бестужев был сослан в Сибирь. В списке зачинщиков он шел шестым, вслед за Пестелем, Муравьевым-Апостолом, Бестужевым-Рюминым, Каховским и Рылеевым. Можно сказать, судьба была милостивой к нему. После нескольких лет каторги Бестужев остался на пожизненном поселении в Бурятии. О декабристах в целом и о Бестужеве в частности написано немало. Капитан-лейтенант Российского флота, литератор, историк... Неизвестно, как сложилась бы его судьба. Может быть, имя его встало бы в один ряд с выдающимися деятелями нашего государства, затмило бы имя брата Бестужева-Марлинского, популярного писателя пушкинской эпохи, тоже декабриста.

            Бывший моряк Николай Бестужев и на поселении обнаружил немало талантов. Он освоил множество ремесел, изобрел ряд машин и механизмов, написал работы по экономике, этнографии, краеведению. Создал галерею акварельных портретов товарищей по несчастью, их жен.

            Живя на поселении в Селенгинске, Бестужев вступил в неофициальный брак с буряткой, имя которой в точности не установлено. Она подарила ссыльному дворянину дочь Екатерину и сына Алексея. Но государственный преступник Бестужев не имел морального права давать сыну свою фамилию, иначе Алексей перешел бы в разряд государственных крестьян, то есть крепостных. Поэтому мальчика взял на воспитание близкий друг декабриста местный купец Дмитрий Дмитриевич Старцев. Отсюда и пошла наша фамилия.

            Купец дал приемному сыну прекрасное домашнее образование, приобщил его к торговому делу. И вот в нем-то сын декабриста проявил недюжинные способности. В 60-е годы Х1Х столетия процветала чайная торговля с соседним Китаем. Молодой купец Алексей Старцев наладил закупку и транспортировку этого имеющего постоянный спрос товара через Монголию и Кяхту и быстро заработал немалый капитал. Он поселился в Китае, в городе Тяньцзине. Там обзавелся семьей, там родились пятеро его детей – две дочери и три сына.

            Кроме занятия торговлей, Алексей Дмитриевич строил дома. У него в Тяньцзине их было сорок. Целая улица из кирпичных домов. Он проложил первую в Китае железную дорогу. Занимался общественной и политической деятельностью. За участие в переговорах о заключении мира между Францией и Китаем правительство Франции наградило его высшей наградой – орденом Почетного Легиона. А еще раньше он был награжден российским орденом Св.Станислава. Всеми силами Старцев содействовал дружбе между Россией и Китаем. Кроме родного русского, этот человек с восточными чертами лица отлично владел французским, английским, китайским, монгольским и бурятским языками.

            За годы жизни в Китае он собрал богатейшую библиотеку и коллекцию буддийских реликвий, за которую Лувр давал три миллиона франков золотом. Однако коммерции советник Старцев не прельстился этой огромной суммой. И коллекции, и каменные дома, и имущество были уничтожены в огне Боксерского, антиевропейского восстания.

            От Тяньцзинского периода сохранился документ о рождении старшего сына:

            По реестру №566. Свидетельство.

Сие дано из имп.Росс.Консульства в Тяньцзине за надлежащей подписью и приложением казенной печати и удостоверением того, что у селенгинского купца Алексея Дмитриевича Старцева и его жены Елизаветы Николаевны (урожден.Сидневой), постоянно проживающей в Тяньцзине, 23 числа июня месяца тысяча восемьсот восемьдесят третьего года родился сын, которого родители нарекли Дмитрием.

                                                                                                            Тяньцзин. 18 июля 1883 года.

                                                                                                      Упр.Консульства М.Шишмарев.

            В 1884 году в Тяньцзине родился Александр – мой отец. Место его рождения записанов паспорте, выданном в 1936 году, однако там не указаны ни месяц рождения, ни число. Еще прижизни матери я пытался узнать, когда отец отмечал свой день рождения. Мать называла 6 декабря. Но это дата и ее рождения. Что это? Совпадение?..

            В конце 1880-х Александр Дмитриевич с семьей переехал во Владивосток. «Хорошо, что у нас, русских, есть Владивосток!» – восклицает он в одном из писем. Жаль, что эти слова не поместили на его памятнике.

            Приморье интенсивно осваивалось. Многие из деловых людей спешили застолбить необжитые места на побережье залива Петра Великого. Одними из первых землевладельцев были М.И.Янковский, поселившийся в Сидими; Де Фриз – на полуострове, носящем теперь его имя; М.Г.Шмелев, Ю.А.Бринер... Не остался в стороне и А.Д.Старцев. Предприимчивый миллионер выбрал остров Путятин, расположенный в тридцати милях от Владивостока. Здесь он создал, говоря современным языком, хозяйственно-промышленный комплекс: заложил фермы – оленеводческую и племенного скота; организовал конный завод, открыл фабрики по производству фарфора и кирпича, строил дома. Кирпич в то время завозили из Японии.

            О достижениях Старцева много писали. Благодаря краеведу-подвижнику Борису Дьяченко ему воздвигнут памятник на Путятине. Мне думается, настало время одинокий этот памятник перенести во Владивосток, а на его месте поставить надгробие.

            Кроме воспоминаний о нашем замечательном предке, в семье почти ничего не сохранилось. Чудом уцелел его фотопортрет, помеченный, очевидно, мастером: «М.Тяпкин. Пушкинская 7 – 77». Сохранилась иконка, подписанная дедом: «1889 год.Дмитрию от отца».

            По сию пору в нашей семье хранится медная узорная рамка для фото, выщербленная, плохо сохранившаяся. По рассказам матери, эту рамку со своим портретом подарил деду цесаревич Николай во время посещения Владивостока. По некоторым сведениям, Алексей Дмитриевич приветствовал высокого гостя во время сошествия его на берег с фрегата «Память Азова» 12 мая 1891 года, за что тот и подарил ему свой портрет с дарственной надписью: «От Николая коммерции советнику дворянину А.Д.Старцеву». С приходом большевиков мать поспешила стереть надпись, а чуть позже исчез и портрет...

            Алексей Дмитриевич умер 30 июня 1900 г. на острове Путятин в своем имении. Причиной смерти послужило известие о гибели его имущества в огне ихэтуаньского восстания в Тяньцзине. Погибли библиотека и знаменитая коллекция буддийских реликвий – дело всей жизни. Тяньцзин оказался в центре смуты. Восставшие решили уничтожить всех иностранцев и все созданное ими. «Смерть иностранцам!» – подбадривала восставших императрица Цыси. И эти «хунвэйбины» начала века громили все: храмы, миссии, дома, железные дороги. Не пощадили даже предметы своего культа!..

            Жители Путятина и по сей день хранят память о знаменитом хозяине острова. Они с гордостью упоминают, что из его кирпича построен весь Владивосток. Но вот дом А.Д.Старцева на острове не сохранился, он был снесен в 80-е годы, на его месте построили новый.

            В 1991 году издательство «Политиздат» выпустило книгу московского писателя Владимира Бараева «Древо. Декабристы и семейство Кандинских». В ней автор подробно описывает последние годы жизни дальневосточного предпринимателя Старцева и перечисляет его заслуги: строительство, предпринимательство, меценатство. В числе многих пожертвований он подарил в 1895 году городу дом, в котором расположились музей и библиотека Императорского Русского географического общества. А вот пятиэтажный дом на Светланской, построенный Старцевыми для семьи, был «подарен» городу большевиками после их прихода к власти.

            После смерти Алексея Дмитриевича его наследниками стали вдова и дети Елизавета, Евдокия, Николай, Дмитрий и Александр. На фронтоне родового дома во Владивостоке появилась надпись-реклама:

                                                  Н-ки А.Д.Старцева. Каменный уголь.

                                                                        Телеф. 103

            «Н-ки» - наследники. А вот «каменный уголь» – это плоды коммерческих начинаний молодых продолжателей рода. Уголь – это уже ХХ век.

            Жизнь наследников А.Д.Старцева протекала довольно безоблачно. Они получили образование в Москве, часто выезжали за границу, приумножали отцовские капиталы. Николай, Елизавета и Евдокия еще до революции, получив долю наследства, уехали за границу. Во Владивостоке во главе дома остались братья Дмитрий и Александр. К приходу большевиков они владели угольными копями, кирпичными заводами, вели подготовительные работы по разработке угля на Северном Сахалине.

            Братья Старцевы не были в стороне от нужд города. На их пожертвования в 1907 году был построен родильный дом в комплексе краевой больницы. Но вообще-то об их жизни до революции мало что известно. Лишь мелькают иногда в местных газетах объявления:

Лучший каменный уголь. Для домашней потребности и котлов центрального отопления с доставкой на дом. С требованием обращаться в контору НАСЛЕДНИКОВ А.Д.СТАРЦЕВА.

На спичечную фабрику требуются для набивки спичек МАЛЬЧИКИ И ДЕВОЧКИ.

Обращаться в контору С.Д.Меркулова. Светланская улица, д.Старцева.

            О советском периоде жизни братьев Старцевых почти ничего не известно.

            Что я знаю о своем отце? Когда его в 1937 году не стало, мне не было и шести лет...

Сохранились четыре тетрадных листочка, написанных рукою матери, когда ей было уже за 80. Она вспоминала:

            «Начала служить у Бринеров в 1917 году. Шестнадцатилетней. Но уже в 1918-ом служила у Старцевых».

            Кем служила мать? Служанкой, кухаркой? Она была очень красивой. И Александр Алексеевич, хозяин дома, образованнейший человек, видный мужчина, увлекся молоденькой работницей, дал ей свою фамилию и остался с ней на всю жизнь. Она имела пролетарское происхождение, что учитывалось большевиками при дележе пайков. Он же стал «врагом народа», человеком без будущего. Разница между ними в возрасте в 17 лет считалась в то время естественной.

            Екатерина Степановна Шевченко, моя мать, родилась на Полтавщине, приехала с родителями в Приморье в 1906 году. Украинка, она чисто говорила по-русски (я никогда не слышал украинизмов в ее лексике). Одевалась по моде, посещала театры, любила музыку – могла составить партию любому взыскательному кавалеру. Женихов хватало. На одной из фотографий она запечатлена с бравым молодым человеком в мичманке.

            Далее мать вспоминала: «Супружеской жизнью мы стали жить с 1922 года. До этого, еще до революции, Александр был женат на Тамаре Маак, дочери известного исследователя Дальнего Востока. Замуж Тамару выдали насильно. Она любила другого. Гуляла с ним уже после брака. Однажды ушла с любовником на бал, и Александр точно убедился в измене. Ночью она вернулась домой, он не впустил ее. Прогнал к родителям. Вскоре она вышла замуж за любимого человека, но он в тот же год погиб в Японии... Вторая женитьба ему тоже не дала счастья. Он женился в 1921 году на Нине Щербаковой, девушке из хорошей, благородной семьи. Но у нее был поклонник-армянин. Когда она шла по улице Светланской, из кафе вышел этот кавказский человек и выстрелил ей в затылок. Она только успела крикнуть: «Шурик!» Армянин тут же пустил себе пулю в голову».

            Судьба не позволила отцу быть счастливым и после третьего брака, хотя на этот раз ему с женитьбой повезло.

                                                                                    ФОТО – ДОМ Старцевых

            Далее у матери: «Жили мы в своем доме до прихода Красной Армии, а потом нас выселили. Когда мы еще жили в родовом доме, новые власти уже все описали. Они срывали пластины золотых окладов с икон, тащили все, что представляло ценность... Потом мы переехали на 19 версту (ныне Санаторная), на дачу Бутенко. С нее перебрались на Седанку, на дачу Бирича (Бирич, крупнейший предприниматель, служил в правительстве Меркулова. По делам службы поехал на Камчатку, а когда вернулся, в крае уже была советская власть. Его расстреляли) и жили там до 1927 года (ул.Маковского, 48)... Оттуда переместились в город, в маленькую квартирку на Пушкинской 53-а».

            Этот деревянный дом снесли лет 12 назад. Мать почему-то упустила еще одно место нашего жительства. В 1928 году Старцевы снимали дачу на Седанке. Я пытался найти этот дом, но он не сохранился. В ЗАГСовой записи о рождении брата четко указано место проживания родителей: ул.Семирадского, 6-8. Во время моего появления на свет в 1931 году родители жили на Пушкинской, что тоже отражено в документах ЗАГСа.

            Такова полная картина скитаний по чужим углам некогда богатейшего и уважаемого человека и его семьи. Еще не начались повальные аресты, еще не клемили страшными ярлыками: «лишенец», «враг народа», «троцкист». Но уже дали понять, как относится новая власть к бывшим хозяевам жизни.

            1931 год. В этом году семейство Бринеров бежало за границу. Это были последние крупные предприниматели, державшиеся на плаву благодаря смешанному капиталу. Долгое время они сотрудничали с большевиками, но вот и у них все забрали. Впереди их ожидало нищенское существование. Им подвернулся случай бежать из страны Советов. Имея яхту, они договорились с капитаном английского судна, что он встретит ее на выходе в море и доставит беженцев в Китай. План побега удался. Бринеры бросили дом, имущество, но спасли жизни. Они звали Старцевых с собой. Долгие годы семьи находились в дружеских отношениях, Екатерина была любима всеми членами семьи Бринеров, в которой она начинала свой трудовой путь. Отец отказался бежать. Наверное, это был единственный из «бывших», не сбежавший из Приморья.

            1933 год. Последний год пребывания Старцевых в родном городе. «Лишенца» Александра Алексеевича изгоняют вместе с семьей. «Лишенец» – это человек, лишенный всех гражданских и политических прав. Ему трудно найти работу, защитить себя. Его сторонятся, как чумного. Это изгой.

            Как прощание с прошлым – запись матери о Семеновском базаре. В те годы это был самый большой базар города, раскинувший свои палатки между Корейской улицей и Семеновским ковшом (Семен-ковш обычно называли его).

            Улица начиналась у железной дороги, поднималась к Тигровой сопке, пересекала ее и по склону тянулась до Верхнепортовой. При советской власти ее разделили, образовались две улицы. Северную часть нарекли Пограничной, а южная получила имя... Николая Бестужева. Этим актом большевики как бы канонизировали ссыльного декабриста. И мне думается, это и сыграло роковую роль в судьбе отца и дяди. «Раз новая власть, – видимо, рассудили они, – называет улицу в честь нашего родного деда, то ее, такую добропамятную, нечего опасаться. В случае чего можно защититься именем знаменитого родственника». Наивные люди, они ошиблись...

            Я знаю, некоторых краеведов занимает вопрос: почему А.А.Старцев остался в России, не покинул ее, хотя бы ради спасения жизни? И рождается предположение: у него было припрятано во Владивостоке несметное богатство, оно-де и не отпускало хозяина от себя. Но, скорее всего, капиталы непрактичных братьев большевики вытряхнули уже в 1922 году. Большие умельцы подобного рода дел, они, конечно, были хорошо осведомлены о финансовом состоянии Старцевых.

            Итак, 1933 год. Ограбленный и униженный, внук декабриста, сын богатейшего человека Приморья, Александр Старцев с семьей навсегда покидает Владивосток. Мне не удалось узнать, какой использовали повод для высылки. Этих данных в архивах нет. Но известно, что в те годы проходила паспортизация населения с обязательной пропиской. Лиц непролетарского происхождения в режимных городах не прописывали. Вполне возможно, что отцу устно предложили в 24 часа выехать за пределы края. Выгнали. Не помогли ни лояльное смирение, ни родство с декабристом. Губчека, конечно же, держало бывшего капиталиста «на карандаше», на острие которого и мы, как букашки, находились долгие годы. Энтомологи в сапогах имели хорошую память. Кстати, меня начали «доставать» уже в детстве, в глухой Кашире, вопреки сталинскому: дети за отцов не отвечают. В начальной школе не принимали в пионеры, и я не мог понять, почему мне не разрешают носить такой красивый красный галстук. Не принимали в комсомол и, самое обидное, не пускали в загранплавание, когда я, грезивший романтикой дальних стран, поступил на работу в пароходство.

            После выезда из Владивостока наша семья – отец, мать и двое детей, двух и пяти лет – очутилась в Барнауле. Почему, зачем? О барнаульском периоде жизни мать вспоминала вскользь: наверное, и вспоминать было нечего...

            В 1934 году мы приехали в подмосковную Каширу, город, утопающий в садах, тихий, старинный. В таких городах хорошо проводить детство и старость. И этот почти райский уголок оказался впоследствии безжалостной мышеловкой.

            В Кашире уже несколько лет жил старший брат отца Дмитрий, дядя Митя, как мы звали его. До этого он проживал в Москве, но при паспортизации за связь с троцкистами был выслан. Наверное, уже в те годы действовал пресловутый «сто первый километр», ибо примерно на таком расстоянии находилась Кашира от столицы.

            Что такое высылка по понятиям 30-х годов? Это свободный выбор места жительства, из которого исключаются города, где не разрешено проживать. Город Кашира оказался очень популярным у властей. Долгие годы туда высылали многих, оказавшихся на подозрении и впавших в немилость.

            Перед нашим приездом братья, конечно, списались. Как-никак Подмосковье. Ближе к центру. Родственники в Москве, какие-то связи, впрочем, ничего не давшие. Уцелевшие от репрессий дальние родственники отвернулись от нас. «Врагов народа» боялись смертельно. Никто не помог.

            У Дмитрия, как и у Александра, прошлое было отрезано. Некогда большая семья владивостокского капиталиста, купца 1-й гильдии, потомственного дворянина, кавалера Почетного легиона и многих российских наград Алексея Дмитриевича Старцева умирала.

            Трое остальных детей сына Николая Бестужева, как выяснилось позже, мыкались в чуждом зарубежье. Оставили ли они потомство – неизвестно...

            Братья стали жить одной семьей. Так экономней. Дядя Митя был для нас почти как отец. Сняли комнатенку площадью примерно 4х5 метров, вполне сносную для изгнанников, познавших лихо бездомья. В Кашире начался последний период жизни некогда процветающего семейства. В четырех стенах, в тесноте, в полной неизвестности, с чувством обреченности, невозможности что-либо изменить, в одуряющей нищете братья медленно гасли. На одном из групповых снимков отец стоит сгорбленный, отрешенный, без привычного галстука, в пролетарской косоворотке. Примерный совслужащий, почти пролетарий. А я помню, как отец приходил с работы в черном костюме с бабочкой. Кроме него, в таком наряде, наверное, никто в городе не ходил.

            Улица, на которой мы поселились, называлась улицей Свободы...

            1937-й. Трижды проклятый год.

            Летом Екатерина Степановна собралась навестить во Владивостоке мать и сестер. Решила ехать с детьми. Во время проводов отец плакал:

            - Я вижу вас в последний раз... Больше мне вас не увидеть...

            Прощание было тяжелым. Мы уехали, не зная, что больше нам не придется быть вместе.

            Братьев часто таскали в органы, не спускали с них глаз. Райский уголок наполнен был ищейками, подлыми, угодливыми, которых может породить только рабский мир.

            Когда мы приехали к родным во Владивосток, стояло теплое лето. Мы жили у тетки на улице 25 Октября. Вечерами из цирка шапито доносилась музыка. Духовой оркестр часто играл вальс Вальдтейфеля «Дети весны». На рейде виднелся американский военный корабль с дирижаблем на борту.

            Телеграмма пришла неожиданно. Перед самым нашим отъездом. Текст ее памятен в нашей семье: «С ними несчастье. Приезжайте без детей. Комнова».

            Комнова, хозяйка дома, предлагала матери оставить нас, детей, на попечение сестер, в пекло же вернуться одной. Не исключалось, что и жену «врага народа» ожидает участь мужа. Но мать вернулась с детьми. Кто знает, может, это ее и спасло.

            Опечатанная квартира, страх, полная неизвестность.

            Ни мужа, ни его брата. Забрали. Так надо...

           

            Их забрали ночью, как последних бродяг, не дав одеться. В ту ночь город был наполнен ужасом, шли повальные аресты. Шепотом передавали, что все арестованные находятся в городской тюрьме и, наверное, ждут этапа. Мать бросилась с узелком к воротам тюрьмы. Там уже томились сотни обезумевших женщин. Надеялись на человеколюбие тюремщиков. Дежурили сутками, не отходя от ворот. Но никаких передач не принимали.

            - Старцевы? – удивлялись на вахте дежурные. – Такие у нас не числятся. Не поступали.

            В какой-то московской ежовской конторе матери сказали:

            - Ваш муж осужден на десять лет. Без права переписки.

            Тогда мало кто знал, что это означало одно: расстрел.

            С тех пор мы об отце ничего не знали. Сначала пришлось помалкивать, потом... Потом пришло забвение. Мать продолжала верить, что отец вернется домой и все наладится. Она честно ждала его десять лет. Но он не возвратился. И мы старались на людях не вспоминать его. В официальных анкетах в графе «родители» об отце писали: «Умер в 1937 году».

            30 июля 1937 г. под грифом «совершенно секретно» Ежов подписал приказ №00447: «С 5 августа 1937 года во всех республиках, краях и областях начать операцию по репрессированию бывших кулаков, активных антисоветских элементов и уголовников».

            Под действие этого приказа и попал наш отец, его арестовали 20 августа. Дивная оперативность.

                                                            *   *   *

            В начале 1995 года из прокуратуры Московской области в местную ФСК пришло дело отца. Именно там было заведено уголовное дело на Старцевых А.А. и Д.А. и некоего Успенского, каширского соседа братьев. Все они проходили по одному делу и по одной статье... Я явился в приемную ФСК Приморского края. Молодой вежливый человек в штатском провел меня в кабинет и любезно предложил ознакомиться с делом П72761, разрешил делать из него выписки. Какое-то время он находился рядом, потом оставил меня одного.

            Я начал перебирать листы, мелькали бланки, рукописные страницы. Наконец, мне попался маленький, размером 5х10 см конвертик. Я развернул его, оттуда выпали три фотографии каких-то стариков, тусклые, сделанные явно не в фотоателье. Я хотел было вложить их обратно – и тут был поражен: с фотографий на меня смотрели мой отец, дядя и неизвестный человек (одноделец Успенский). Это были лица смертников. Голову отца поддерживала металлическая стойка. Он уже не в силах был держать голову. В помятом пиджачишке, в расстегнутой косоворотке. Давно не бритое лицо, арестантская стрижка. И глаза. Отрешенные, детски невинные, всепрощающие. Лик просветленный, неземной. Такое лицо, наверно, было у Иисуса Христа перед распятием.

            Дядя Митя на фото выглядит не так обреченно. Он гордо держит голову, собран. Он всегда был сильнее брата.

            Я смотрел на снимки, и на мои глаза невольно стали наворачиваться слезы, у пожилого, несентиментального. Когда я взял бланк-справку о расстреле отца, слезы побежали ручьем...

                                    Дело П72761 (П – наверное, политическое?)

            Заведено прокуратурой Московской области. На Старцева Д.А., Старцева А.А. и Успенского А.М. По статье 58 пункт10. Антисоветская агитация

.

            На основании постановления президента РФ часть конфискованного при сталинских репрессиях должна быть возвращена наследникам. Нам с братом кое-что, изъятое при аресте отца, вернули. Что же было изъято? И что вернули? Читаем один из первых документов:

 

            НКВД упр. Моск. обл. Каширское отд. Ордер №24131

            Выдан сотруднику Каширского УГБ Успенскому на производство обыска и арест Старцева Александра Алексеевича, проживающего по ул.Свобода 14.

                                                Из протокола.

            При обыске присутствовали: Председатель Горжакта Зиновьев и сотрудник НКВД Поваров. Были конфискованы:

            1 Паспорт

            2 Разные документы и переписка

            3 Фото 3 шт.

            4 Визитная карточка

            5 Негативы в 2 конвертах

            6 Карты Владивостока

            7 Рассказ в рукописи Старцева

            8 Проект календаря. 1 рукопись Старцева А.А.

            9 Общая тетрадь с записями.

Квартира Старцевых заперта на замок до приезда родных. Ключ у хозяйки Комновой.

           

            Вот из этих конфискованных вещей, из всего, что осталось от отца, вернули паспорт, два фото, визитную карточку, один негатив, разрозненные листки с записями. Все остальное – и рукописи, и проект календаря – исчезло. Еще вернули паспорт дяди Мити. Он тоже оказался в деле. Из трех фото, заявленных в описи, осталось два: дядя в военной форме и отец – в студенческой. Визитная карточка старинного образца: «Александръ Алексеевичъ Старцевъ». И приписка карадашом рукой отца: «И.О.Тов.Предс.К-та Прим.Окр.Торг.-Пром. Палаты». Такую он занимал должность. И в самом низу визитки его же нервная приписка: «Изъято при обыске 20.8.37».

            Сохранился также негатив 6х9 см. О нем можно сказать подробнее. Отец увлекался фотографией. Долгие годы у нас хранились его работы, черно-белые снимки 9х12 см, без глянца. Все с видами Владивостока и его окрестностей. Здания, жанровые сценки, парады царских войск, иностранные моряки. Когда в 1946 году мы вернулись во Владивосток, фотографии еще хранились. Мятые, в каком-то мешочке. В начале 50-х во Владивостоке снова запустили репрессивную машину. Над нами повисла угроза выселения. Мать, опасаясь обыска, уничтожила эти реликвии.

            На сохранившемся негативе изображены молодой человек в форме с вензелями на погонах и молодая интеллигентная женщина. Снимок сделан на балконе дома №69 на Светланской. И, наверное, рукой отца. Кто же на этом снимке? Мужчина, ве всяких сомненийЮ Борис Бринер – сын Юлия Бринера, впоследствии министр торговли и промышленности в одном из правительств Приамурья. В 25 лет он уже возглавлял Торговый дом «Бринер и Кузнецов». А женщина, кто она? Уверен, что это Мария Бринер. Наши семьи дружили с давних пор. Их многое связывало. Недаром же перед бегством за границу Бринеры звали с собой отца с семьей. В обеих семьях было много детей. Примерно одного возраста и одних интересов. Мать, служившая в домах этих семейств, рассказывала, что Мария, одна из дочерей Юлия Ивановича Бринера, была более чем в приятельских отношениях с младшим Старцевым, Александром. Они вроде были даже помолвлены. Но что-то не получилось. От их дружбы сохранилось фото Марии с шутливой надписью: «Саня! Посмотрите на меня и улыбнитесь! Помирились?  «Сибирская язва». Сейчас это фото в музее им.В.К.Арсеньева. Можно предположить, что отец на всю жизнь сохранил любовь к этой прекрасной женщине.

            Бринеры тоже потеряли все. Но спасли жизни. А вот Мария, по утверждению краеведа Б.Дьяченко, осталась в России, жила в Москве. Может быть...

            «Рассказ в рукописи Старцева» пропал. Какой рассказ, о чем – никогда не узнаем. В НКВД рукописи горят... Отец писал и стихи. Мне памятно одно его большое стихотворение, посвященное... Сталину. Оно тоже пропало, приведу несколько строк:

                                                В дни борьбы, когда восстанья

                                                Час намеченный пришел,

                                                Ленин твердою рукою

                                                За собой народ повел...

            Представляю, как нелегко было писать подобное человеку, у которого революция отняла все и уже стягивала петлю на шее. Было ли оно опубликовано? Сохранилось ли где?.. Отец был творческой личностью. Он писал прозу, стихи, занимался архитектурой, изобретал даже вечный двигатель. От последнего увлечения долго хранились чертежи, схемы, детали из легких сплавов. Я думаю, что архитектурные изыскания, поиски вечного двигателя и иные потуги вроде сочинения лабиринтов, – все это относится к периоду изгнания, когда остро встал вопрос о побочном заработке...

           

                                    Из «Анкеты арестованного», г.Кашира

Место службы. Бухгалтер Каширской артели «Транспортник».

            Имущественное положение.Не имеет.

            То же до 1929 года. До 1923 года имел угольный рудник, кирпичный завод, собственные дома.

            То же до 1917 года. То же самое.

            Социальное положение в момент ареста. Служащий.

            Служба в царской армии. Был мобилизован в армию Колчака пр.солдатом. Затем работал при портовой конторе по снабжению углем.

            Социальное происхождение. Сын промышленника и сам промышленник.

            Политическое прошлое. Нет.

            Национальность и гражданство. Русский, гр-н СССР.

            Образование. Окончил коммерческое училище в Москве.

            Состояние здоровья. Общая физическая слабость.

            Состав семьи.  Жена Старцева Екатерина Степановна, 35 лет, домохозяйка.

                                      Сын Старцев Александр Александрович, 9 лет.

                                      Сын Старцев Дмитрий Александрович, 6 лет.

                                      Брат Старцев Дмитрий Алексеевич, 54 года.

            Когда и кем арестован.  Каширским отд.НКВД. 20 августа 1937.

                                                                                                Подпись: Успенский.

            Анкета заполнена рукою отца. Брат заявлен как член семьи.

            Далее идет опись листов. Я их особенно не штудировал. Тошно было читать гнусные доносы сексотов: Муранов, Зиновьев, Карасев, Лебедев... В одном месте даже мелькнул идущий по одному делу Успенский. Бывший полицейский исправник доносит на А.А.Старцева. И непонятно, как в одной компании с бывшими промышленниками оказался в прошлом коллежский асессора, уездный исправник Успенский.

Из материалов следствия:

            Александр и Дмитрий Старцевы находились в близких отношениях с крупнейшим предпринимателем иностранных акционерных фирм Бринером, врагом советской власти, имевшим близкую связь с Японией и по показаниям является японским разведчиком.

            Допрошенные в качестве обвиняемых, братья, как явствует из дела, виновными себя не признали.

                                      Выписка из протокола. Форма №896

            Заседание Тройки при Управлении НКВД СССР по МО. От 9 окт.1937.

            Слушали: 184. Дело №18009 по обвинению Старцева Дмитрия Алексеевича 1883 года рождения ур.гор.Тяньцзинь /Китай/. Б.крупный промышленник, владелец стекольного и кирпичного заводов и угольного рудника, до 1928. Судим в колл.ОГПУ по ст.58-10 к трем годам ИТЛ. Отбыл. Б.офицер Деникинской армии, после разгрома Деникина бежал за границу.

            Постановили: Старцева Дмитрия Алексеевича – расстрелять.

            Гербовая печать. Секретарь Тройки (подпись неразборчива).

           

            Слушали: 185. Дело №18009 по обвинению Старцева Александра Алексеевича 1884 года рождения ур.г.Тяньцзинь /Китай/. Бывш.круп.промышленник. Арестовывался в 1929 году б.ОГПУ. Содержался под стражей 1 месяц, был освобожден. Служил в армии Колчака. Имеет большие связи с заграницей. Обвинен в том, что вел активную антисоветскую к/р агитацию.

            Постановили: Старцева Александра Алексеевича – расстрелять.

            Гербовая печать. Секретарь Тройки (та же неразборчивая подпись).

 

 

                                                            Выписка из актов

            Дело №18009. Постановление Тройки УНКВД МО от 9.10.37 о расстреле Старцева Д.А. приведено в исполнение 13.10.37.

            Дело №18009. Постановление Тройки УНКВД МО от 9.10.37 о расстреле Старцева А.А. приведено в исполнение 14.10.37.

 

            Расстреляли друг за другом, по старшинству, с разницей в один день. В подвале Таганки, наверное. Куда потом увезли? В какой общей яме нашли братья Старцевы свой последний приют? Может быть, на полигоне НКВД в подмосковном Бутове? Там вместе с 400 священниками в то время было расстреляно и захоронено еще 20 000 жертв.

            Имена братьев Старцевых не должны быть забыты, как не забыты имена их отца Алексея Дмитриевича, которому благодарные потомки воздвигли памятник, и деда – Николая Александровича Бестужева, вписавшего в историю страны одну из интересных страниц.

            Из всех представителей богатых и известных семей, бежавших в смутные годы за границу, во Владивостоке, верные своей Родине, остались только Старцевы. За эту любовь они поплатились жизнями. Так заплатим им за это вечной памятью!

 

 

                                    = =   Ф о т о г р а ф и и     = =

 

 

 

 

 

                                                                               Андрей СКИБА

 

 

                                         S O S !..

 

Доплавались, как говорится, и мы до презентации. Ура, ура! Предлагаем вашему пристальному вниманию новорожденные, полноценно выношенные, на наш взгляд, “БАЙКИ” Андрея СКИБЫ. Это маленькая, карманного формата книжечка, как говорят американцы, pocket-book. Это же означает у них и самое дорогое в их жизни – «бумажник». В таком случае остается сказать о «Байках»: мал золотник, да дорог!

Байки – по полстранички и меньше. Вот такие, к примеру:

Человек существо странное. В целом бесполезное. И неблагодарное. Одет, в тепле, сыт. Берёт красивые вещи. Хорошо выглядящие и хорошо пахнущие. Некоторые – тяжёлый труд. А иногда и жизнь… множества живых существ.Ради чего? Ради того, чтобы царь природы сладко рыгнул. И покакал. Оставив от красивых и самоотверженных кусочков живого… кучку. И ладно бы убрал за собой. Где там. Не царское это дело. Когда обгадит всё вокруг себя. Перебирается на чистое место. И заново. Гадить… Странное существо. По колено в дерьме, а всё на звёзды. Смотрит… Да природа мудрее и сильнее. Потерпит, потерпит. Как баланс зашатается. Она раз… И дождик там, с наводнением… И землетрясеньице с оползнем… И смоет нахрен… Говно… И его создателей в придачу… Правда, немного… Но может, просто… ещё не достали?..

Неискусственная, органичная непохожесть – знак таланта. У каждого даровитого писателя свой метод «доставания до души» читательской. Андрею Евгеньевичу, как мне кажется, удается это гениально просто: он сумел достучаться до сердца читателя… точками, многоточием. Ведь что такое точка? Она у каждого умеющего читать – в подсознании, в подкорке, она не дает заглатывать безмысленно, безвкусно фразы и целые абзацы, она останавливает внимание, заставляя осмысливать каждое слово, на котором автор хочет нас заставить остановиться, оглянуться. И это у него неплохо получается! Да, пусть он скептик, циник, нигилист, но в его простеньких с виду байках пробивается такая тревога, такая даже Тревога, что вполне сродни SOS, морскому сигналу бедствия: экология духа, земли, мира – в опасности! Его три точки – как точки Морзе.

                                                                               Б.Шевченко

 

 

 

                               ПРО СЧАСТЬЕ

 

Жил-был человек. Сам по себе. Самодостаточная автономная боевая единица. Нормально жил. В общем. Только грустно. Было временами. Что один… И пошел он в народ. Осмотрелся. И понял. Правила игры. Нужно всех использовать. В смысле трахать и гнидить. Чем больше, тем лучше. И тогда. Почет, уважение, деньги. И посмертная слава. И легенды. Про крутые яйца… Попробовал. Наука нехитрая… Всё вышло. Как по нотам… Оглянулся… Вокруг… Господи, чё ж так противно!.. И плюнул на всё… И ушел. И стал смотрителем маяка… Утром… Вдыхая море. И салютуя. Проходящим пароходам… Каждый раз чувствовал… Счастье это… когда не нужно с утра… никого бить по голове…

 

                               ПРО ЛЮБОВЬ

                                    Стр.26

 

                            ПРО ПРОГРЕСС-3

                                    Стр.40

 

                                   ПРО НАРКОМАНА

                                           Стр.44

 

                                     ПРО АНДРЕЯ-2

                                           Стр.60

 

                                                                  

 

С.ПЛАХУТИНА, 

Н.МОРОЗОВ, 

 

 

 

 

 

                                                                             Б.МИСЮК

 

 

                ТРАНС С ИСТОРИЕЙ И ГЕОГРАФИЕЙ                                                                      и л и

                                    ВИКТОР МАСЛОБОЕВ        

                                  (Документальный рассказ)                  

 

         

В. Олейнику

 

В моей холостяцкой однокомнатной квартире, достаточно, надо сказать, тесной, чуть не половину площади занимает, демонстрируя, видно, русское гостеприимство, просторная прихожка, а в ней видное место отхватил, представьте себе, самый обыкновенный трансформатор, который мирит 220 вольт нашей сети с японской 100-вольтовой бытовой техникой, за полтора десятилетия завоевавшей русские, во всяком случае дальневосточные, кухни и ванные. Вот он и прописался на табурете в прихожке, между кухней, где перманентно шебаршит холодильник Mitsubishi, и ванной, в которой от субботы до субботы дремлет стиральная машина Hitachi. Я неосмотрительно обозвал замечательный трансформатор “обыкновенным” и должен извиниться, ибо он от обыкновенных трансов, с кулак величиной, отличается примерно так же, как машина Фултона от современного подвесного мотора дюралевой лодки “Прогресс”. Это не просто “транс” – это  а г р е г а т ,  при взгляде на который проникаешься невольным уважением к его создателям, хотя и проскальзывает в развращенном анекдотами мозгу одновременно и такая мыслишка рекламного характера: советские микрокалькуляторы – самые крупные в мире!       

  Трансформатор мой представляет собой тяжеленький металлический чемоданчик с крышкой на петлях (не хуже дверных) и с массивной белой пластмассовой ручкой, которую при переноске ваша кисть зажимает намертво, как кастет, так что никакой бандит-грабитель, можете быть уверены на все сто процентов, никогда не вырвет ее (его) у вас даже в самом темном подземном переходе, когда вы пойдете, например, к подружке, у которой тоже есть японская стиралка, но нету вот как раз такой необходимой вещицы, какая, по счастью, есть у вас. Окрас у чемоданчика военно-камуфляжно-шаровый, как у всей, в общем-то, продукции режимных заводов-“ящиков”. С обоих боков у него – по восемь, то есть дважды по четыре в ряд, жаберных щелей. Это, как и положено солидному а г р е г а т у,  вентиляционные отверстия. Снимаете стальную крышку – и режимное произведение предстает перед вами во всем величии: вольтметр размером с чайную чашку;  чуть поменьше – регулятор напряжения, черный, пластмассовый, ребристый;  предохранитель, сокрытый в белом фаянсовом изоляторе, почти точной копии старых, если кто помнит, головастеньких изоляторов на столбах ЛЭП; четыре внушительных, можно даже сказать, капитальных, гнезда-розетки для включения ваших потребителей. По центру – опять же, значит, с вентиляционными целями (русский запас, надежность во всем) – еще десять прорезей. На боку, рядом с супернадежной ручкой, на совесть приклепана четырьмя заклепками латунная пластинка. Спишу с нее для вас несколько слов:

                                      Авторансформатор АОСК – 0,71У2

                                             № 24400  -  80 (год выпуска)

                                                        масса 9 кг

                                                СДЕЛАНО В СССР   

      Да, в самой огромной стране мира сделано, а в какой конкретно точке ее необъятной карты, того знать лишним глазам, ушам и любопытным носам – ку-ку – не положено! Секрет, военная тайна (почитайте одноименную книжку Аркадия Гайдара, на которой выросло столько поколений «советских ребят»). Это сейчас стало всё всем можно, а тогда – ни-ни: врагов вокруг тьма, спасу нет! Ну а нынче все наоборот – спасу от друзей не стало, все норовят помогать... поскорей загнуться.

      Мой трансформатор – самый, может быть, великий путешественник. Даже знаменитый земляк мой Федор Конюхов вряд ли намотал столько миль на свой спидометр, сколько он! Ибо он десять лет подряд – беспрерывно, без отпусков и отгулов – путешествовал по всем морям и океанам на борту еще советского парохода в качестве трансформатора кинопроектора «Украина» и честно-добросовестно помогал матросу-киномеханику крутить кинуху экипажу, пока не заменили «Украину» на всех флотах видеомагнитофонами по прозванию видаки, видики, видюшники. Железный герой мой, будучи списан с судна в австралийском порту Мельбурн (о чем нежелезные герои, замечу в скобках, безуспешно мечтали все семьдесят с гаком советских лет), попал в руки моего друга Виктора, а уже от него – ко мне. Вот как это произошло.

      Лирические отступления, которые позволяли себе классики, нынешними писателями «сброшены с корабля современности». Жизнь-судьба моя морскими узлами (гордиевыми, считай) связана с кораблями. Поэтому я знаю: сбрасывать с борта в море кого-либо или даже что-либо, кроме отходов с камбуза, – преступно. Посему разрешу себе небольшое, но необходимое отступление.           

Статья об Австралии в нашем справочнике заканчивалась так: «Но бывают на судах посетители, которые стремятся отнюдь не к расширению дружественных связей...» Дальше жупелы пошли – НТС, «Посев» и пр. А вот о тетушке Молли ни слова...  Я уже писал о богатстве библиотек на судах австралийской линии. Они обязаны этим действительно чуду. И чудо это – Молли Индж. Я опоздал на встречу с этим удивительным человеком ровно на двадцать дней – она умерла первого ноября. На памятнике тетушке Молли должно быть написано: 14.02.1901 – 1.11.1989. Увы, неведомо, будет ли у нее памятник, ведь даже тело свое она завещала для опытов медицинскому факультету Мельбурнского университета... В 1940 году она вступила в компартию, которая тогда была, между прочим, вне закона. Работала и продавала коммунистическую литературу на улицах. Нет, тетушка Молли не была фанатичкой, но очень хотела верить, что настоящий социализм существует на земле. Тетушку Молли знали на всех советских судах: она приходила на каждое, заходящее в Мельбурн, и дарила чек на двести долларов – на книги. Только на книги! Ибо книга – учитель жизни, несущий свет, культуру. А представители коммунистической России, так думала тетушка Молли, обязаны быть высококультурными людьми. Книги за ее доллары нужно было покупать в магазине русской книги, и Молли Индж лично проверяла, чтобы деньги шли только на книги. Помполитам сверху велено было отказываться – мол, сами богаты. И они нередко так и делали. Дома «кум» (прозвище кураторов флота от КГБ) объявлял членам экипажа, что «зловредная тетушка – агент ЦРУ». А тетушка Молли в 1985 году вынуждена была продать дом, чтоб иметь возможность продолжать дарить книги на каждое судно из России... Она возила наших моряков на своей машине в экскурсии по Мельбурну, в зоопарк, в Ботанический сад – куда пожелаешь. И делала это до последнего своего дня.

  Еще в прошлом рейсе я подружился с русским австралийцем Николаем Володиным, удивительным человеком. Инженер-компьютерщик и летчик-любитель (у нас и профессий-то таких в то время еще не было), тем не менее неистребимо русская душа, Коля не раз потом побывал во Владивостоке. Как заработал лишнюю копейку – так в авиакомпанию ее и летит в Россию. Во второй мой заплыв в Мельбурн он познакомил меня со своим родственником Виктором Маслобоевым. Родственник, родной человек, родная кровь, родина... Огромного роста мужик, во многом схожий с бунинским Захаром Воробьевым («Бунин любуется сильным, здоровым мужиком, его богатырской мощью. Но этот богатырь с его благородной душой не находит применения своим силам и бессмысленно погибает от перепоя» – это из учебника по литературе), во многом, но, слава Богу, не во всем похожий, Виктор силам своим нашел достойное применение с юных лет – он талантливый механик, считай, Иисус Христос в технике: воскрешает убитые машины и механизмы, делает их – «как новенькие». И от перепоя, когда таковой случается, не погибает, тьфу-тьфу-тьфу, а успешно лечится исконно русскими способами, благотворными, как выяснилось, и на Пятом континенте, но – только для русских, ибо известно же: что русскому здорово, то немцу смерть!

    Не бывает случайных встреч, и лишнее подтверждение тому – наша с Виктором встреча, потому как и судьбы наши оснащены едиными вехами, отмечены сходными поворотами: ему тоже было уже «за полтинник», когда он стал, как и я , холостяком. Грустно. Зато оба мы отдались любимому делу с головой. На моей книжной полке – на яркой цветной фотографии – Виктор стоит во весь свой захаров рост, подпирая спиной двухметровый кирпичный забор, сложенный собственными руками, над ним – черепичная крыша ухоженного дома с симпатичной мансардой, а рядом с хозяином, считай, уже бывшим, огромный плакат-объявление о продаже дома с аукциона:                                                                                                AUCTION

                          saturday 22^nd september at 1 p.m.

      Виктор во всегдашней, излюбленной своей форме – удобном и весьма приличном комбинезоне темно-серого цвета, слегка распахнутом на груди, синий берет на голове и немного (истинно по-русски) виноватая улыбка на заветренном лице человека, живущего – так и хочется сказать “на природе” – во дворе, на воздухе. Двор у него теперь – после развода и продажи дома – рядом с  портом, в нежилом, “производственном” районе Мельбурна, и завален этот двор битыми лимузинами, автобусами, тракторами, ломаными станками и прочей разной техникой. Пройдя через его черномозолистые, огромные, как лопаты, но бережные, даже нежные руки, вся эта техника снова станет работать во благо. В нашей приснопамятной “Правде” лет двадцать назад вполне мог бы появиться “Очерк об уральском мастере – золотые руки Викторе Маслобоеве, дарящем вторую жизнь машинам во имя торжества светлого будущего всего человечества”. Урал – родина предков Виктора, на воротах его владения начертано: URAL. И ты невольно вскрикнешь мысленно «ура», неожиданно узрев эту надпись после целого дня хождения-езды по англоязычному городу. И в гараже-мастерской-приемной австралуральского мастера тебе тут же чисто по-русски нальют сто грамм и дадут закусить соленым огурчиком. Святое дело!

      Виктор Маслобоев – параллельно с тетушкой Молли – шефствовал над нашими пароходами: тоже возил моряков по городу, по магазинам и кабакам, угощал и одаривал чем мог. «Кум» несомненно и его взял на заметку, но Виктор об этом не думал. Он просто, увидев русский пароход, всем существом тянулся к нему совершенно непроизвольно, как притягивается к планете комета или болид. Железный левиафан, приплывший оттуда, из такой далекой и такой родной страны, дышал сердечным теплом, от него веяло ароматами русских степей, лугов, соснового бора. И россиянину, заброшенному судьбой за десять морей от родины, застило глаза березовым маревом. И как тут, Боже Ты мой, не вспомнить было стихи великого Набокова:                                         

                                   Бывают ночи: только лягу,

                                   В Россию поплывет кровать;

                                   и вот ведут меня к оврагу,

                                   ведут к оврагу убивать...

                         Но сердце, как бы ты хотело,

                         чтоб это вправду было так:

                         Россия, звезды, ночь расстрела

                         и весь в черемухе овраг.

    А нашим матросикам нужна была Австралия, экзотическая страна с ее вечным теплом, неразбазаренным и умело, в отличие от России, используемым богатством, с ее долларами и шикарными супермаркетами, до самой крыши набитыми красивым добром made in..., то есть будущими дорогими подарками родным бабам и «короедам», с этими замечательными kasquette, трех-четырех-пятилитровыми «кирпичиками» белого сухого вина с чудесным букетом.И этот здоровенный русский мужик, эмигрант, заблудшая неволей душа, наивный, как ребенок, всем во всём помогает, бесплатным таксистом часами катает их по городу, каждому русскому из России он готов отдать все. И отдает с легким сердцем, с добродушной улыбкой. Он привозит их к себе в гости и вместе с ними радуется, читая на воротах заветное имя URAL. Он дарит им швейные машинки, автомобильные приемники и магнитофоны, запчасти к их японским лимузинам, да все, что ни попросишь. И матросские души распахиваются ответно, отдаривая Виктора хлебом из судовой пекарни, селедкой и... чем бы еще отблагодарить его, технаря, механика, добрую такую душу, влюбленную в железяки и в их страну, которой он в глаза не видел, ну да, чем бы еще? Ага, вот что у нас есть, гляди, Виктор (ему хоть и шестьдесят, а все с ним на «ты», правда, все равно уважительно), может, сгодится тебе, вот глянь, списанный кинопроектор «Украина», но ничего что списанный – он как новенький, ага, и трансформатор к нему...

       Виктор улыбается детской своей улыбкой и благодарит за подарок. Господи, да для него главный-то подарок – просто видеть их, эти  родные русские лица. Просто побывать на участочке, на клочке родной земли, хоть и таком вот, железном, стальном, на корабельной палубе...  

      Под просторным гаражным навесом землевладения URAL, словно в запаснике музея отечественной кинематографии, со временем скопилось больше двух десятков «Украин».

      -  Бери, – Виктор широко повел рукой по всему гаражу, где стояли и станки, токарный и сверлильный, и два мотора от австралийского «холдена» возвышались на верстаке, и много всего другого висело по стенам и лежало хорошо и удобно, по-хозяйски ладно.

      На обратном пути я как раз собирался купить в Японии стиральную машинку, ну и кивнул на один из трансформаторов от «Украины»: вот, мол, его возьму. Мы с Виктором прощались по-русски – в гараже, с бутылкой. Он расчувствовался, я таким его еще не видел. Закурил, потом бросил сигарету под ноги, раздавил ботинком сорок шестого размера и, потерянно на меня взглянув, выдал, именно выдал – взволнованно, как с трибуны, чего с ним раньше никогда не бывало:

      -  Передай там, в России, что я приеду и все деньги, что заработал в Австралии, привезу в Россию! 

      Капитан Евгений Федоров, влюбившись в Пятый континент, основал во Владивостоке Дальневосточный Центр дружбы с Австралией, ДВЦДА. Народу собралось немало, я тоже стал ходить туда, чего-то рассказывать людям, живо и радостно тоскующим по красивой нездешней жизни. Однажды и о Викторе им поведал. Симпатяга лет так тридцати семи-восьми, вдовушка, смуглянка, на нее я и сам был непрочь положить глаз, загорелась:

      -  Я бы хотела познакомиться с вашим другом, пригласить его сюда. Пусть пожил бы в России, посмотрел... У меня и квартира просторная, и дача есть... 

          Мне понравилось, что она в самого Виктора влюбилась, а не в его сытую, обетованную страну, как большинство членов нашего ДВЦДА. И написал о ней Виктору.

       Увы, сваха из меня, видать, никудышная. На что я надеялся, на то, что любовь к России гармонично соединится с любовью к женщине? Но – не суждено, знать! Богом данную судьбу не повернуть никаким произволом. Любовь к свободе, знаю это по себе, сильнее многих и многих привязанностей. Да что там говорить! Возьмите Лойко Зобара и красавицу Радду...

      Девятикилограммовый  агрегат так и стоит в моей прихожке, блестя, как собака из «Огнива» Андерсена, огромным, «словно чайное блюдце», глазом вольтметра. Виктор пишет мне письма, в которых от души, по-детски целомудренными словами ругает писак, сбежавших из России в Австралию и поливающих родину грязью. В каждом конверте я неизменно нахожу десятку – красивые австралийские доллары с мужскими портретами в ковбойских шляпах и маленьким прозрачным окошком в уголке пластиковой купюры.

      “Вот уже шесть или семь лет как мы с тобой не виделись, время летит. А смотрю новости: дома все еще порядка нет. Шахтеры стучат касками, заводы и фабрики стоят в бездействии, рабочие возделывают клочки земли, выращивают себе пропитание, задолженность иностранцам исчисляется в биллионах $... Вот так нам рисуют Россию, закрываю глаза и не хочется верить. И будет ли этому конец? Ну да ладно, это на TV. Может быть, и неправда, очень уж хотелось бы, чтобы неправда. Боря, черкни писульку…” 

Я перечитываю его письмецо много раз, как некогда мама перечитывала нам с братом письма отца с фронта. И каждый раз глаза застывают на этой фразе: дома все еще порядка нет... Д о м а!..

Ох, Витя, когда же ты приедешь-то? Домой.

 

2001 г.     Владивосток

 

 

 

 

Евгений ЛЕБКОВ

   ***

 

Отчего меня трогают песни тюремные,

Даже песни блатного покроя?

Знать, живет что-то древнее-древнее

В моем сердце, не знавшем покоя.

А быть может, извечное, русское

Состраданье к заблудшим и "бедненьким"?

А возможно печаль захолустная

Стала главным моим собеседником?

 

Засенье

 

Было скорым хожденье:

Только лес перейти…

Деревенька Засенье,

Ты забыла поди?-

Про мои восемнадцать,

Про заимку Заказ.

Где мне нацеловаться

Довелось в первый раз.

Таню звали девчонки –

"Колобок Потайной…"

В бумазейной юбчонке-

Жар-цветок луговой.

Лишь начнет чуть смеркаться:

Мы с Танюшей в Заказ.

Ох бы нацеловаться:                

Навсегда…

Насейчас…

Продолжались недолго

Наши встречи тайком

От насмешливых  толков,

От срамных языков.

 Засекли – подсмотрели.

Обошлось без плевков,

Но заныли-запели:

«Это ж надо, любовь?!»

И пошла-побежала

Малахолка-молва,

С желтой грязью смешала

                                      И слова, и дела…

         И по Дубровке нашей,

По Засенью у них:

  За "парашей" – "параша" -

  Все про нас молодых.

  Довели ж таки Таню,

  Что ушла в белый свет…

Горевыми цветами

Позарос ее след.

"Не Засенье – Защелье!" –

Я в слезах прокричал.

Ну, а дубровским шельмам

Страху наобещал…

Долго с помощью почты

Справки я наводил:

Добежали годочки

До морщин, до седин,

Но впустую запросы,

Не нашел я ее…

Тутаговские плёсы* -

Утешенье мое.

 

-------------------------------------------------

         * Тутаговка – река в Приморье

Ростепель                   *** Телефонный звонок – он – внезапен. И звено – за звеном: "Не занят, не занят". Что же трубка молчит? Что там хоркает в трубке? На кого ополчить голос звонисто – хрупкий? На кого? На кого? - И в глазах виноватость. Им, глазам, каково С ним, с немым автоматом!?     *** Воспоминанья  мои, не мучьте меня. Да, я грешил, и грешил – немало: Пил-гулял, простодушно мня, Что жизнь – без конца и начала. Наверное, так и есть. Отчего же теперь на душе суматоха? Кто виноват? – моя ли спесь, Иль спесивая халда – эпоха?               -15-

 

 

 

 

 

                             А.КУЛИКОВ,

П.КОТЕНОК

 

 

 

                   Сергей КЛИМЕНКО

 

                   АТТИЛА – «БИЧ БОЖИЙ»

   (Метаисторическое исследование)

 

                       ИСКУССТВО ВИДЕТЬ ПРОШЛОЕ

 

В журнале «Чудеса и приключения» (№11 1997) была напечатана статья И.Папанова «Искусство видеть далекое прошлое». Он рассказывает, что существуют факты этого феномена, зафиксированные, изученные, проверенные и доказанные сравнением описанного и реального состояния окружающей действительности. Одним из пионеров этого искусства был американский ученый Х1Х века Дэнтон. Позже этот феномен тщательно изучал американский врач и писатель Джозеф Бьюкенен.

Данные ученые не могут объяснить факты видения событий тысячелетней давности. В статье приводятся примеры видения далекого прошлого людьми, которым давали какой-либо предмет из этого времени. Описываются очень четкие, яркие картинки.

Я же, как говорится, не волшебник, а только учусь, и пошел другим путем. Возможности поизучать древние предметы у меня нет, зато есть книги и учебники, где помещены фотографии древних раритетов. Оказывается, не обязательно держать предмет в руках, можно его «ощутить» и через фотоснимок, даже тысячекратно растиражированный. Конечно, ясность видения (это обо мне) желает лучшего, но сквозь «туман» разной плотности можно кое-что уяснить. И это, смею вас уверить, очень интересно. Однажды «сеанс» длился полтора часа. После этого побаливает голова, тянет в сон, чувствуется энергетическая опустошенность. Видимо, на «вход» в фотографию и считывание информации тратятся значительные личные энергозапасы, которые потом надо восстанавливать. Поэтому примеров моих исследований немного. Предлагаю один из них.

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА.

Одним из этапов «великого переселения народов» в первые века н.э. было движение гуннов из Предуралья в Европу, а самым известным и грозным вождем этого союза племен был Аттила, вошедший в историю как «Бич Божий», перед которым трепетали императоры обеих Римских империй – Восточной и Западной.

Фигура эта загадочная и до конца неизученная. И даже в вопросе о его происхождении нет общего согласия. Так историк Х1Х века И.К.Кондратьев в своем историческом романе «Бич Божий» выводит родословную Аттилы из венедов-славян, провозглашая его великим славянским полководцем. А Ф.Дан, немецкий писатель, однозначно высказывается за его азиатское происхождение. Каков был его возраст перед смертью – неясно. Был ли Аттила у стен Рима? Разные авторы говорят по-разному. Если был, то почему не взял беззащитный город?

Битва на Каталаунских равнинах в Галлии (нынешней Франции) на берегах Марны закончилась чьей победой? Дан утверждает, что победили римляне и их союзники. Кондратьев описывает победу Аттилы.

Также по-разному показывают жизнь великого завоевателя и исторические фильмы. В исторической драме режиссера Пиетро Франциски «Аттила» нет и речи о Каталаунской битве, но показан эпизод встречи вождя гуннов и папы Льва 1 у стен Рима. В фильме «Аттила, предводитель гуннов» режиссера Дика Лаури (2000 г.) показана битва в Галлии, но ни слова о походе Аттилы на Рим. Нет согласия и в том, как умер Бич Божий.

Империя его простиралась от Дуная на юге до берегов Балтики на севере, от Рейна на западе до границ Персии на востоке. Имя его внушало ужас всем народам от Атлантики до Урала. Известно, что история пишется в угоду правителям и не раз потом переписывается. И не могли, конечно, христианские европейские правители оставить хроники о том, как они склонялись перед степным варваром-язычником. Поэтому немец Дан описывает дикаря-гунна, а Кондратьев – благородного вождя славян и гуннов. Чья правда? Может, как это часто бывает, она где-то посредине?

Заглянем в то время. Конечно, это будут лишь эпизоды…

И еще для справки. По Ф.Дану, царями гуннов после смерти Ругилы в 434 году стали два его племянника (от брата Мундцука) Бледа и Аттила. С 445 года, после смерти (или убийства?) Бледы, по 453 год Аттила правил один. Тоже интересный вопрос о взаимоотношениях этих братьев. Одни описывают Бледу как благородного вождя, желающего мира своему народу, другие – как рвущегося к власти варвара, ненавидевшего своего брата. Вопрос, требующий изучения… Кондратьев же пишет, что Аттила стал царем в 70 лет, а умер на 81-ом году жизни в 453 году. В дате смерти эти авторы сходятся.

ВИДЕНИЕ (23.11.2001).  

Галлия. Собраны два громадных войска. Во главе гунно-германо-славяно-угорских племен – Аттила. Во главе римско-германо-кельтско-аланской коалиции – римский полководец Аэций. С Аттилой – многочисленные, принужденные силой союзники (кельты-бастарны, скиры короля Дагомута, остроготы, гепиды короля Ардориха, герулы короля Фара, руги короля Визигаста, алеманны, биттогуры /черная угра/, анты, вандалы короля Гейзериха, сарагуры, швабы короля Гервальта, квады короля Сидо, часть франков, бургундов и тюрингов). С Аэцием – визиготы короля Теодориха, аланы галльские, армориканцы, саксы, часть франков, литианцы, ринарии, олибрионы, часть бургундов.

Как-то я встречал цифру, что на Каталаунских равнинах сошлись армии общей численностью до миллиона воинов! С обеих сторон – примерно поровну. Но почему-то археологи никак не найдут этого поля битвы. По тем же данным, погибло там около 300000 человек! Наверняка должны быть массовые захоронения, остатки оружия. Но где это? Или не нашли, или не было этой битвы? Или было там никак не миллион солдат?

В своем «фильме» я попытался охватить сверху взглядом обе армии. Очень много воинов. Но, может, на порядок меньше, чем миллион. Однако битва была! Вот они, две противостоящие армии!

Аттила давно мечтал стать повелителем мира. Но почему он не обратил свое внимание на восток, в бескрайние степи до самого Тихого океана? Может, потому что родовая память подсказывала, что оттуда их изгнали более сильные соседи сяньбийцы Таншихая? Может, потому что в степи без коней не пошли бы его пешие союзники из европейских лесов? Может, потому что здесь две богатые изнеженные империи, где можно поживиться? А что в далеких позабытых степях? И, как не раз показала история, вождь должен пускать свои армии в дело, иначе воин без добычи возропщет. А оседлых мирных гуннов было немного. Нужна была война. Тут подвернулся повод – сестра западного римского императора Валентиниана Ш Гонория, желая власти, предложила Аттиле взять себя в жены, а в приданое – пол-империи. Не знаю, взял ли бы завоеватель ее в качестве жены, но шанса разгромить Рим он решил не упускать.

Почему же тогда гунны оказались в Галлии, а не в Италии? Аттила был хорошим полководцем и понимал, что римляне могли подтянуть свои легионы и союзников из Галлии, Испании и окружить его на Апеннинском полуострове. Значит, сначала надо обезопасить себе тыл – разгромить римлян в Галлии, разрушить их крепости. И в 451 году гунны взяли города и крепости в римской Галлии – Равраций, Виндониссу, Аргентоворию, Страсбург, Спейер, Вормс, Майнц, Тул, Диез, Мец, Реймс, Аррас, Трив и наконец Орлеан, на который особые надежды имел Аэций, считая, что если крепость выстоит, то гунны на зиму вынуждены будут уйти в свои степи в Паннонию (нынешняя Венгрия).

Римляне срочно собирают силы, союзников, перетягивают на свою сторону короля визиготов («западных» готов) Теодориха и спешат навстречу победоносным войскам Аттилы, чтобы не пустить его в Италию.

И вот они Каталаунские равнины…

Ищу Аттилу. Все же интересно, каково его расовое происхождение? Впереди его войск – несколько рядов лучников, затем конница. А вот и он. На голове шлем, похожий на римский, закрывающий голову, лоб, переносицу, скулы, сверху два рога. Металлические пластины на коже прикрывают шею и плечи. Кожаная рубаха, обшитая металлическими пластинами и щитками с рукавами до локтей, опускается ниже пояса, но выше колен. На ногах штаны, сапоги. Так, теперь взглянем в лицо завоевателя. Узкие глаза, у висков как бы приспущенные вниз. Темные глаза, явно азиатские, но не совсем узкие, а, я бы сказал, вытянуто-узкие. Брови широкие, к краям немного уголком. Нос расширенный, азиатского типа. Через левую щеку идет шрам до середины носа, поэтому нос кажется слегка вздернутым. Губы полноватые, рот средний. Широкие черные усы соединяются с бородой и заросшими как-то «по-европейски» скулами. Борода аккуратно подстрижена. Волосы сзади собраны в хвост до середины лопаток. Слегка заметна проседь. Итак, кто же он, Аттила, в смысле происхождения? Азиат с легкой примесью европеоида. А рост? На полголовы выше окружающих. Плечи широкие. Когда стоит, ноги прямые, а не кривоватые, как у вечных наездников степняков. Но однозначно, это не славянин, как предполагал Кондратьев.

Где же Аэций? Вот, на холме за линией своих когорт. На голове шлем с перьями. Сзади, скрытый от глаз, резерв римлян. На левом фланге, под прямым углом к римским войскам, линия союзников. Здесь главный Теодорих, вождь вестготов (визиготов). На их правом фланге тоже скрытый резерв.

Аэций поднимает меч вверх, Аттила поднимает свой. Почти одновременно они опускают руки, мечами приказывая своим войскам двигаться вперед. Римляне мерным шагом, стройными линиями пошли с холма вниз, прикрываясь щитами. Лучники гуннов выпустили кучу стрел и расступились, давая путь коннице. Аттила сам вел в бой своих всадников. Солнце светило им в глаза. Это, и помешало увидеть гуннам болото перед самым холмом. Кони стали спотыкаться, падать. Гунны спешились. Аттила махнул мечом вперед, и они бросились на римские ряды пешими.

На левом фланге римлян союзники гуннов атаковали Теодориха.

Когда гунны увязли, Аэций послал в бой свой резерв. Римляне стали теснить противника. Аттила дал сигнал к отступлению, степняки откатились. Резерв Теодориха остался скрытым. Это сыграло потом важную роль в исходе битвы.

Гунны и их союзники собрались с силами. Аттила решил продолжить бой к вечеру. Почему? Не знаю. Он послал часть своих сил в обход на правый фланг римлян. Видимо, завоеватель не считал их союзников главной силой. Степняки пошли в атаку по фронту римских когорт, другая их часть двинулась на вестготов и других союзников Рима. Я думал, что Аэций все равно выделит хоть малый резерв. Но, видимо, потери были такие, что все его воины встали в ряды сражающихся. Когда все римляне увязли в гуще боя, и сам Аэций сражался бок о бок со своими легионерами, с правого фланга и с тыла по ним ударили посланные Аттилой в обход отряды степняков и их союзников. Римские войска оказались в окружении. И когда исход битвы, казалось бы, был предрешен, в бой вступил резерв Теодориха. Надо же! Целый день о нем гунны и не подозревали! Мне кажется, что и сам Аэций об этом не знал, ибо известно, что Теодорих поставил условием союзничества самостоятельное командование. Может, он хотел, чтобы римляне и гунны перебили друг друга, а самому выйти победителем? Похоже на это.

Пока основные силы Аттилы были заняты римлянами (ибо завоеватель понимал, что без римских легионов все их союзники разбегутся), свежие силы Теодориха обошли с фланга и с тыла сражающихся против них гуннов и их союзников, окружили, смяли и перебили. В этом бою тяжело ранен был король Теодорих.

Солнце уже зашло за линию горизонта, и только его отблески от облаков еще давали слабый свет. Быстро темнело. Старший сын Теодориха Форисмонд повел вестготов и союзников на линии гуннов с тыла. Королевич выполнял план отца. Не ожидавшие удара свежих сил противника с тыла, гунны смешались. Римляне тоже не ожидали такого сюрприза, они готовились закончить жизнь в этом бою. Аэций быстро сориентировался и, отступая, прорвал кольцо внешнего тылового окружения и стал отводить остатки войск в лес.

Темнота заставила прекратить битву. Противники разошлись по своим расположениям.

Что творилось ночью в трех лагерях? Первый вопрос – кто победил, на чьей стороне сила?

Лидер римских союзников, король вестготов Теодорих скончался от раны. Была версия, что это Аэций подослал убийцу. Отрицаю. Здоровенный германец, гуннский союзник, нанес удар мечом королю по левому плечу в районе шеи. Теодорих с поднятым мечом замер. Последовал второй удар, король упал. Немедленно группа воинов вестготов бросилась вперед и буквально изрубила убийцу своего вождя. Форисмонд занял место отца, чтобы все видели, что у западных готов есть достойный полководец. Так что на Аэция возводят напраслину в подлом убийстве союзника. Римский полководец послал связных, чтобы узнать обстановку у готов. Если бы Теодорих был жив, неизвестно, что было бы наутро. Но вот этого "бы" как раз и не было. Видимо, у молодого Форисмонда не было той дальновидности, что у отца. Похоже, римляне получили ответ о выходе из союза вестготов, а значит, и всех других более мелких дружин. Что мог бы сделать в такой ситуации Аэций? Бежать! Ибо соперничество двух полководцев зашло настолько далеко, что Аттила не оставил бы его в живых, или унизил бы до такой степени, что пришлось бы ему покончить с собой. Поэтому римский полководец дал отдохнуть своим воинам и уже до рассвета выступил домой, в Италию.

Аттила не знал, что за враг в темноте обрушился на него с тыла, откуда Аэций взял свежие силы. Приняв доклады от своих военачальников о потерях, он наверняка думал о возможном поражении на следующий день. Говорят, повелитель гуннов подготовил в центре своего лагеря костер из сломанных повозок и седел и якобы готов был броситься в этот огонь, чтобы не попасть в руки противника. Подтверждаю – огромный костер был. Эмоция страха у Аттилы аж «зашкаливала». Но вот желания броситься в костер не ощущалось. Может, это была уловка – смотрите, мол, мы разжигаем костры, празднуем победу, не прячемся? Кто его знает… Но боевые дозоры были выставлены со всех направлений.

Наступил тревожный рассвет. Что на поле битвы – стройные ряды противника? На римских позициях было пусто. Готты не стояли в боевом порядке. Из их лагеря к гуннам двинулась группа парламентеров. Аттила в растерянности – в чем дело? Ультиматум? Как вести себя? Какие силы против него?

Форисмонд?! Без боевого шлема на голове, вид смиренный. Неужели?.. Аттила был великим политиком и великим полководцем. Он все понял. Когда делегация вестготов предстала перед повелителем Европы, он уже взял себя в руки и сидел на кресле-троне, как и подобает победителю. Королевич и все его сопровождающие опустились на колени перед правителем гуннов. Форисмонд на вытянутых руках протянул ему меч Теодориха. Аттила встал и обнаженным клинком коснулся сначала правого, потом левого плеча будущего короля вестготов, затем положил лезвие плашмя на его голову. Внешне что-то вроде посвящения в рыцари. Но здесь, видимо, принятие вассальной зависимости. После этого вестготы встали с колен.

Да, это мир. Это победа гуннов!

 

                             (Продолжение на стр……)

 

 

 

Сергей КЛИМЕНКО

 

                             АТТИЛА – «БИЧ БОЖИЙ»

 

Днем в лагерь Аттилы прибыли и другие вожди римских союзников. Все стояли на коленях перед завоевателем. Полная победа! Союзники отступили от Рима и признали себя вассалами гуннов. Империя Аттилы теперь простиралась от Волги до Атлантики, от Альп, Пиренеев и Дуная до Балтики и Северного моря.

Три дня побежденные хоронили убитых воинов здесь же, перед высотками, которые они защищали. Похоронили римских солдат за холмом, где еще недавно стоял их резерв. На четвертый день остатки дружин разошлись по домам.

Короля Теодориха похоронили здесь же. Он был погребен в отдельной могиле, но под общим курганом, насыпанным поверх погибших вестготов. Король лежал в боевых доспехах, в правой руке он держал шлем, левая лежала на лезвии меча, возложенного ему на грудь. Сверху прикрыли могилу бревнами поперек ямы, а потом засыпали. Сообщаю эти подробности для грядущих археологов.

Гунны тоже хоронили павших. Степняки сжигали своих на кострах, а затем складывали останки в общую могилу, над которой насыпался большой курган. Сверху возводили пирамидку из камней. Тризны, которую я ожидал увидеть, не было: слишком велики были потери и усталость.

3.     В Каталаунской битве победителем все-таки вышел он.

4.     У стен Рима гунны были.

5.     Папа Лев 1 остановил Аттилу не проповедью, а данью.

6.     Царь гуннов был убит действительно своей невестой в первую брачную ночь.

7.     Только Ильдихо – кавказская, а не германская принцесса, и она была убита в эту же ночь.

 8. Восстание против власти гуннов произошло на следующий день. Держава распалась.                   

 

 

 

Л.КАЛУШЕВИЧ (из ее книжки),

 

Ю.КАБАНКОВ (из сайта «Лавка языков»), 

Д.БЛОХИН …

                                                                   (см. файл D.Blokhin)

 

 

 

 

 

Тамара АЛЁШИНА

          А  Н  Н  А

 

А на остановке, на лавке, сидели две старухи. Одна – красавица в прошлом, с темным, пропитым лицом, на голове высоко держится косынка, под ней вязаная шапка (в июле!), юбка вся в дырах, ноги в толстых чулках и мужских ботинках, я знаю, они удобнее женской обуви. Вторая – вся такая же, но вдвое меньше и суше, как ребенок. Они курили и беседовали. Потом маленькая сказала: «Прощай, подруга, может, еще увидимся». Они прожили свои неудачи, любови, ненависти, счастливые и критические дни, поцелуи, букеты сирени и роз, вечеринки с шампанским, новые наряды, туфли на каблуках, сидения в кино рука в руке, слезы ревности, неожиданные встречи, письма, всё-всё. В общем, «бездна прошлого равнялась бесконечности будущего». Они надеются, что в будущем – Бог. В виде увеличенной человеческой фигуры. Разливает половником счастье за земные страдания. Вера во что-то облагораживает, а откровения жестоки...

Миша обмишулит, Егор объегорит, Катя обкатает, Боря поборет, Слава ославит, Дуня надует, Маня сманит, Костя накостыляет, Тома истомит. Но Надя обнадежит, Дарья подарит, Варя сварит, Люба полюбит и т. д. Чего только не приходит в пустую голову в переполненном людьми с русскими именами автобусе! Простой, бедный народ, безмашинный. С этим, наверно, жена не спит, мешает его сивушное дыхание. Старушка-дама. Как там – «Баронесса долго не могла уснуть». А про этих анекдот: «Как твой муж? – Да он все время поздно возвращается.  – И чем он это объясняет?  – Да лапшу мне на уши вешает, вешает.  – А ты?  – А я ему эту лапшу на рога наматываю, наматываю».  Эта трогательная, в шляпке, даже кошка у нее была девственницей. Детишки со взрослыми лицами, с ножичками – «семибатюшные дети»: «Мне жить в лом, где пашут за ништяк». А вот – чучелко, у меня подружка такая была, зеленую шапку простодушно надевала к красному пальто... Где она теперь, сейчас побежала бы к ней без задних ног! Развязный бомж заигрывает с двумя цветочками с помойки, смеются, даже завидно. «Я пасынок державы дикой, с разбитой мордой»  –  это Бродский. Как Там ему пишется? О! Типический образ! Пафосный старикашка, тщедушный, тщегрозный, тщеславный, скорей ему место уступить! А вот красавица, учись: культивируй глупость, глупые привлекательнее умных. Видишь, как смотрит на нее некий «перпетуум кобеле»? И вообще, женщина до тех пор женщина, пока она девчонка. И опять бомжи, эти скоты, эти паразиты, а в сущности несчастные люди. «Детство у меня было тяжелое. Я вообще-то до пяти лет считал, что меня зовут Заткнись». «Кочующей кошке без рода, без дома, по морю, по рельсам, по стройкам, по ямам, то юной, то зрелой, то старой и драной, пока неизвестно, где будет конец»  –  это я сочинила, увы! «Зашло над Лукоморьем солнце, бомжи доели суп с котом, на «мерседесе» дуб несется, златая цепь на дубе том» – а это не я, увы. «Если вы родились в России, тоска по иному бытию неизбежна», – опять Бродский. Кому очень надо, все Там встретятся!

Тут сильно выпивший старик сказал незнакомой бабке: «Девушка!».  Бабка улыбалась всю дорогу, потом, выходя, кивнула ему: «Счастливо доехать!» Бедные бабы!..

«Здесь остановки нет, а мне – пожалуйста, шофер автобуса – мой лучший друг!»  Остановите!  Из «нельзя» все время делать «можно» – вот суть русского, значит, и моя. Автобус с народом растаял вдали, а я поползла на горку в учреждение, которым заведует моя подруга. Догнала двух стариков, сгорбленных, обтрепанных, мужа и жену. Она: «Подожди, остановись, я кофту застегну». Как бы мне не слиться с ними в один цвет, ведь и они, и я идем к Анне с протянутой рукой...

В этой деловой конторе несколько бухгалтеров, шелестят бумагами, не отрывая глаз от компьютеров, носят Анне на подпись документы, берут-кладут деньги в сейф - из сейфа, у Анны не смолкает телефон – на полстола, с какими-то кнопками, клавишами, красивая трубка утопает в ее мощной загорелой руке, женственный голос всегда заинтересован и деловит, а с ревизорами, вечно сидящими в ее благотворительном учреждении, серьезен и простодушен. Маленькая, кругленькая, одновременно величественная, как прирожденный начальник, и мило-смешливая, как прирожденная кокетка, Анна радует и глаза, и душу всех, кто с ней сталкивается. Иногда я просто поражаюсь! Она показывает высший класс жизни – у нее все есть, и она все может! Даже музыка! Правда, не в конторе, а дома, кассеты с оперным Басковым, я бы задаром слушать не стала, но на вкус и цвет... Картины, правда, только мои, больше мне дарить нечего, она даже обижается, что мало... 

Вот и старички мои с лапками, протянутыми вверх ладонями, вот амбал без правой руки, вот мать с ребенком ДЦП, за ними крошечная женщина-игрушка, мечта каждого мужчины, ей-то чего надо? Вот... Боже! Кто ее спрашивает, хочет или не хочет она жить с таким лицом? Рыженькая, курносая, верхняя челюсть с двумя передними зубами выдвинута сантиметров на десять вперед, а нижней будто совсем нет, перешла в шею, не заметив. Она похожа на зайца из мульфильма, зайца лет сорока, над которым все хохочут. А жизнь разве мультфильм? Стоит чистая, выглаженная, наверно, вся ее жизнь чиста от всего – любви, секса, родов, беготни и суеты вокруг мужчины. Чиста от жизни. Еще один, на костылях, и потому у него на красивом, мужественном лице печать, как в магазине уцененных вещей, – низший сорт. А зря! Но мужики слабее женщин. «Никто не жалеет, все жалости просят...» К тому же несчастным быть легче, чем счастливым! Для счастья нужно пахать и пахать!

За мной встала дурочка в красной шляпе с колокольчиками, пенсионерка, до каких дикостей доходят одиноко живущие люди! И как ухитряется Анна смотреть на все это глазами близкого родственника?! Хотя ведь не свинорылые же спекулянты! Детский сад без возраста! Который верит, что кто-то сильнее их: Бог, звезды, власть, Анна... Жалких, государственных, сто раз считанных милостей часто не хватало, тогда Анна доставала свой собственный кошелек, вернее, бумажник, и огромной спокойной рукой, какой и должно быть руке дающей, доставала и дарила несмятые купюры. И не трешки – десятки, сотни! Сотни тысяч во времена миллионов, и снова сотни теперь. Как фокусник какой-нибудь! Где-то я прочитала, как царь вынул белый платок и сказал то ли солдатам, то ли жандармам, то ли чиновникам: «Чем больше слез вы утрете людям, тем лучше будет ваша служба». Я тоже протянула к Анне руки, не пустые, правда, с какими-то лозунгами-плакатами к очередному мероприятию, слава Богу, что они еще существуют! Эти кумачовые тряпки иногда протягиваются через всю мою квартиру, как бы обещая будущий пир жизни бедному художнику, хотя бы такой же красивый кусок мяса. Но как-то и мясо – только у Анны в гостях. По телевизору в «Моей семье» многие бизнесвумен мечтают о мужьях-няньках, прачках, поварах, а деньги она – сама, сама! А у Анны само собой так вышло, когда у мужа отнялись ноги, но руки золотые остались при нем, вернее, при ней. И мужику не обидно, все-таки на своих стирает, варит, кладет плитку в ванной, все блестит, вылизанное мужем-алкоголиком в перерывах между запоями. Старшая дочь перебесилась, слава Богу! Младшенькая, не будем пока... Две собаки бегают по огромной квартире друг за другом, одна породистая, за бешеные деньги, другая с помойки задаром. Дверь не запирается, все время приходят, уходят, снова приходят, приезжают, приползают, все с протянутыми руками, даже если рук совсем нет. Сильным нужны беспомощные, а женщине чувство своей полезности для кого-то всю жизнь заменяет чувство счастья. А после того, сказал кто-то, что российское правительство сделало с народом, оно обязано на нем жениться. Вместо этого, по словам еще какого-то умника, оно без конца озабочено тем, как у всех отнять, чтобы всем прибавить. Отнимает кто-то другой, Анна же создана природой для прибавки. «Давай напишу,– говорю ей: – Земляне! Усилием разума сдержим потребительские инстинкты!  Повесим над твоим столом». И тут такая, такая, ну не поворачивается язык сказать «старуха», дама семидесяти лет нарисовалась в кабинете. Мы сразу поняли, что эта старушка даст нам сто очков вперед! Полная, она была в брючном костюме, бесстрашно сознавая, что он подчеркивает живот, но породистые длинные ноги, крупные кольца темных волос, большие умные глаза... И осанка! Манера разговаривать. Какое-то прирожденное величие. У Анны не оказалось какой-то справки для нее по строгой форме, и я сказала, что завтра принесу ей... Подмигнула Анне. Записала адрес. «Зачем? – Удивилась Анна, когда красотка ушла. – Ты же сама день и ночь твердишь: как жить, как жить, хотя у тебя семь пядей во лбу, вот я пойду к ней и узнаю, а потом мы напишем учебник для начинающих старух. Бестселлер! Нам он скоро понадобится».

   Этот секрет, простой-препростой на первый взгляд, сидел в комнате на диване и ждал ужина, худенький, веснушчатый, лет на 15-20 моложе Нонны, чем-то похожий на композитора Родиона Щедрина и так же, как тот на свою Майю, смотрящий на свою Нонну. Еще бы! Друг, подруги, песни под гитару, тренажерный зал, парная, массаж, походы в театр, на пляж, в гости – прожигание старости. И в домашнем трико, выцветшей майке с буквами, она – как скала, а он – как щепка в потоке воды вокруг этой несокрушимой твердыни. Нонну создала природа, как создала сирень, болото в лесу, тучу в небе, морской прибой, все в ней врожденное, значит, вечное. «Да мне уже сто лет никто не говорил, что у меня руки красивые». «А он сказал?» «Я скоро упаду посреди улицы и захриплю, как лошадь! Бабе без мужика смерть! Раз больше некого нянчить... Это не жизнь, а битва за жизнь! Устала, говорю, уходи! Не уходит... Не держи – и удержишь... Телос – структурированная вода, где бы достать? Прочитала – чудеса делает! Все боятся старости больше, чем смерти. Седею уже по второму разу. Проснешься пол-восьмого, а чайник с вечера, когда свет горел два часа, забыла спрятать под тулуп, теперь попить неледяного нечего, наденешь на себя сто штанов и кофт и будешь ждать рассвета, делая вид, что все нормально. Стекла окон заморожены даже изнутри комнаты, снизу. Вдруг вспомнишь, что в кране должна быть горячая вода, нальешь в пластмассовые бутылки, привяжешь к пояснице с двух сторон – это бодибилдинг, нагрузка для похудания, тяжело двигаться, но тепло сидеть... «Каждый прожитый день приближает нас к весне, уже 15 января, – это по радио. – Вдоль по улице метелица метет...» Значит, зима не только у нас!  «Моряки-тихоокеанцы отправились на военном корабле в Индийский океан». Российский флот возрождается! Хоть погреются! На градуснике в комнате плюс 12, спасибо, родные! Не плюс же 3, как в каком-то Новошахтинске. Мы закалимся, мы воспитаем себя, это только в Индии при плюс 15 утром были найдены умершие от переохлаждения. Мы не такие! В космосе вообще минус 273, но ведь кто-то же там живет, бери пример! А при свете хочется включить все лампочки и ходить смотреть на них. Это сколько энергии надо, чтобы обустроить Россию! Все дело в энергии, все дела. Наказание в России – пришел сварщик и отрезал трубы отопления. Россия – льдина, она не живет, а еле-еле выживает, а человек ли – русский? Полгода в постели с книгой под завывание метели за непрозрачным ледяным окном. Старость – усталость, больше не хочу ни в каких мирах, ни в каких богатствах, ни в каких счастьях, нигде ни в чем, душа истратила все стимулы, всё трын-трава, в молодости ищешь истину, а в старости иллюзии, жизнь кончается раньше, чем приходит смерть, а для новой жизни нужна новая молодость. Можно ли выползти из старой жизни в новую, как змея из своей кожи? Плачешь и вдруг начинаешь зевать, лови последние чувства, последние импульсы души, еще секунды – и всё! всё! всё! Андрюша, как рыбка? То-то же! Будешь кофе или «монастырку»? Половина моих нервных клеток уже не реагируют на него – те, что поумней. Или подурней?.. Одиночество, каждой собаке рад. А вчера мой телефон был кем-то занят, опять Андрюшины бабы... Одна звонила по ночам, я думала – антисемиты, поставила определитель номера, потом пошла с подругой по этому адресу, и милиционер с нами был. Как она увидела нас, поверишь, описалась! Не ожидала! Теперь еще кто-то звонит, бабы его любят! Представляешь, у него все друзья – женщины! Но от меня никуда, я на год к дочке уезжала, приехала, о нем не думаю, а он бежит ко мне! Не знаю, что делать, нет у меня уже сил на него! А он еще молодой... А я теперь лишь три часа в сутки молодая, и то не каждый день. Лежишь, умираешь, потом собираешь свои кости по частям, нарядишь их в красивые тряпки, посадишь в троллейбус. Шла однажды по жаре через новый мост, высокий, и кто-то кричал в животе, прямо метался от ужаса, но ведь там уже не было будущих зародышей, клеточек, а они кричали, нерожденные детские сады. Иногда с умилением смотрю на свои ноги, таскают такую нелегкую меня, передвигают в пространстве столько лет и пытаются выглядеть! Вдруг мысль: тело мое скоро уйдет навек, накупить ему обновок, белые брюки, пиджак модный, обувь, порадовать эту изношенную плоть, ведь Там не будет этих рук, плеч, волос, останется только невидимка бессмертная – душа, которой ничего не надо. Дурацкая мысль, я никогда еще не смотрела на свое тело отдельно. Пройтись бы в синем в белый горошек платье по вечерней летней набережной в Находке, молодой и красивой! Прощайте, так и не исполнившиеся видения, вы обещали сбыться, поэтому хотелось жить! А теперь мы идем искать счастья в другой мир».

-  Так что не «шерше ля фам», – сказала я Анне, – а «шерше лямур». Извини, французский не учила, то есть если видишь красивого и счастливого, то это не его заслуга, это мальчик с луком и стрелами случайно в него попал. Действительно, Бог есть любовь. Единственная энергия на свете – это половое влечение, хоть в 7, хоть в 77!     

-  У нас смотр на носу, срочно оформи и развесь выставку творчества инвалидов.

-  Она под гитару поет! Басом! «Может, завтра душу мою поведут в заснеженном платье и сотрут, как стирают слезу...»

-         И в жюри будешь сидеть.                                                          

-         Да я не умею, ты что! Жюри – это начальство, а я начальство всю жизнь, мягко сказать, недолюбливала.

-  Значит, и меня?..

-  Ты исключение!

-  Знаешь, она еще и работает! Говорит, если человек не ходит каждый день на работу, то он мертвец.

-  Твоя Нонна – максималистка!

-  Нет, мудрая черепаха Тортилла! Давай ее в гости позовем, посидим вместе вечерок.

-  Я ж после смотра в Австралию улетаю! Иди работай!

И я пошла, столкнувшись в дверях с черным, как уголь, лицом, на котором тускло, не освещая его, жили глаза, за ним – старушка. Сними она эти желтые от полвека кружева, была бы красивей и моложе, но она же помнит свидания в этих кружевах! Еще один – согбенный, кашляющий, на ногах боты, из-под брюк болтаются тесемки кальсон. Держись хоть ты, Нонна! А в троллейбусе вечером хорошо, много выпивших, веселых, дурачащихся. Баба и мужик лет сорока, он ее целует, а она его бьет по морде пучком черемши, он хохчет и снова целует. А у нашего подъезда остановилась свадьба, вся в белом невеста на девятом месяце, вот-вот родит, фотографировалась возле машины с лентами, смеялась так беззаботно и весело! Приятно смотреть на сильных женщин, Нонны не переводятся! А кто ж тогда вон там с утра до ночи  двустволками взглядов следит, здоровой ли жизнью живет народ? Это наше будущее? Содрогнись!

Раскрасневшийся Дениска бегал по залу с заправленными в брюки пустыми рукавчиками, я вывесила на выставку все его рисунки, сделанные кисточкой, зажатой во рту, так и будет теперь держаться за жизнь зубами, обходя трансформаторные будки за версту. Понимает все о его будущем только его молодая симпатичная мать, которая без конца сдерживает слезы, но все равно выглядит плачущей. Ходит тут со своими слезами, мешает проехать Василисе Прекрасной в длинном платье, путающемся в колесах инвалидной коляски, завидующей Царевне-Лебедь с палочкой и вообще почти всем, какие они инвалиды, едят-пьют в три горла, а ей и к столу не подъехать.

А может, этой симпатичной Василисе Прекрасной в другой стране бы пожить? Я где-то читала, как наша 60-летняя тетка в Германии купила велосипед и вся улица учила ее на нем ездить, поклонники появились! Потом научилась хорошо, но поклонники пропали. Люди любят тех, кому она нужны! И «без жалости людей выносить невозможно». А может, это игра такая – жить на инвалидной коляске, игра – жениться и разводиться, спать в самолете над Землей и спать в канаве под забором. Всё игра! Выключи звук у телевизора и посмотри на лица на экране, и поймешь: люди – прирожденные игроки! Возьмут что-то себе в голову и играют до посинения, или кончат одну игру, останутся живы и тут же начнут другую, жизнь им подбрасывает без конца, на небе чередуются знаки Зодиака. По Гераклиту, космос играет сам с собой, как ребенок, но безгорестно и безрадостно, как автомат. Но мы-то найдем, чем заполнить жизнь, чтоб не дуло из пустых углов космическим холодом, у нас ведь есть великая всем играм игра – любовь! И некоторым так везет, что и в 70 им есть с кем играть. Как-то на днях Нонна позвонила об «измене» своего Андрюши:

-  Как он мог! Мне надо поставить новый замок в двери, а он ушел на день рождения к сотруднице из своей конторы. Может, бросить его? Как я устала!.. 

Я чуть не подпрыгнула от восторга, что люди в 70 способны на такую наивность, ведь теперь ей нет толку быть угрюмой и несчастной, маша рукой миру. Чуть не рассказала ей байку: «У него было две жены, молодая выдергивала ему седые волосы, а старая – черные».

-  Ты что, – говорю, – береги его, другого не будет... –  Спохватываюсь и перехожу на «вы»: – Вам столько лет, а мужчины еще любуются вами!  

-  А мне, стыдно сказать, приснилась сегодня менструация, и я так радуюсь ей!

-  А какие мужчины вам вспоминаются?

-  С которыми танцевала или пела... Раньше ведь как танцевали! Жизнь прекрасна, несмотря ни на что!

-  Но вы ведь и на аэробику еще ходите!

-  Да, теперь уже дожила, можно следить по себе и по друзьям, кто как с ума сходит. До свиданья, голубушка, сейчас Андрюша явится, а у меня ничего не готово!

Такой напор голоса у Нонны, значит, борьба идет не на шутку, сцепились в рукопашную – она и смерть. А «цена жизни на таинственной бирже падает с каждым днем», и надо играть до конца, словно договорились. «Учись держаться ни на чем, как звезды»,– сказал кто-то, вообразивший, что он знает что-то про звезды...

Анна же открывала какие-то новые мастерские, пункты ремонта, цеха, новые рабочие места для редкостных, трудолюбивых инвалидов.

Меня попросила занести какие-то бумаги некой начальнице, без конца мелькающей на местном телеэкране. Перед ее кабинетом висело: «Говори тихо, проси мало, уходи быстро!» Хотелось уйти немедленно. Сама она оказалась проста, ненакрашена, вальяжна, уже за пятьдесят. Тут вошел немолодой, но шустрый, может, журналист, почему-то подумала я и, выходя от нее, неким затылочным глазом с ужасом увидела, как она ткнула в мужичка пальчиком и издала плотоядный  смешок. «Суха, мой друг, теория всегда, – сказала Анна, – но древо жизни вечно зеленеет».

Осенью контора Анны устраивает ярмарки, помогает своему контингенту продать выращенные овощи-фрукты. Хор бывших учительниц поет печальное: "Я люблю твою осень, Россия, обнаженную святость берез". 

- Родилась инвалидом, научилась вышивать, покупают, откладываю деньги на свои похороны, – даже похороны нужно – подешевле, кругом беззарплатица!

-  А я сегодня пошла платить за квартиру, вдверях почты, ужаснув всю очередь, упала навзничь, все коленки в крови.

-  У меня грыжа пищевода, когда приступ боли смертной проходит, вдруг такая любовь к жизни рождается!

-  Закат, огни на море, я помню, что это красиво, а почему – не помню...

-  От нее уже пахнет смертью, а она верит, что любима. Счастливая!

-  Дура, конечно. Не одна она такая, нас тьмы и тьмы.

-  А ты думаешь, лучше быть засушенной?

-  Привыкаешь!..

-  Купите свеколки, без нитратов! А огурчики? Сам солил. Под водочку!

-  Мне всего-то 85, я член секции ветеранов, помогаем, хороним...

-  Мы, пенсионеры, выброшенные на помойку.

-  Э, мало ли нас, никому не нужных!

-  Глупо обижаться на законы природы.

-  Гляди, мужик в одних кальсонах, без брюк, бедный!

-  Да тут дураков много, выпустили их, что ли, чтоб не кормить?              

Анна сидела за столиком администрации ярмарки, красивая, довольная. Даже я радовалась, бросая взгляды на свои кумачовые плакаты, колышущиеся под ветерком бабьего лета. Анна, правда, не улыбалась, для улыбки не хватало двух передних зубов, деньги, собранные на зубы, на днях выпросил, невольно конечно, больной нищий поэт, сказал, умрет и не увидит книжки своих стихов...

«Где-то на Дальнем Востоке офицеры, долгое время не получавшие зарплаты, развели в гарнизоне свиней для пропитания. А чтобы не перепутать их, на спинах свиней написали фамилию и звание хозяина». Я прочитала это Анне с обрывка газеты, она посмеялась с дыркой в зубах и укатила в другой конец площади, туда подъехала машина с завышенными ценами на помидоры.

Вот вчера была у Анны, встречали китайский Новый год. Анна с жуткой, деловой безрадостностью на лице сказала, что из удовольствий осталась только еда.

-  Да я вообще сегодня утром чуть не умерла от тоски, пока по радио не сказали, что настроение человек создает себе сам. Сам себе не поможешь, никто не поможет.

-  Нет-нет, девочки, все же эскалоп, беф, фрикассе, сациви, лобио, чанахи – это звучит как музыка. Кусочек буженины – словно лепесток розы в букете, свиная отбивная – любовное свидание, ананас, банан, кофе с мороженым – это запретные удовольствия – танцы в парке, гулянье до утра, поцелуи... А белые и розовые ракушки зефира, а торт, тающий во рту, а шампанское! Почти секс! «Мясо наелось мяса, мясо вином налилось и покатило к мясу в шляпе с большим пером».

-  Фу, противно!

-  Неужели? А вот: «Полфунта недоеденной клубники мой кот смахнул на твой чулок».

-  А я буду шить зеленую, как лес, юбку, новую из старой. Как в Америке новая религия – аскетизм.

-  То-то они нас завалили своим ношеным тряпьем!

-  Потому что в России из-за холодов воду заменили водкой. Вот и, как сказал кто-то, несет ее, мать Россию, как пьяного домой, зигзагами и кругами.

-  А нам бы разливанное море любви и счастья! Где?..

А вообще-то в доме холодновато. То ли от постоянно открывающихся люду дверей, то ли из-за отсутствия всяческих мелочей, офис, а не квартира, нигде ни одной нитки-катушки-тряпки, невымытой чашки, все блестит и холодно. Тепло лишь от самой Анны, даже если она ругается с кем-то по телефону, как начальник, которому не дают быть никем иным. 

-  Там, где друзья, холодно не бывает!

-  Да просто мы батареи отключили... не хватает средств на отопление... И вообще, у нас и так тепло.

-         Конечно, поэты от благодарности надышали!

-         Да, книжка уже выходит!

Другие поколения заполняли улицы, магазины, театры, дорожки в парке, песок пляжа, городской транспорт, квартиры. Он знал про них одно: что они другие и среди них нет любимых, дорогих, единственных. Совершенно не к кому обратиться...

-  Самое страшное – это долгая старость, бессмертие и вечная жизнь. Как наивны и счастливы те, кто этого не понимает... А я вдруг поняла, что давно не живу, а только смотрю на жизнь... Какая жуть! Пальцы-то как искривились!

-  От такой жизни должно было что-нибудь искривиться.

-  Носи при себе свои таблетки, а массаж пальцев делай по направлению к ногтям.

-  Я одной ногой в могиле, а вы у меня продленный полис требуете!

-  Что вы хотите – эпоха остервенения!

-  Говорят, к сорока годам человек либо сам себе доктор, либо дурак.

-  Умереть бы шикарно, лежать с улыбкой в чистой постели, излучать мудрость и покой... А не так, как вчера в аптеке!

-  А снарядов наделали столько, что они сами стали бродить по дворам, помойкам, вокзалам, валяются, пугают!

-  Смотри, бабы стали курить на ходу, как мужики! «Три девицы под окном закурили вечерком,ой курили,ой курили! Говорили о своем!»               -  И пусть мне сто лет, но пока я жива, этот мир мой! Одуванчики, забор, туча в небе!..

-  У меня уже нет энергии любить негодяя десяток лет! – Позвонила Нонна. Кажется, у нее 72-я весна. Или 73-я. Человек должен быть живым до конца. – Андрей уехал в командировку и пропал!

«Командировка в весну!» – Чуть не ляпнула я, вспомнив его мягкий, быстрый взор, как у всех бабников. Она опередила меня с утешениями:

-  Никуда он не денется, я знаю, он без меня не может!

-  Ну да, вы же по натуре опекун, вам бы – целый детский сад таких Андрюш!

-  Спасибо, голубчик! А я проснулась в пять утра, на самом деле это черная, глухая ночь. Господи, говорю, прости, что радости жизни больше нет в моем организме, ни в одной клеточке, до сортира бы дойти! А в пять вчера ожила, одушествилась, восчувствовала, деревяшка изжитая! Я вот тут разбираю вещи, решила выбросить все ненужное, нашла красивое платье для тебя, голубчик...

-  А я вам хочу книгу подарить, вы читать любите...

-  А проснулась я потому, что муж приснился, Дим Димыч, вроде молчит, грустный, лицо серое, рот закрыт, а я слышу его слова – что моя жизнь ему не нравится... А я хочу ему сказать, что недавно окрестилась, теперь, мол, можно, а он пропал, растаял...

-  Скажи Нонне, чтоб за гуманитаркой пришла. – Анна стала озабоченной, скоро конференция, могут переизбрать, вчера по радио отвечала на вопросы радиослушателей, все вопросы от нее отскакивали, гладкость все же смущает... Анна-неваляшка!

Я вспомнила, что однажды видела мужа Нонны, он был известным человеком, она жила за ним, как за каменной стеной, он приучил ее к тому, что рядом должен быть мужчина-стена. А теперь? Когда твое прошлое кажется чужим – это тоже старость. Равнодушие поглотило ее. С удивлением выбрасывала какие-то книги, вырезки из газет, выкройки нарядов, письма, листки с адресами, телефонами. Что все это значило когда-то в жизни? Обещало счастье? Он не только сам ушел, но и взрослую дочь увел... «Мне странно, что я еще жив средь стольких могил и видений»... Старческое соглашательство, пережевывание прошлого. Питаться тем, чего давно нет, воздухом того, что когда-то было? Старость занимается археологией и палеонтологией, а смерть – начало нового этапа существования? Или прибудешь Туда, а Там написано: «Коля и Маша были здесь»?

Так она отчуждалась от земного, уже смотрела со стороны, была уже на полдороге... Но дома была другая Вселенная, где реально существовала и восторгала нигде больше не существующая Любовь, где не было никаких 72-х, а было лет 20, где не болели ни сердце, ни ноги, где цвела ее жизнь, во всех других пространствах и временах давно кончившаяся. Этот иномир был вплотную к обыденному миру, и она сновала туда-сюда, туда-сюда.

Парики висели возле зеркала, как и два года назад, добавилась модная широкополая черная шляпа и черные туфли на шпильках, героические, потому что Нонна поправилась. И уже успела загореть, красиво оттеняя черную комбинацию – единственную форму одежды для дома, в которой Нонна чувствовала себя женщиной. Ноги казались двумя смуглыми туловищами, руки – туловища потоньше, ничего не отвисало, не тряслось, кудри почти без седины.

-  А ты знаешь, какой он любовник! – Выдохнула с горящими глазами. И я поняла, что  все изменения за эти два года, по-видимому, в ее голове, мне стало стыдно, что муж слышит ее слова, все-таки прожил в этой квартире лет тридцать, хоть частица его духа витает здесь. – Вчера Андрюша позвонил по междугороднему, просто его командировку начальница продлила... Она меня терпеть не может, он у них там потенциальный жених... Я знала: разве он может уйти, он ведь уже кухню побелил, ванную покрасил, я ему зал ремонтировать приготовила, вон все шубы убрала, со шкафа белить будет, у меня же потолки четыре метра!

Короче, этот Андрюша своей мягкостью испортил Нонну. Как великанская обезьяна кормила Гулливера насильно из своих защечных мешков, так Нонна засунула-таки в меня (наверняка, и милого так кормит!) и нелюбимый мною борщ, и вредное мне из-за аллергии кислое варенье, естественно, к тому же напрашиваясь на комплимены повару. «Хочешь общаться – терпи!» – Прикрикнула я на себя, когда она диктовала мне текст «моей» подписи на даримой мной книге. Никогда не хотела дожить до 70-ти! Я и не думала, что ее Андрей так поразит меня, но поразил! Тогда он был довольно-таки молодым, живым подарком всем женщинам за пятьдесят к 8 Марта, теперь, спустя два года, от него остался только профиль, словно вырезанный из серой губки, и этому профилю было тоже 70. Он как-то беспомощно взглянул на меня, но этот миг, когда я заслонила Нонну в черной комбинации, прошел, я махнула им на прощанье и спустя несколько дней очутилась у Анны, диктующей кому-то по телефону какую-то инструкцию... Где ты видишь счастье? Где? Где? Только у закрывших глаза, то есть спящих или притворяющихся, что счастливы. Муравьи ползут по утрам на работу – это единственный смысл. И дети – это святое! Остальное – ловля из хаоса крошек удовольствия. И вот полный троллейбус разнообразных старух с одним вопросом на лице: Господи, где я, зачем я? И все «хрущевки» набиты ими, все лавки возле подъездов, все дешевые рынки и распродажи. Развесив складки разношенной плоти спереди и сзади, трясущееся желе тел, родинки, шишки, наросты, крючковатые неловкие руки и ноги с ослабшими мускулами, глазки, ушедшие в глубину черепа, брюзгливые рты, закосневший от предрассудков разум, жадность к еде, страх перед смертью. Главное население Земли – старухи, почему-то к мужчинам природа милостивее, долго не мучаются. И все плывут куда-то, даже лежа на койке. Думая, что уже приплыли.

-  Ее опыт нам не годится, – говорю я Анне. – Она, как настоящая женщина, обожествляет мужчину, а мы не настоящие и не обожествляем.

-  Слушай, мне стихи прислали: Упал костыль, потом другой. Как люди падали – навеки, навзничь. Я их, вздыхая, поднимала, мы снова шли втроем, вперед. Хотелось их – в окно! Долой! И полететь, и побежать, смеясь! Но я их снова поднимала, они вели меня к окну, и мы мечтали...

-  Девчонка написала?

-  Девчонка, сейчас посмотрю... 53 года.

-  Молодец! Таким учебники для старости не нужны! Вон к тебе... – Я увидела 14-летнего по виду дурачка с лицом старика, впавшего в детство.

-  Нет, это к Ольге Алекснадровне, он по средам ходит, узнал, что это приемный день, приходит названивать в Москву в Министерство соцобеспечения...

-  Ой, а зачем она ему деньги дает?

-  Ей стыдно перед Москвой... С деньгами он успокаивается...

Я нарисовала с фотографии умершую от нефрита почек взрослую дочь Нонны. Спросить бы у этой красавицы, как Там и что делать здесь. Мы пока живы, но это временно. Нонна сказала: портрет похож, но что-то не то... и вообще... нет, не могу смотреть... Я унесла портрет обратно, у меня много ненужной никому живописи. А так как жизнь любит собирать подобное до кучи, набрела в один уже декабрьский денек на маленький магазинчик в краеведческом музее, пыльный закуток. Там – шинели, шапки со звездами, погоны, пуговицы, монеты, значки, такие убогие вещи, прям хоть ложись и рыдай. Что несут продавать! С помойки, из сундуков, из углов каких-то. Не выдержала и купила картину за 50 рублей, последние отдала. Это было фото в рамке, выщербленной временем со всех сторон. С фото смотрела дама, такая «Мадам, уже падают листья» на фоне туманных облаков, птиц, узоров, образовавшихся гниением и распадом фотобумаги – непридуманное такое, слезы со смехом, кроткое вполне. А потом я увидела «Мать пришла просить помощи у сына» – вышитая гладью, размером с наволочку, картина... Кто-то ценит ауру ручного тепла – вязаные сумки, шитые тапочки, вышитые лебеди, вазы из проволоки со вставленными внутрь обрезанными пластмассовыми бутылками из-под воды.

-  Олегова бабка с ума сошла, – сказал мне сын, – побирается на улицах, позорит их.

-  А мне наш главный на работе пожаловался: у тещи невроз, есть совсем перестала, говорит, пенсия маленькая, объедаю вас... Хорошо, что твои бабушки не дожили!

Позвонила Анне, она болеет, давление 220, вызывали «скорую», а потом я пошла к ней в больницу. Как когда-то...

Анна большая и Анна-ангелочек умещались на одной койке, сливаясь в одно белое больничное с двумя сероглазыми лицами. Больница была детской, а палата – для умирающих. На другой кровати лежал пятилетний – ничего не просящее, никого не призывающее, без радости, без горя лицо, ни обиды на нем, никакой детской миловидности, потустороннее. Еще грудничок, отбракованный врачами из двух никудышных близнецов, матери сказали, что на двоих ни у них, ни у нее сил не хватит, и этот лежал без матери с ротиком, обведенным синей предсмертной тенью, даже не плакал. Как я пожалела, что в моей груди нет молока!

-  Как будто в меня воткнули нож и не вытащили, а я живу, – сказала Анна, ангелочек повернул к нам голову с умными глазами.

 Уходя, встретила в коридоре высокого юношу... Мечтал в детстве и потом, каким-нибудь способом, – ну мало ли, вдруг, бывает же! Почему бы и нет, жизнь же большая! – мечтал побывать в Японии. Почему-то именно там. И вот – конец, он умирает, в Японии не побывал, не сбылось. И не вырос еще совсем, 17 лет, белокровие. Побывает теперь на том свете, а не в Японии. Жаль... Помню, что со злости выбросила любовно приготовленные пельмени в мусорную урну возле больницы. «Счастье, – сказала Анна мечтательно, – это умереть раньше своих детей»...

Ей отмечали как бы двадцать, с фотокарточкой посреди стола, ангелочек улыбался нам, трезвый отец доставал из духовки фаршированную рыбу, выпили, не чокаясь. «Вот, выписала, как бы тост... “Не красота спасет мир, а мы вас будем считать красавцем, если вы нас спасете!” За спасателей!»

Жизнь продолжалась, несмотря ни на что. Я загорала в открытом окне. Жизнь – это солнце, музыка, любовь! Нонна спросила по телефону, как называется бабочка с большими синими крыльями: махаон?  Я поняла, что и у нее, хоть и  в 75, есть я, но весна и Андрюша где-то рядом. Странно, вместо смерти она влюбилась и стала умирать от любви. Видно, от какой-никакой, а от судьбы не уйти.

-  Время – мой палач! Что ни день, то новая морщинка! – Пожаловалась. – Да, время пашет на лице. «Тело в молодости – наряд, в старости – гроб, из которого рвешься», – как сказала Цветаева. Актриса Раневская сказанула еще хуже: «Ой, мне нужно переодеться в кофточку. Отвернитесь, чтоб вас не стошнило».

За ее, Нонны, напористым басом чувстовалось не «покой и воля», а истеричное выживание и полная непросветленность. Как в ее огромной темной квартире в сталинском доме, где в прихожей большое зеркало с изшившей себя амальгамой уже не отражает ничего живого, а только призраки тех, кто когда-то в него смотрелся. И дуло из всех углов. Старость – это чистый мазохизм. Вспомнилась картина художественной выставке: на носороге или бегемоте в три этажа сидят собаки, птицы, стрекозы... На ней никто не сидел...

-                     Чтобы не деградировать, – изрек хирург Амосов, – нужны идеи и заботы. Поняла? Вот и весь учебник «Как жить в старости»! – Анна отмахнулась от меня рукой грузчика, разговаривала с кем-то по телефону, записывая что-то в блокнот. Был вечер, свет ярко, неэкономно горел в прихожей, на кухне и в комнатных люстрах, на столе – цветы, кофе, чай, печенье, мужнины пирожки. Анна в своей коляске, муж ее в новой майке, 83-летний интеллигентный отец, красивая дочь с очередным, но может, уже окончательным мужем, две подруги Анны и маленькая черная дворняжка, пережившая свою шикарную товарку доберманиху, – весь этот уютный, щедрый, добрый мир – я поняла! – был создан существом в инвалидной коляске. Каким-то высшим силам виднее, какому машинисту вести паровоз.

 

2001

 

 

 

                               ( ! )  =  ( ! )  =  ( ! )

 

 

 

 

           

 

 

~    П  А  М  Я  Т  Ь   ~

 

                                     

 

                                                                             А.СЕМЕНЬКОВ

                                      ИСПОВЕДЬ

                            

                   1

 

                   Бунтует мой лирический герой,

                   когда услышит: «Что ты там придумал?

                   Ведь не был ты на «Курске» под водой

                   и в Грозном не стоял под вражьим дулом,

 

                   перекрестись и плюнь через плечо,

                   что без тебя тот «Ил» врубился в гору,

                   своим железным делом увлечен,

                   в цеху ты суетился в эту пору».

 

                   Но, воин самой славной из держав,

                   я добровольно душу отдал риску

                   и, в пальцах леденеющих зажав,

                   вам, люди, шлю последнюю записку.

 

                   Вокруг – вода. Секунды, как часы,

                   проходят, ударяясь по обшивке.

                   И я гляжу с газетной полосы,

                   в которую попал не по ошибке,

 

                   на вас, родные. Помните меня

                   в сплошном обвале траурных событий.

                    Прошу от всех товарищей, ни дня,

                   чтобы меня не вспомнить, не живите!

 

                                                2

                   Цветут снега. Растут из туч дожди.

                   В стране, больной невежеством и пьянством,

                   в унынье нас вогнавшие вожди

                   меняются с завидным постоянством.

 

                   Уходят, ничего не изменив,

                   открыв свою беспомощность и хилость,

                   на правду натянув презерватив,

                   чтоб – Боже упаси! – не разродилась.

 

                   И мы не удивляемся уже,

                   поскольку времена пошли такие,

                   что стала образованноость бомжей

                   гораздо выше средней по России,

 

                   что каждый пятый парень – наркоман,

                   что искренности нету в жизни места,

                   и ежедневно сквозь хмельной туман

                   на нас глядят уроды из подъезда.

 

                   А те, кто принимал чеченский душ,

                   Всегда готовы – невидаль-то эка! –

                   не шелохнув покоя гладких душ,

                   за грош «убрать» любого человека.

 

 

                             ГРИБНАЯ ПОРА

 

                   Светило высь как масло режет,

                   вползая медленно в зенит.

                   В толпе стыдливых сыроежек

                   боровичок о нож звенит.

 

                   В пустом пространстве перелеска

                   слепит глаза от блеска крыл.

                   Родник еловой занавеской

                   от зноя голову накрыл.

 

                   Лес полон стрёкота и зуда,

                   и всюду – взгляд куда ни кинь –

                   разнокалиберной посудой

                   гремят в деревьях грибники.

 

                   Вдали от шума городского,

                   вблизи негромких деревень

                   в азартном поиске готовы

                   они потратить целый день.

 

                   Им груз усталости – не в тягость,

                   и сладок, как глоток воды,

                   под жарким солнцем душный август,

                   свои дарующий плоды…

                                     

 

                                 *       *       *

 

                                                          Памяти автора «Седанских ясеней»

                                                               Поэта Александра Романенко

 

                   Вот и кончен путь земной короткий.

                   Получивший в мир иной транзит,

                   как живой, всклокоченной бородкой

                   нам Поэт из вечности грозит.

 

                   Но, увы, лукавые угрозы

                   не обманут больше никого –

                   на Седанке проливают слезы

                   ясени, не спасшие его,

 

                   а земля, что им была воспета,

                   где притихли даже петухи,

                   обняла веселого Поэта,

                   жизнь свою вложившего в стихи…

 

          Это написано в день похорон Романенко и за две недели до собственной смерти.

 

 

             ВОСПОМИНАНИЕ О ДЕТСТВЕ

 

                   Мне снилось – я лечу над лужами

                   вдоль перелесков и дубрав.

                   Машу руками неуклюжими,

                   слегка колени подобрав.

                   Земля опутана тропинками –

                   по ним я больше не ходок.

                   А грудь покалывает льдинками

                   восторга острый холодок!

                   И вдруг, когда уже без риска я

                   стал подниматься выше крыш,

                   взорвался сон

                   от материнского:

                   - Сынок, ну что ты так кричишь?

                   Ты что – летал?

                   - Ну вот, еще чего!

                   Но мать с отцом не проведешь.

                   И обмер я от слова отчего:

                   - Летаешь – стало быть, растешь…

                   Потом, набегавшись до вечера,

                   усталый, я упал в кровать

                   и ждал упрямо и доверчиво,

                   что этот сон придет опять,

                   и я, не думая об отдыхе,

                   легко руками шевеля,

                   опять взлечу,

                                      в хрустальном воздухе

                   выписывая вензеля!

 

 

 

                                 ТУМАН

 

                   Светает… Как рано светает!

                   Июньская ночь коротка.

                   Застыл, словно ложка в сметане,

                   солдат на краю городка,

                   шлагбаум распятой березой,

                   веревкой притянутой вниз,

                   полоскою чёрно-белёсой

                   над мокрым асфальтом навис,

                   и, веток обрубки тупые

                   до самых стволов заголя,

                   зеленым пятном проступили

                   сквозь вязкую мглу тополя…

 

                   Хозяюшки автостоянки,

                   Железных коней сторожа!

                   Вы смотрите в окна «Волжанки»,

                   отчаянно мне ворожа.

                   Простите, но я не отвечу

                   на вашу заметную грусть,

                   но знаю – однажды под вечер

                   я снова сюда доберусь

                   и вновь по широкой аллее

                   с нахлынувшим чувством вины,

                   о днях пролетевших жалея,

                   дойду до кирпичной стены,

                   где в доме старинного вида

                   ремонт бесконечен, как жизнь,

                   где, если вскипает обида,

                   то лучше молчи и держись,

                   где тьма отступает под крыши

                   от светлого взгляда в окне

                   и голос серебряный слышен,

                   совсем не нейтральный ко мне…

 

                   Светает. Как рано светает.

                   Но солнце расплавило высь,

                   и ленты обочин с цветами

                   навстречу, дымясь, понеслись,

                   и кедры, сквозь дикие сопки

                   взметнувшие крон фейерверк,

                   и сотни берез, будто сотни

                   шлагбаумов, задранных вверх…

 

                   Уже ничего не решая,

                   лечу вдоль сплошной полосы.

                   Всё дальше минуты прощанья,

                   всё ближе свиданья часы…

 

 

 

 

 

 

                                                                   А.РОМАНЕНКО

                                                                                     

                                                                                     

          Сегодняшняя публикация посвящена человеку удивительному. Поэт Александр Романенко, недавно трагически ушедший из жизни, был физиком по образованию и лириком по призванию. Без первого не состоялось бы второе. Смертельная доза радиации, полученная им в молодости на большекаменской «Звезде», борьба за жизнь – не на жизнь, а на смерть – обрекла его на пожизненное обостренное восприятие мира. На ежедневный урок мироощущения и миропонимания – день первый, день последний – день приезда, день отъезда. Путь вечного космического командированного, посланного в наш мир для того, чтобы объяснить его сущность словами простыми и прекрасными одновременно…

          Творчество Романенко знавало разные времена. Эру взахлебговорения и эру молчания, эру невостребованности и эру невнимания… Наступает эра познания. Познания того, что он после себя и по себе оставил. К тому, что уже сказано, поэт ничего не добавит. Сущностей не следует умножать сверх необходимости.  

                                                                             А.Куликов

 

                                      =   *     =    *    =

 

 

 

                             Люблю логическую речь,

                             И логикою пренебречь

                             Я и врагу не пожелаю –

                             Вся жизнь – как логика живая…

                             Мой организм боготворит

                             Режим,

                                        программу,

                                                          алгоритм…

                             Но вот косноязычный лепет

                             Слова наотмашь в сердце влепит,

                             Звездой зазубренной оттметит –

                             И ничего на белом свете

                             Нет, кроме слова и меня.

 

 

                                      *    *    *                                    

 

                                                                                Двадцать первое. Ночь. Понедельник.

                                                                                                А.Ахматова

 

                                    Двадцать первое, но – это март,

                             и среда, и слепой снегопад,

                             и темно не от ночи – от снега;

                             свет дневной так ослаб и померк,

                             что в снегу, и сквозь снег, и поверх

                             замерцала звезда Омега.

                             А на крышах антенный лес

                             В алюминьевых крыльях помех

                             Взмылся вверх и навеки исчез,

                             Будто не было эры машины.

                             И в снегу только тропка мышиная,

                             Стёжка, строчка, узорным шитьём

                             прострочила убогое, нищее,

                             моё царственное житьё…

 

 

                                                                                *   *   *

 

                             Оживает… Оттаяла,

                             птицей поёт –

                             ещё март, но почуяла май она,

                             серой моросью моется, пьет

                             из ладошки, никак не опомнится,

                             словно вдруг из вдовы – да в любовницы…

                             И ещё не успела одеться,

                             но холодной своей наготой

                             мне пронзила и ранила сердце,

                             и к апрелю я был бы готов,

                             если б не кислород растворённый,

                             резко вбрызнутый в кровь и зрачки,

                             да ростков изумрудных значки –

                             указатели неба весеннего,

                             да адонисов первых цветение,

                             и любви беспризорной бандитский налёт –

                             я б не выжил!

                             И я б не тянулся из жил,

                             из последних и горестных сил

                             я б не верил…

                             Да я ли не знаю, как врёт,

                             и как манит, и как опьяняет весна!          

 

 

 

                                          *   *   *

 

                             Шёл мелкий и нудный дождь. А потом

                             Засияла омытых деревьев кора…

 

                             Тонким слоем воды покрыты, как льдом,

                             Освещённые солнцем – ура! –

                             Да здравствуют вымытые дерева

                             Ранней холодной весной!

 

                             Я державы этой лесной

                             Житель, а не соглядатай,

                             Крона мыслей моих шумит на ветру,

                             И, как лишайник, я бородатый.

 

                             Дядька мой лесником был. И с ним

                             В детстве чистил я просеки  и завалы,

                             Младшим братом ясеня и сосны

                             Меня орехи маньчжурские называли,

 

                             Когда я собирал их плоды,

                             Голодал, блуждал, выходил сухим из воды,

                             Ночевал под кустами и в шалашах,

                             Жёг костры, укрывался хвоей…

 

                             До сих пор зеленеет и ветвится душа –

                             Лес за всё воздаёт с лихвою.

 

 

 

                                           НАДЕЖДА

 

                             Ангел мой перепончатокрылый,

                             Ты куда отлетел от меня?

                             Над тюрьмою сирена завыла,

                             Стала в воздух охрана стрелять…

 

                             Скоро стихнет стрельба и уймутся,

                             Набеснуются злобные псы,

                             Ангел мой не забудет вернуться,

                             Остановит на миг все часы,

                             Усыпит на мгновенье охрану,

                             И в глубины небесного храма

                             Унесёт мою душу навек…

 

                             …И забуду, что был – человек.

 

 

                                      ………………

 

 

 

 

 

 

 

 

                                                                  

                                                                             Г.ЛЫСЕНКО

 

20 сентября 2002 г. на вечере памяти поэта Г.М.Лысенко, проходившем в Приморской краевой библиотеке им.Горького, собралось столько народу, что даже стульев не хватало. Здесь были не только его друзья, товарищи по цеху и те читатели, кто давно знает, любит и ценит его поэзию, но и совсем молодые люди, студенты, школьники (даже целый класс пришел вместе со своей учительницей). Эти ребята и родились-то, когда Геннадия Михайловича уже не было с нами, но как известно, память о поэте не умирает, пока живут в нас и с нами пронзительные строчки его стихов.

Осень была его любимым временем года, и потому, наверное, у него так много стихов, посвященных осени. Немудрено, ведь поэт родился 17 сентября 1942 года. Доживи он до сегодняшнего сентября, был бы 60-летним. Прожил он до обидного мало (и 36-ти еще не исполнилось…), но сегодня никому не надо доказывать, что Геннадий Лысенко был и остается лучшим – пока непревзойденным – представителем поэзии Приморья конца ХХ века. Недаром его сравнивают с Сергеем Есениным и Николаем Рубцовым – истинно русскими поэтами, близкими народу по природе своей, по душе, ищущей счастье, ни в чем не знающей меры и не находящей покоя.

                   Уметь прощать.

                   А может, счастье в этом?

                   Я помню,

                   Как, дохнув на гладь стекла,

                   вот так же в осень уходило лето,

                   растратив горсть последнего тепла.

                   Дремала роща,

                   душу спрятав в ивы,

                   чертили синь прозрачные дожди…

                   Я был тогда отчаянно счастливый

                   и ничего не понимал почти.

Его стихи хочется читать и перечитывать, вслушиваясь в музыку их звучания, как вслушиваются в шелест осеннего листопада и в шёпот лесного ручья. Чтобы каждый раз открывать в них такие простые, жизненные и в то же время поразительные смыслы.

Он заметил однажды: «Идет естественным путем Отбор семян, отбор поэтов…» Признание пришло к Г.Лысенко еще при жизни, и с каждым годом становилось все заметнее, как «переходит в качество количество минувших сентябрей».

Первая его публикация появилась в 1968 гоуд в газете «Тихоокеанский комсомолец». В редакцию «ТОКа» (так все называли популярную в то время краевую молодежную газету) однажды пришло письмо с тетрадкой стихов. По штемпелю на конверте редактор газеты Лев Князев определил, что письмо прислано из зоны. Но несмотря на это поэму «Владивосток» (именно она лежала в конверте) опубликовали в «ТОКе» вместе с положительной рецензией, потому что уже тогда стало очевидным: Геннадий Лысенко – состоявшийся поэт, самобытный, со своим поэтическим почерком.

Об этом эпизоде рассказывали на вечере С.Крившенко, Л.Князев, В.Щербак, очевидцы тех событий 30-летней давности. Они, как и другие известные приморские литераторы В.Тыцких, Б.Мисюк, вспоминали свои встречи с поэтом, читали его стихи, а музыканты исполняли его поэтические миниатюры под гитару. «Лысенко давно нет с нами, но он всех нас здесь собрал», – заметил кто-то из выступавших. Этим ногое сказано.

Рабочий парень с Дальзавода, он никогда не писал стихов на потребу дня. Поэзия была для него жизнью Вот уже почти четверть века его нет с нами (за это время забылись писатели-лауреаты, которых когда-то «на руках носили»), но такие поэты, как Г.Лысенко, не забываются. 

 

                             Дарина Борисова,

 газета «Светоград» №10, окт.2002

 

                                               

 

                                      С  Т  И  Х  И

 

 

 

 

                                                                             Ю.КАШУК

                                      ………………

 

 

                                                                             В.ДУДКО

 

                                      П  Р  О  З  А

 

 

                                                                             М.ГУТМАН

 

                                      ……………….

 

                                                                            

                                                                             Я.ВАССЕРМАН

 

         

 

 

 

 

                 В «ИЗБУ» №2:

 

      НАШ СЛОВАРЬ

(Малый отросток «Толкового словаря живаго      великорусского языка Владимiра Даля»)

 

О пресловутой перестройке – статья на слово перестраивать:

«На всякую перестройку смело клади вполовину больше противъ сметы».

                                     

СОЮЗ ПИСАТЕЛЕЙ. Что скажет о нем Владимир Иванович Даль?

СОЮЗЪ м. соузъ, стар. Взаимныя узы, связь, скрепа, соединенье, смыкъ, сцепленье… Союзъ, въ знач. тесной связи меж людей, дружба, товарищество, условное согласiе, заветъ; соединенье двухъ или многихъ, для известной цели. Союзъ брачный, союзъ любви, дружбы. Оборонительный и наступательный союзъ двух государствъ, взаимное обязательство помощи. Тройственый союзъ Росiи, Австрiи и Прусiи.// Союзъ, часть речи, частичка, связующая слова… Союзный, къ союзу отнсщс. или состоящiй в союзе съ кемъ либо. Cоюзныя державы. Держаться союзно, вместе, вкупе, не расходиться врознь; жить союзно, въ согласiи, въ дружбе… Союзникъ, -ница, кто живетъ съ кемъ въ союзе… Союзиться  съ кемъ, вступать въ союзъ. Союзничать, искать союза, напрашиваться на него, принимать видъ союзника…

ПИСАТЬ, писнуть, писануть, шутч. Писывать что, чертить буквы, письмена, словесные знаки. Мальчикъ учится писать. Мы пишемъ перомъ, персiане камышемъ, китайцы кистью. // Сочинять, излагать мысли свои, описанiя событiй письмомъ. Иной пишетъ стихами лучше, чем прозою. Многiе говорятъ хорошо, а пишутъ безтолково. Инъ пишетъ, словно рожаетъ, другой пишетъ, лишь перо скрипитъ. // Писать кистью, красками, писать картину, живописать, изображать предметы сходно съ видомъ ихъ. // Нардн. Пестрить, рябить, узорочить краской, резбой, плетеньемъ. Писать лапти, проковыривать въ узоръ. Писать жаворонки, пестрить ихъ гребнемъ, ключемъ и пр. Писать мочку, влд. Намять на ней гребнемъ рубцы. Бумага терпитъ, перо пишетъ. Напишешь пером, не вырубишь топоромъ. Писали писаки, читали собаки. Пиши письма! (простись съ нимъ, нетъ его). Бровью водитъ, локтемъ пишетъ – откуда что берется!.. Это вилами на воде писано. Вретъ, какъ по писанному. Писать с голосу, по диктовке. Я, братъ, только писать умею, а читать не разумею. Пошла писать! (живо). Пиши пропало. Пиши, да не спеши. Спать не писать (а также: умирать не писать) – только глаза зажать (т.е. не мудрено). За симъ, писавый кланяюсь. Это не при мне (не при насъ) писано. Писано переписано – село Борисово (говорит о письме незнающiй грамоте). Больному да дорожному законъ не писанъ (о посте). Онъ крестъ кладетъ по писанному (т.е. вежливъ, обычливъ). Пиши не пиши: отъ этого не прибудетъ (т.е. расходъ и приходъ). Дурака учить, что на воде писать. Хороша, как писаная миска. Что в письме и въ счете (записано и сочтено), въ том ни греха, ни поклепа. Это мы пишемъ, или къ намъ пишутъ? - спрашивал начальникъ каждый разъ секретаря своего, прочитавъ бумагу отъ начала до конца внимательно вслухъ… Писака, бойкiй, борзый писецъ, скорописецъ съ хорошимъ почеркомъ; или // опытный приказный, подъячiй. Этотъ писака нстрочитъ просьбу какую хочешь! // Плохой писатель, бездарный сочинитель. Этого писаку не уймешь. Писачiй, къ нему отнсщ. Писакинъ,  ему лично прндлж. Писея ж. мастерица чисто и бойко писать; // охотница писать, сочинять. Писецъ м. вообще, кто пишетъ, по обязанности, званiю, должности; писарь, переписчикъ… // црк. Исторiографъ, летописецъ, ведущiй дневныя записки событiямъ… Писатель м.  –ница ж. Пишущiй что либо, перомъ или кистью, но бол. въ знчн. сочинитель, литераторъ. Всюду писакъ более, чемъ писателей. Въ последнее время у насъ явилось много писательницъ…   

Примечание: В словаре Даля статья на слово писать занимает две страницы, даем в сокращении. Писак и писей, увы, и без того нынче пруд пруди. Сдается, именно о них сказал Маяковский:

          Нет на прорву карантина…

 

В «Избе-читальне» №1 , в Нашем словаре мы давали из Даля только ИЗБУ. Восполняем недостающее.

                ЧИТАТЬ что, читывать, честии, честь, разбирать письмо, грамоту, писаное или печатное буквами… Читай не такъ, как пономарь, а съ чувствомъ, съ толкомъ, съ разстановкой, Грибд… Не много читай, да много разумей. Есть и читать вместе – память проглотишь… Читанье, действие по гл., чтенье. Читальщикъ, читающй по заказу, чтецъ, начетчикъ, читающий псалтырь у покойника… Читатель, -ница, читающий книги для себя… Читальница или читальня, сборъ книгъ, для общаго чтенья. Читальня по подписке, или даровая читальня…      

  Д(Ш)АРОВАЯ – ура, ура, ура!!!

 

 

 

 

 

ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ №2                     

 

Г.Якунина “8 марта”

Т.Толстая “Женский день”

Избяное эхо                                     

Всем пишущим

Две татуировки (Откр.письмо Путину)

Якунина (Лебедь, Благодарение)

Федоров (“Удавка” или  Пираты)             

Старцев                                              

Шевченко – об А.Скибе (SOS!)                  

А.Скиба (Байки) 

Б.Мисюк («Транс с историей и геогр.»)                       

Клименко                                  

Д.Блохин

Т.Алёшина («Анна»)                           

ПАМЯТЬ:  Романенко, Семеньков,

Лысенко, Гутман, Вассерман …

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

               =   В начало номера 3 (1-б)?..   =

 

                             Всем пишущим

 

Учение – не только свет, по народной пословице, – оно также и свобода. Ничто так не освобождает человека, как знание, – и нигде так свобода не нужна, как в деле художества, поэзии: недаром даже на казенном языке художества зовутся “вольными”, свободными. Может ли человек “схватывать”, “уловлять” то, что его окружает, если он связан внутри себя? Пушкин это глубоко чувствовал; недаром в своем бессмертном сонете, в этом сонете, который каждый начинающий писатель должен вытвердить наизусть и помнить, как заповедь, – он сказал:

                   …дорогою свободной

          Иди, куда тебя влечет свободный ум… 

Отсутствием подобной свободы объясняется, между прочим, и то, почему ни один из славянофилов, несмотря на их несомненные дарованья, не создал никогда ничего живого; ни один из них не сумел снять с себя – хоть на мгновенье – своих окрашенных очков. Но самый печальный пример отсутствия истинной свободы, проистекающего из отсутствия истинного знания, представляет нам последнее произведение графа Л.Н.Толстого (“Война и мир”), которое в то же время по силе творческого, поэтического дара стоит едва ли не во главе всего, что явилось в европейской литературе с 1840 года. Нет! без правдивости, без образования, без свободы в обширнейшем смысле – в отношении к самому себе, к своим предвзятым идеям и системам, даже к своему народу, к своей истории, – не мыслим истинный художник; без этого воздуха дышать нельзя.

 

          И.С.Тургенев, “Литературные и житейские воспоминания”

                                                1868 - 1869

 

 

“Десакрализация” – лозунг ХХ века, лозунг неучей, посредственностей и бездарностей. Это индульгенция, которую одни бездари выдают другим, убеждая третьих, что так оно все и должно быть – все должно быть бессмысленным, низменным (якобы демократичным, якобы доступным), что каждый имеет право судить о каждом, что авторитетов не может быть в принципе, что иерархия ценностей непристойна (ведь все равны), что ценность искусства определяется только спросом и деньгами…

 

                                                          Т.Толстая

 

 

 

         

           “Айболитов”  - в след. номера.

 

 

                             А Й Б О Л И Т Ы

 

Рассказ третий:

  САДИСТЫ                                       А.Ш.

Боже правый, как же я ошибался насчет “ад узум” на преподобном “бармалее”! Преподобный, по Далю, “весьма подобный, схожий, похожий на что”, далее же у Даля – о святости, что к “бармалею” никак не относится, будьте уверены.  Убрать!

В первый же день мы со старпомом пошли по судну в обход. Склоняя голову перед капитанами и считая, что место им, как полководцам, всегда на холме, то есть на мостике, я никогда их не тревожил без особой надобности. Но капитан-директор тут юморист оказался. И не просто юморист, а юморист-садист. Я запомнил его имя, несмотря на то, что за путину знакомишься обычно если не с сотней, то с полсотней капитанов точно.

- О! – Воскликнул Виталий Ильич. – Аж из самого штаба промрайона! К нам!.. Чудесно! Старпом, поселить высокого гостя с максимальным комфортом и обо всех его поползно... пожеланиях извещать меня!

Старпом определил “высокого гостя” в Красный Уголок, на пухлый кожаный диван, фаршированный, как выяснилось позже, живыми тараканами, зато – прямо под портретами вождей, то есть последнего – кто бы думал! – Политбюро ЦК КПСС. На старых пароходах этих портретов (чуть не с военных лет) и тараканов – кишмя.

- Я хотел бы попасть в число сопровождающих вас лиц, –  “высоким штилем” политбюровской эпохи заявил Ильич (так звали его на “бармалее”), узнав о моем “поползновении” сделать обход.

И мы пошли втроем. Я нарочно полез в мелочевку: заземление утюга в гладилке, маркировка “хол” и “гор” кранов в душевых. Чтобы капитан, значит, скорей заскучал и оставил нас. Но у него оказалось истинно матросское терпение. И оно было, о да, вознаграждено!

Как матросы в мороз и жару оббивают кирочками по сантиметрику ржавчину с необъятных бортов и палуб, так капитан терпеливо и молча следовал за нами в плотницкую, в каптерку, на камбуз, спускался в рефрижераторный трюм, узнавая, что у циркулярной пилы не достает двух зубьев, у картофелечистки сгорел мотор, а у “светил” (электриков) в мастерской нет аварийного освещения. Старпом все это заносил в блокнот, а я жалел, что из-за мощных судовых дизелей и вибрации корпуса скрип его пера не слышен капитану.

Я затащил “сопровождающих меня лиц” на самую верхотуру, в самое душное на палубе помещение обогревателей воздуха – калориферов, к тому же грохочущих своими крылатками наподобие гигантских консервных банок, привязанных к хвостам собак из андерсеновской сказки, собак “с глазами, как мельничные колеса”. Затиснувшись в какую-то пыльную промежность в поисках никому не нужного заземления, куда не заглядывал никто со дня постройки “бармалея”, этого “первенца наших пятилеток”, я неожиданно услыхал за спиной (несмотря на кромешный грохот) возгласы капитана. Это было что-то среднее между архимедовой “эврикой” и боевым кличем вождя апачей на тропе войны:

- О-о-у-у!.. А-га!.. Причина капитановых воплей оказалась прозаичнее самой прозы – обыкновенный целлофановый мешок, то есть ПХВ, полихлорвиниловый вкладыш для стодвадцатилитровой бочки. Он был полнехонек, неплотно завязан поверху пеньковым обрывком и знай себе попыхивал в теплоте сивушно-бражным духом, доходя до кондиции.

- Как ты думаешь, – озабоченно спросил Ильич старпома, – когда  она  созреет? Чиф нюхнул пристально, сунул блокнот в карман, зачерпнул из мешка ладошкой, продегустировал бражку и ответственно ответствовал:

- Завтра.                                                               

-  Тогда пошли! – Капитан снова был на холме. –  Скорей! И – никому! – Он прижал к губам командирский перст, взглянув при сем строго даже на “высокого гостя”.  Мы дошли до ближайшего телефона (капитан боялся удаляться от нечаянной находки) и вызвали судового врача.

Айболит, по виду родной брат Ильича, такой же бледный и худой, увенчанный таким же рыжеватым “ежиком”, прилетел через минуту.

-  Док! – Капитан просиял ему глазами, как проблесковый маяк долгожданному судну. И я понял: родственные души. – У тебя есть пурген?                   

- Сколько вам надо, мой капитан? – Айболит, такой же, видно, ёрник, проблеснул ответно, и я увидел то, что их разнило: у Ильича глаза небесно голубели, а у доктора дьявольски чернели. Крайности сходятся и взаимодействуют нередко, но тут, похоже, был тот случай, когда они вообще сливаются. Ах, как они дополняли друг дружку!

- Грамм двести, док... А лучше – триста!                              

- Н-но этого хватит, мой капитан, не на одну лошадь, а, пардон, на целую конюшню.

- Ат-лично! Тащи, док!                                                                              - Не много ли произойдет навоза?                                              

- В самый, думаю, раз! Мы своими тралами Охотское море так уже пропахали, что пора и удобрять.                                       

- Акей с олрайтом, мой капитан, сей секунд доставлю.        

И он действительно шустро притащил увесистый пакет, набитый поносными пилюлями. В четыре руки они пошвыряли их  ад узум  в мешок с духовитой брагой, который услужливо расшеперивал старпом.

Я грустно взирал на капитана с доктором и все поражался: как же они дополняют друг друга! Их руки мелькали, и мне показалось, что они растут из одного человека. Ну да, это четырехрукий Вождь краснокожих, тот рыжий маленький разбойник, что дал прикурить взрослым бандитам.

Через два дня (дегустатор из старпома, видно, неважный) в одночасье вырубило на “бармалее” всю траловую бригаду. Я ж говорю: садизм. Вася Романов себе такого бы не позволил. Рыбаки и без того лишены береговых радостей, а “Вождь краснокожих” отравил им и эту.

Между прочим, пострадали мы все без исключения. “Бармалей”-то в лидерах ходил, в “форвардах соцсоревнования”, как говорила рыбацкая радиостанция в своих передачах, а тут на целых трое суток из соревнования он выпал. Ну и сорвал досрочное завершение завершающего года пятилетки, который, если вы помните, следовал после “определяющего” года. В результате был преступно сорван уже готовый к тому времени “Трудовой рапорт Охотоморского промрайона Центральному комитету”. В результате чего гавкнула и наша, флагманская, премия за всю путину. Вот так.

Ну, айболиты!..

 

 

 

 

 

 

 

 

                В журнал №3 и далее:

Всем пишущим                                                     

Р-з 3 «Садисты»                                                     

4 «Зверобойный коновал»                              

5 «Реклама сауны…»                                        

6 «Диагноз»                                                        

 

 

 

                                            Рассказ четвертый:                                 

                             ЗВЕРОБОЙНЫЙ КОНОВАЛ                       Памяти

В.Плигина           

 

Шалуны Виталя и Вовка, бывшие рыбаки и зверобои, оба полуглухие (работали в машине – один механиком, другой мотористом), разорались не на шутку, взахлеб рассказывая мне про своего старпома. Виталя – толстый, красногубый, басовитый, да к тому ж матерщинник, спасу нет. Вовка – худой, сухой, что называется, вяленая вобла, тенористый и застенчивый. Но при всем таком внешнем несходстве судьбы их сплелись близнецово.

-   Вовка! Помнишь, как мы в Магадане в шестьдесят третьем большим кагалом, чуть не всем экипажем, енть, по конине ударяли, а потом, значь...

-   Чё ж не помнить?! – Скороговоркой роняет Вовка и стесняется так, что вроде уши светиться начинают. И головой дергает, словно спрятаться, отвернуться от нас хочет. И я боюсь: вдруг и в самом деле отвернется, а он же за рулем, и “тойота” наша под сотню лопотит колесами по трассе Владивосток - Находка.                                                          

-   Ага, помнишь, значь! Ну вот! – Орет Виталя, вдохновившись дружеской поддержкой. – На какой-то хате магаданской по пузырю конины, енть, сожрали и давай моститься на трахатушник...

Похоже, переводчику пора слово давать. Пузырь конины – это просто бутылка коньяку. Ну а дальше переводчик стесняется переводить и надеется на всеобщее понимание смысла отглагольного существительного, произведенного от популярнейшего глагола “трахать”. И еще небольшое примечание от переводчика: шалунам по шестьдесят, оба пять годов уже на морской пенсии. А в Находку мы едем по делу, о котором повествует отдельный юморской рассказ “Алеет парус одинокий”.       

Старпомом на шхуне шалунов был Сан Саныч Куражев, мужик за-ме-чательный: здоровый, как сам рассказчик Виталя, только шибко серьезный, даже набыченный, можно сказать. С чувством юмора у старпома были некоторые проблемы. Он мог, как герой Райкина, выслушав анекдот о грузинском имени Авас, долго выяснять у рассказчика, кто ж там грузин, а кто доцент. И в то же время ему ну очень нравились некоторые, избранные вопросы армянскому радио. Вот эти, например.

Ахотнык из Дилижана спрашывает, как отлычить заяц от зайчиха? Атвэчаем: поймал за уши, потом атпустыл. Еслы он побежал, значит – заяц. Еслы она побежал – зайчиха! Второй вопрос задал дэвушка из Цахкадзора: чэм парыкмахэр отлычается от хэрувим? Атвэчаем: у адного хэр спереди, у другого – сзади...

Зато у старпома чрезвычайно развито было так называемое чувство инерции. Вот у тараканов, утверждают ученые, оно вообще отсутствует. Странное однако это понятие – чувство инерции. По-моему, это все равно как сказать – чувство твердости. Например, так: чувство твердости у смолы нечетко выражено, куском смолы можно гвозди забивать, а в то же время ее жевать можно. Ну да ладно, мы же про Сан Саныча, который и от смолы, и от тараканов крепко отличался. Наверно, он был Телец по гороскопу, то есть кремень-мужик, целеустремленный. Ежели он в мыслях чего-то сотворил, то извините-подвиньтесь, остановиться уже не в силах. Никто и ничто его не остановит. Мысленно он ведь уже там, на финише. А разгон, надо сказать, он брал, как спринтер, прямо со старта...

И вот к шести утра (отход на промысел назначен на шесть) сползается, значь, доблестный экипаж из увольнения. Осень в Магадане, само собой, не шибко приветлива, так что моряки явились в несколько непрезентабельном, скажем так, виде: один с хорошим, енть, вполне фиолетовым “фонарем” под глазом, второй с чуть подвернутым носом, третий малёхо в холодной луже полежал и корочкой покрылся. Но, слава Богу, все в сборе, все живы и здоровы.

Хотя насчет “здоровы” – заявление, как выяснится позже, поспешное. Выяснится через три дня. Пресловутый “трахатушник” оказался, как бы помягче выразиться, вроде некачественный, как бы с гвоздями. Короче,  закапало сразу у троих гвардейцев. Что делать? Льды кругом, море, звери на льду – работа. А тут, значь,хоть оглобли назад поворачивай. Капитан со старпомом посовещались, енть, и порешили своими силами справиться с напастью.                                               

И вот... Да, с такого именно былинного зачина и начинается обычно самое страшное. И вот, значь, Сан Саныч полез под койку в своей каюте, достал числящийся по штату на старпоме “лазарет”, то есть картонную коробку с бинтами, мазями, порошками, извлек из ейных недр пенициллин и шприц с иглой. Не ржавой, но – с отломанным, енть, концом...

К чести гвардейцев скажем, никто из троих, невзирая на робкие просьбы двоих  “может, не надо, Саныч”, неумолимо подвергнутых экзекуции-процедуре, в обморок не падал. “Честно, енть, не падали”, –  так согласно отвечали на мой провокационный вопрос шалуны...

Но с Сан Санычем, старпомом ЗРС, зверобойно-рыболовного судна, а попросту шхуны, мы пока не расстаемся. Дело в том, что гвардейцы-стахановцы, искупая, видно, многие свои вины, ударно потрудились и досрочно взяли план по зверю. Благодарность  за то начальство вынесло им по радиосвязи, досрочного захода в Магадан на всякий случай не давая, и перевело на ярусный лов палтуса.

И вот (опять этот страшный зачин) при выборке яруса, крючковой рыболовной снасти, значь, Витале в большой палец правой руки вонзается, енть, каленый крюк. Если кто видел его, может сразу падать в обморок, не читая дальше. Крюк такой почти, как на акул. Правда, и палец у Витали немаленький. Мало того что он большим и называется, так он у него еще и  разлапистый, да, как говорится, поперек себя шире. Впрочем, это я уже увидел его таким, этот уникальный или, как сейчас говорят, эксклюзивный палец. Да и лапа ж у Витали – не лапа, а лопата, ну, как и положено рыбаку да еще и механику. И вот из этой лапы, прямо из пальца, значь, растет стальной крюк, отрезанный от лески-поводца. Крюк-то рыболовный, с заусенцем, да еще каким! Что тут поделать?..

Старпом решил действовать по науке. По медицинской то есть науке. Что в таких случаях перво-наперво нужно? Наркоз. Потому как никаких таких новокаинов в “лазарете” под койкой не нашлось. Зато у капитана, слава Богу, в сейфе нашлась самая последняя заначенная на край бутылка. Старпом налил Витале полный стакан водки, с минуту подождал и резко так, даже не перекрестясь, бритвенно острым промысловым ножом  развалил палец и вытащил окровавленный крюк.

Дело сделано. Главное дело. Но теперь же – по науке – зашить бы надо, енть. Ан шить-то, оказалось, нечем. И Сан Саныч, мужик ведь решительный, просто взял да и слепил Виталин палец, как пирожок. Ну и забинтовал покрепче... И теперь, значь, фига-дуля у Витали – хоть куда, хоть в эту, как ее, в Книгу Гебельса, или Гилельса? Ну, вы поняли, енть? Вот и ладушки. А Виталя, говорит, понял, откуда старпом фамилию себе взял такую – Куражев. Ни один коновал так не покуражился б над лошадью...

А зверобои наши тем временем вернулись в родной Магадан, покончив кровавые  дела во льдах Охотоморья и заработав на том свой соленый длинный рубль, до которого от веку хватало охотников. Так уж повелось: приходит с морей избитый штормами – помятые, ржавые борта, рваные снасти, разлохмаченные троса-швартовы – сейнер ли, траулер, зверобойная ли шхуна, и вместе с женами, невестами, друзьями встречают его на пирсе погранцы, пожарники, портнадзор, санвласти. Ну то есть все, кому не лень. А не лень никому. И каждому хоть что-то да надо выкатить. Традиция, енть,такая.

Санвласти к кому сразу – к старпому! Как тут у вас да что тут, куда истратили, значь, наркотики, спиритус, где журнал учета, расхода, восхода и захода? Сан Саныч, который должен еще и камбуз предъявлять, и каптерку, и холодильник ему, айболиту береговому, взмолился: дайте ж перевести дух, приходите вечерком, встречу как надо, в полной боеготовности, со всеми журналами, значь, и протчее.

Протчее принес как раз корефан старпомов: полную сумку конины  и охотничий свой трофей – кроля освежеванного. Кок-кандей расстарался, зажарил кроля в духовке. Ну и ждут вечерком, значь, айболита, который – санвласти. Кроль в духовке томится. А тут толпа судовая, гульнув на берегу, вернулась к вечеру к родной, значь, кормушке. На камбуз, как водится, сразу шасть, ну и от кроля через пять минут – одни косточки.

Понял кандей, что не сносить ему головы, потому что старпом, известное дело, сначала снимет ее, а разбираться будет когда-нибудь потом. Голова же кандею не без надобности, ну вот и решился он...

Поймал, значь, на пирсе рыжего кота, казнил мигом, ободрал и – в духовку. Как надо – с лаврушкой, приперчил. Гость вскоре прибыл. Старпом зовет: подавай. Подал им кок “кроля”, и схарчили они его на пару, енть, за милую душу.

На этой-то милой ноте и закончим мы наш растянувшийся, как эластичный бинт, рассказ об айболитах. Будьте же все здоровы, дорогие вы наши – судовые да береговые –  эскулапы и эскулапочки!

 

 

 

 

 

 

 

                                      Рассказ пятый:                                 В.Ш.

 

                          РЕКЛАМА САУНЫ-ТЕРМЫ

 

Пришла к нам “намоленная” perestroika  и водоплавающего айболита, моего земляка Виктора Борисовича вышибла с морей. Доморощенные онассисы, не вписываясь в мировой рынок и памятуя, видимо, про бессмертный брежневский лозунг «Экономика должна быть экономной», принялись сокращать экипажи судов, коими так шустро и, по западным меркам, почти бесплатно овладели. Сократили всех уборщиц, за ними – половину матросов, потом взялись за мотористов, механиков, штурманов. Ну а когда людей на судне почти не осталось, справедливо решили: а на кой же тогда нужны айболиты?..

Вот так Виктор Борисович, широкопрофильный, морем взращенный док, умеющий и кости вправлять, и зубы сверлить, и уж конечно всякоразными терапиями в гроб загонять пациентов, оказался на суше и соответственно на мели, поскольку последняя является неотъемлемой частью первой. Но они неразъемны лишь в прямом смысле, а в переносном на мели нынче сидят как раз те, за кого всегда звучит третий тост – те, кто в море. Там же не развернешься с инициативой, да и надувать некого, разве только друг дружку, а это уже, как говорится, не по-морски. Ну а на берегу, как выяснилось в последнее десятилетие ХХ века, надувать не токмо можно, а и нужно, то есть просто необходимо даже для самого минимального процветания, которое на самой грани с захирением.

Все жилки у моего земляка-айболита на месте, в том числе и жилка предпринимательская. И значит, сам Бог ему велел...

И Виктор Борисович, начитавшийся в море исторических романов о римских патрициях, о знаменитых термах Диоклетиана, засучив рукава, взялся за устроительство богоугодного заведения – сауны. Под одной из знакомых лечебниц, как, впрочем, и под большинством домов нашего города (подозреваю, и нашей страны в целом), уютно раскинулся необъятных размеров необитаемый подвал, залитый, как водится, чуть не под самую палубу, пардон, пол той целебницы, благоухательной жижей, истекающей – хлюп, хлюп, хлюп – из толстых чугунных труб, проложенных полвека назад и навещаемых спецами жилкомхоза, видимо, раз в полвека. Когда кто-то из политиков объявил, что у нас идет процесс демократизации, кто-то из писателей пояснил: демократия от демократизации отличается так же, как канал от канализации. Жижа, хоть и походила внешне на воду, явно была не канального – хлюп, хлюп, хлюп –  происхождения и весьма гармонировала с процессом, идущим в стране. Предпринимательская жилка зудела не только у Виктора, но и у многих его коллег из той лечебницы, они по очереди спускались в родной подвал и вылетали оттуда со свистом и с пальпацио-прищепкой на носу. Виктор же, взращенный, как я уже отмечал, морем, подошел к проблеме по-флотски. Он сходил на бывший свой пароход, застрявший в ремонте на СРЗ, и радужными саун-перспективами сманил рефмеханика Влада, год не получавшего  зарплаты. Знал, кого сманивать: механик, уволившись, на прощанье скоммуниздил из рефки парочку классных противогазов и погружной насос. Думаю, самое место тут именно заметить, что айболиты неплохо умеют пользоваться преданностью бывших пациентов: где-то с год назад Виктор исцелил Влада от «парижского насморка»...

Все правильно, добрые дела не забываются. Я тоже как-то пожаловался земляку, что последние два года у меня ужасно чешется ладонь, левая, а денег хронически нет. Он намазал какой-то мазью бумажный доллар, приложил его к моей невещей ладони, и – представьте себе – мне начали вдруг возвращать старые долги, даже пенсию стали вовремя носить! Короче говоря, мы с Владом, нарядившись слониками и вооружась насосом, трое суток (ох-хо-хо, кто бы знал, что это за работенка) осушали подвал. Осушили, поставили хомуты на худые трубы, залили их бетоном. Обработали все помещение хлоркой, проветрили и наконец с облегчением сняли противогазы.

 Виктор помотался по городу, нашел и привел пару плотников, которых в свое время, как я подозреваю, также исцелил от какой-нибудь парижской или отечественной бяки. Две недели они настилали полы, принимая по  вечерам ежедневное вознаграждение от Виктора – 0,5 л spiritus rectificatum. Затем откуда ни возьмись появились плиточники, штукатуры, слесари-сантехники и электрики, все, как я на свой аршин полагаю, бывшие чесоточники, сопливцы, гуммозники или коматозники. Бывшие, прошу не забывать. В общем, месяца через два (оплата производилась по той же схеме: буль-буль) бригада пошабашила, сотворив из подвальной клоаки воистину чудо – сауну, нет, лучше даже сказать с большой буквы – Сауну: обшитую (м-м-м) чудесно пахнущим кедром «духовку» с тремя полками, классную, загримированную под грот  электрокаменку, сиятельный белокафельный бассейн и такие же душевые кабинки, раздевалку-гостиную с диваном и банкетным (о-о, йес!) столом, массажный (ох ты, ах ты!) кабинет и разнопрочие подсобки, без коих ни одна уважающая себя баня не обходится.

Медсестрички Надя и Света, теперь уже бывшие медсестрички, сманенные Виктором (всё на «личном обаянии») с верхних этажей, то есть из лечебницы, и недавно произведенные в банщицы-hostess (моднейшая профессия!), щедрой рукой пожертвовали для торжества ленточки из причесок. Ленточки сначала связали, а потом, как и полагается, под туш – там-та-да-та-да-там! – разрезали. За неимением цыганского оркестра туш был сыгран нами-ложкарями на пустых пока тарелках и полных покуда бутылках. Экипаж сауны и бригада в полном составе прошли сначала весь процесс: «духовка» – бассейн – душ, а затем капитально обмыли сотворенное и даже обрызгали, как рекомендуют блюстители традиций, все углы шампанским.

На этом жировые отложения (в денежном, конечно, выражении) бывшего морского айболита благополучно прикончились, и он – при нашей общей моральной поддержке – преисполнясь оптимизма, стал ждать патрициев, ну и, само собой, дивидендов...

Увы, друзья мои, увы и ах, как говорится, скоро лишь сказка сказывается, да не скоро дело делается. И хотя Виктор Борисович заказал очень красивые, с золотым тиснением, визитки «САУНА-ТЕРМА С САМОВАРОМ» и раздарил их всем своим знакомым и друзьям, знакомым друзей и друзьям знакомых, клиент шел крайне слабо, отнюдь не косяками. Говоря попроще, шел ну очень хреново. Да еще и в самоваре нагревательный элемент перегорел. Н-да, и кончились эти самые заказанные на последние деньги красивые визитки. Короче, сливай воду и туши свет.

Покуда свет нам за долги не отключили, взяли мы с горя, как оно на Руси ведется, бутылку и сошлись за банкетным столом всем экипажем: Виктор, Надя, Света и мы с Владом. Принимали горькую молча, без тостов, но потом все же разговорились: нужна, дескать, реклама, которая – главный двигатель всякой торговли, в том числе и нашей гнилой торговли паром. Впрочем, нет, далеко не гнилой, а как раз наоборот, продвинутой: и наши девицы ведь – красавицы, и Виктор Борисович секретами лечебного массажа с таежными травами владеет, ну и мы с Владом, в общем, тоже не пальцем деланы, вот и самовар даже смогли отремонтировать, и массаж, если попадется патрицианка не старше 80-ти, запузырим, смогём...

Тут-то и осенила – прямо как разряд молнии шарахнул в сауну – нас всех одна идея. Сначала Влад, еще не прожевавший американскую сосиску из пипифакса, которой приличные люди и кошек своих не кормят, как-то весь засветившись изнутри, точно не сосиску, а лампочку проглотил, молча стал тыкать в меня пальцем. Тут же осенившую его идею озвучила банщица Света, с которой у них давно пошли единомыслие и лямур:

 -  Точно!- Воскликнула она, тоже тыча в меня миниатюрным пальчиком.- Ты ж говорил, что много журналистов знаешь!

            -   Да, да, я тоже как раз подумала про это!- Обрадовалась Надежда, “наш компас земной”. 

-   А много нам и не надо,- авторитетно и как-то так, знаете, седативно резюмировал Виктор Борисович.- Достаточно одного-двоих. Пригласить их в сауну, сделать массаж, в общем, всё по полной схеме...

Полную схему, само собой, распределили на всех, мне досталось лишь найти подходящих журналистов и пригласить на эту самую схему. На заре, как говорится, туманной юности я тоже ходил в моря, водил дружбу с радиожурналистами и даже сотрудничал с морской радиостанцией “Тихий океан”. Подумалось: на шару, конечно, и уксус сладкий, на шару-то они клюнут, но вот потом как быть? Это раньше за бутылку можно было любую рекламу запузырить в эфир, а теперь-то, теперь поглядите, что творится: 12 рублей они берут за одно-единственное слово, да и то в самое непотребное время, когда все нормальные люди уже давно попили чай и ушли на работу, а бабушки – на базар или в магазин, ага, а в самое, значит, козырное время, когда все на кухнях как раз и пьют тот чай и краем уха, ну, вместе с наставлениями жены, конечно, слушают радио, одно слово, цепляющее, значит, край того уха, стоит уже не 12, а целых 19 рублей! То есть целую упаковку вот этих американских сосисок, 20 штук! Это ж как надо оборзеть, господа журналисты, чтобы за одно слово, “гав”, например, драть два десятка сосисок. Да еще и поиздеваться решили – объявляют: за одно слово или за одну секунду. Вот тут и думай, значит, и гадай, и решай: что тебе лучше – заливисто пролаять в ту секунду все свои “гав-гав-гав” или рявкнуть басом одно “гав”, но так, чтоб и мужик услыхал, и благоверная его на ту секунду заткнулась. И какая, скажите на милость, собака сумеет за одну секунду сожрать 20 сосисок? Думаю, даже собака Баскервилль с этим не справится. А радиожурналисты вот научились же!..

Ну да ладно, пошел я по старому адресу, в радиодом, и надо же – именно в рекламбюро обнаружил Геннадьича, бывшего тихоокеанца, то есть сбежавшего года три назад из радиостанции “Тихий океан” на эту вот хлебную должность.

В сауну? На шару? Ну, ты даешь, брат, конечно, с удовольствием! А с шефом на пару можно? Да ради Бога! Хоть с шефиней... Всё, лады, договорились. Самую последнюю визитку “САУНЫ-ТЕРМЫ” дрогнувшей рукой отдал я Геннадьичу и пошел восвояси, то есть домой, в родную баню. Раньше было и существительное такое “свояси” и означало оно: свой дом, своя семья, родина.

Во своясях, однако, было холодно и, соответственно, неуютно. Свет, правда, еще горел. И самовар, слава Богу, еще кипел. Мою радостную весть о завтрашнем пришествии журналистов Виктор Борисович принял однако не шибко радостно: чем, мол, платить будем? Я ответствовал эйфорически: “Бартером!” Света с Надеждой мне улыбнулись. Влад кисло поддержал их. На том и разошлись ночевать.

Утром встала дилемма: начинать сотворение “Ташкента” в сауне прямо сейчас, рискуя вызвать недовольство нервного электрика лечебницы, который может надолго вырубить нашу многомощную электрокаменку (по причине, естественно, неплатежей), или терпеть до вечера, рискуя опять же вызвать недовольство патрициев прохладной баней. Спасли положение четыре студента, успешно сдавших с утра последний экзамен зимней сессии. Скинувшись по полтиннику, они заказали сауну на два часа – с 12 до 14.00. Взяв с них предоплату и обратив ее в жидкую валюту, быстренько нейтрализовали электрика и раскочегарили каменку.

К полудню студенты саморазогрелись, и потому недоразогретая сауна показалась им вполне “Ташкентом”. А наши банщицы – лоллобриджидами. Денег у студентов, само собой, куры не клюют (нечего, то есть, клевать), а хочется ж все оптом: и баньку, и массаж (лучше эротический), ну и “это самое” тоже,  если отколется, конечно, бесплатно. Впрочем, не совсем бесплатно: пивком они наших банщиц угостили, буль-буль-буль, значит, и давай тут – разумеется, ненароком вроде – демонстрировать им свои мужские прелести. А ребята, надо признать, оказались породистые, один так и вообще показал полную боеготовность. Устоять бедным девушкам против такой артиллерии, сами понимаете, стоило трудов немалых. Если б не Влад, появившийся, закосив под массажиста, в кимоно (купленном в Японии в морские еще времена), Свету могли бы и охмурить: она ж у нас по гороскопу – скорпионша. Влад предложил тому, боеготовному, сделать массаж по льготному тарифу. Тот воззвал к друзьям-однокашникам, они скинулись, и Владу пришлось-таки поработать. Хоть и по льготному, но выдал он так эротически, а лучше даже вот как сказать – суперэротически (охи, ахи и ухи разлетались прям как на лесоповале), что бедняга студент в конце “сеанса” еле сполз с помощью “массажиста” с топчана, и трудно поручиться теперь, сможет ли он вообще продолжить свой род. Однако в 14.00 розовые студенты ушли довольными.

Не менее довольны были и мы: в сауне – полный “Ташкент”, можно и самим отогреться, и к пришествию журналистов всё на-товсь.

И вот в 19.00 к самому нашему порогу причалил редакционный “рашен-мерс” (УАЗик) с надписью в полстекла: ПРЕССА. 

Виктор Борисович встречал “дорогих гостей” в полном соответствии с дипломатическим протоколом, как Горбачев или Ельцин Гельмута, например, Коля “у трапа самолета”, – у дверей УАЗика. Надя и Света только что не кланялись гостям, светясь гостеприимством и широко, “а-ля Надежда Бабкина” улыбаясь. Геннадьич со своим поместительным (можно мерять его в пивных кегах) и довольно молодым еще, меньше сорока, шефом, тоже ответно-приятственно лыбясь, оглядели наш салун-предбанник со столом, украшенным одной-единственной нищенкой-бутылкой “Шиповника на коньяке”, двумя бутылками пива и пакетиком сушеного кальмара (все это  куплено  на массажный заработок Влада), вальяжно растелешились, укутались простынями, выданными банщицами, и – вперед, на “духовные” подвиги, то есть в нашу “духовку”. Термометр на верхнем полке показывал эталон – 120 градусов. Кедровая обшивка благоухала на всю катушку, каменка-грот смотрелась ой-ё-ёй как, банщицы в классических “мини-бикини” деловито сновали по треугольнику: парная – душ – бассейн, наводя самый последний какой-то, только им ведомый марафет, брызгая ароматическим спреем и пробуя ладошкой воду. При сём они то и дело (школа Виктора Борисовича) справлялись у клиентов, не хочется ли им... чего-нибудь еще. Шеф, моржом-альбиносом развалившийся на верхнем полке, отшучивался: и так, мол, все классно, как в Гонолулу, ну, можно, конечно, еще в бассейн, допустим, пару русалок запустить. Геннадьич, сидящий на нижнем полке, похлопал Свету по круглой попке, и она, пользуясь отсутствием ревнивца Влада, одарила его вроде бы робкой своей скорпионьей улыбочкой. Не ведал Геннадьич, что ему угрожало...

Повыпарив из своих телесных кегов литров по пять, поплескавшись тюленями в белокафельном бассейне, патриции созрели для застолья. Пленка воды на их необъятных спинах высыхала островками прямо у меня на глазах, словно те островки были миражами в пустыне. “Царства стираю в карте я” – пришел на память Маяковский. У патрициев, слава Богу, с собой оказалось две пластиковых по 1,5 л посудины с пивом, так что мы, вопреки опасениям, с застольем не опарафинились. Когда дошло дело до нашего “Шиповника”, Виктор изложил суть проблемы: сауна, дескать, не хуже других, сами видите, а народ-сволочь валом почему-то не валит.

-  Реклама – двигатель бизнеса! – Изрек Геннадьич, со вкусом жуя наш кальмар. 

-  Сделаем, ребята, для вас – в лучшем виде, – заверил вальяжный шеф, расправляясь уже и с нашим пивом.

-  Сколько это будет стоить? – Наивно и грустно, как провинившийся школьник, вопросил Виктор.  

-   Смотря в какое время дня, – через губу обронил шеф.

-   Я ж называл тебе наши расценки, – Геннадьич воловьим взглядом уставился на меня, – ты ж вроде записывал...

-  Да, 19 рэ утром, 12 в обед. 

-  Нет, дорогой, не в обед, – назидательно возразил Геннадьич, – обед тоже время сенокосное, соответственно и такса повыше. Ну а 12 – это, брат, в межобеденное время, которое после десяти. Вот так, дорогой!.. 

Поймав себя на том, что у меня разинут рот, я захлопнул его и, честно говоря, тут же вновь поймал себя на четкой президентской мысли: неплохо бы замочить этих двух боровов в сортире. 

Как ни странно, мысль сия меня не испугала. Напротив, она начала эволюционировать, как у Дарвина. Мочить их, сказал я себе, надо не до конца, не по-президентски, а лучше по-нашенски, по-банно-прачечному.

Боровы тем временем пошли в “духовку” на второй заход.

Я поделился своими планами с Владом, и нам удалось на пару уговорить Виктора оставить нас с клиентами наедине. Так легче, дескать, будет столковаться. Девицы-красавицы легкомысленно похихикали, узнав про наши планы, и обещались во всяком случае не мешать.

Дверь “духовки” запиралась на ключ, и я неслышно – под грохот шайки, “нечаянно” уроненной Владом, – повернул его. Всё, ребятки, дело сделано, сказал я себе, осталось просто ждать.

Ждать пришлось всего-ничего, минут пятнадцать. Послышался сначала легкий толчок в дверь, потом толчок посильней, за ним – корректный, чуть ли не робкий стук: тук-тук-тук, через несколько секунд погромче, а буквально двумя-тремя секундами позже – вовсе уж громкий, некорректный такой, знаете ли, стук-буханье: бух-бух-бух! Ну и конечно же мы не могли этого не услыхать. Света тоненьким буратиньим голоском вопросила через дверь:

-  Что вам, мальчики, а?   

-  Откройте!

-  Ой, бедненькие, силёнок нет совсем, да? Счас открою.

Дерг, дерг дверь – не открывается.

-  Действи-и-ительно, – ну прям артистично сыграла Светка! – Счас, мальчики, счас позову мужиков, не волнуйтесь.

“Мужики” нашлись достаточно быстро – через пять минут, но за это короткое время дверь изнутри пробомбили не меньше пяти раз.

- Хорош, ребята, не ломайте, сейчас откроем, – успокоил гостей Влад и звучно, с хаканьем – х-ха, х-ха! – подергал дверь. – Да, знаете, разбухла, наверно. Вы там пару, случаем, не поддавали?

-  Нет! Нет! Какой пар, откуда?

-  Странно. Тогда отчего ж она, зараза, могла разбухнуть-то, а?

-  Это вам лучше знать! – Донеслось нелицеприятное из-за двери.

-  Слушай, а может, замок защелкнулся, Влад? – Вмешался я. – Ты ж помнишь, был случай: вот так же пьяные мужики, пардон, патриции резко пнули дверь, а он – щелк и всё. И пришлось слесарюгу звать, помнишь? 

-  Конечно, как не помнить! Сходи, ты ж лучше знаешь, где он может быть. А я побуду тут пока, ага?

-  Добро, я побежал.

-  Эй, вы что, гвардейцы, хотите из нас пян-сэ корейское сделать?!

Это я услыхал уже вдогонку, громко-слышно отступая от двери.

-  Да ну, ребята, пян-сэ это такая гадость, – утешил их Влад, – да к тому же стоит дорого – целых семь рублей. Это значит, в межобеденное время, как вы сказали, за одно слово и двух штук не купишь. 

За дверью воцарилась странная тишина.

-  Вот утром да, почти что три штуки можно съесть – и всего за одно только слово!.. Или за одну секунду?.. 

Молчание.

-  За слово или за секунду?

-  Не понял, – послышался наконец басовитый голос радиорекламного  шефа. “Слава Богу, – подумал я, – оба, значит, живы”.   

-  Чего вы не поняли? – Переспросил Влад.

-  Юмора я не понял!

-  Да какой тут юмор, ребята, тут всё серьезно. Покуда слесаря нет, я посчитаю, сколько вы просидите там секунд. Ну и соответственно, значит, на эту сумму сделаете нам рекламу. Договорились?

-  Бросайте, гвардейцы, шутки шутить! – С угрозой возопил тенором Геннадьич.

-  Ну какие могут быть шутки, брат! Дорогой наш, уважаемый клиент, нам не до шуток! Нам просто позарез нужна реклама... 

“Ай молодец,– подумал я про Влада.–“Дорогой” и “брат”– это классно, дразнилка просто чудо!” А Геннадьич вконец озверел и материться начал безбожно. 120 градусов, что уж там говорить, на человека действуют, конечно. А Влад ничуть не смутился и принялся вслух, громко считать “слова”. Только матерные, разумеется. Когда насчитал полсотни, взялся тут же, не отходя от кассы, умножать их на 19. Получилось 950 рэ, о чем он и доложил затворникам, сообщив, что на рекламу нам с лихвой хватит.

-  А вот и слесарь, ребята! Всё, вы спасены! – Объявил он и, тихонько повернув ключ, быстро спрятал его в карман.

 

Послесловие:  Наша “САУНА-ТЕРМА С САМОВАРОМ”, не нуждаясь в пошлой радиорекламе, вскоре приобрела много добрых клиентов, патрициев и плебеев, и, даже не повышая, как другие, цен на услуги, про-цве-тает на все сто. И даже – на 120. Градусов. Так что приходите, грейтесь на здоровье, отдыхайте, пейте целебный чай, пользуйтесь целительным массажем (не Влада, о нет, настоящего профессионала) и мудрыми советами бывшего морского айболита Виктора Борисовича. Звоните 310-903 в любое время и – добро пожаловать!

1996 – 2001