Арсений Семенов

 

                                   *    *    *

Июньский лес подобен шалашу.

                 Он густо ветви надо мной смыкает,

                 Он медом разноцветья затекает,

                 Я им, как древней родиной, дышу.

 

                 А бедный лес сомнения томят,

                 И думает он, тычась мне в ладони:

                 «Он весь до пят в железе и бетоне,

                 Похожий на примата автомат.

 

                 Увы, не он качался на ветвях,

                 Не он по кронам прыгал, как кузнечик.

                 Утратил душу этот человечек,

                 Бензином и синтетикой пропах.

 

                 Где зрение орлиное, где нюх?

                 Обезволосел он и обеззубел.

                 Печален тот, в ком выпал или убыл

                 Берложий корень и бродяжий дух».

 

                 Ворчи, мой лес, родитель старый мой,

                 К тебе нечасто мы бываем в гости,

                 И только пепел, только наши кости,

                 Как древле, возвращаются домой.

 

 

 

 

 

 

                          ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ

 

 

    номер 3

 

 

 

периодический

                    литературный журнал

 

 

 

Периодический литературный журнал «ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ» №3

Издание Приморского отделения Союза российских писателей

 

Учредитель и редактор Б.С.МИСЮК

 

Макет и верстка

Редакция «И.-Ч.»

 

Адреса редакции:

г.Владивосток, тел. (4232) 368-188, e-mail: misyuk@front.ru

 

Тираж  999 экз.

 

Издание зарегистрировано Дальневосточным региональным управлением регистрации и контроля за соблюдением законодательства РФ о средствах массовой информации. Свидетельство о регистрации № ПИ №20-0142 от 12.06.2002.

 

 

стр. 2

 

 

 

 

« Ч и т а й т е  к н и г и  –  н е к о т о р ы е  и з  н и х  с п е ц и а л ь н о    д л я  э т о г о  н а п и с а н ы »

                                                                Мих. Генин

 

 

 

 

! ! !  И з б я н о е   э-э-х-о-о-о ! ! !

 

 

                 НАШУ «ИЗБУ», ОДНАКО, ВИДНО

                        И ИЗ МОСКВЫ, И ИЗ РЯЗАНИ,

   И ДАЖЕ ИЗ АВСТРАЛИИ…

 

Вот что пишет о нашем журнале «Литературная газета» (№21 от 28.05.03):

«А вот перед нами дерзкий новичок. Приморское отделение Союза российских писателей, вернее, «группа авантюристов», как они себя называют, решили «зачинать новый журнал, не учитывая горького опыта сотен, если не тысяч подобных изданий, утром на Руси родившихся, а к вечеру испустивших дух…». Понять задор приморцев можно – писатели края, равного четырем Голландиям, уже и подзабыли, что такое журнал. А поскольку ждать, что кто-то напомнит со стороны, дело нынче безнадежное, решили взяться сами. Любое начинание весельем полнится. Вот и «Изба», ломая от веселой силушки каноны, представляет авторов номера в порядке, обратном алфавитному, начиная с Галины Якуниной и заканчивая Еленой Александренко. Но, пошутив, от традиций так и не отходит.

                                                                            Александр Яковлев».

 

Вопрос к автору: а что, традиции родной культуры так уж плохи, и слово «традиция» нынче на Руси уж за ругательство считается ?..

И чтоб вопрос сей не повис в воздухе, мы поискали и нашли ответ на него в той же «Литературке», в статье Владимира Губарева «Секретное оружие Востока». Вот он:

«…в чем же секрет стремительного взлета экономики Китая?.. Оказывается, в отношении к культуре!..  Мао попытался уничтожить вековые традиции, но в конце концов вызвал обратную защитную реакцию: уважение к собственной культуре, к традициям (выделено нами, ред.) стало тем знаменем, под которым начала подниматься экономика.

Именно этому опыту нам следует учиться у Китая.

До тех пор, пока будут не восстанавливаться, а бедствовать Государственная библиотека в Москве, Большой театр, Эрмитаж, памятники Новгорода и Севера, краеведческие и другие музеи, пока культура будет в загоне, а в Кремле реставрироваться только президентские кабинеты и залы приемов, не суждено в России начаться экономическому подъему».

Вот так-то! А вообще о секретном оружии Востока нам, самым ближайшим соседям Китая, знать бы надо поболе, чем о том, что да почем на базарах «Суньки». В.Губарев пишет об этом вот что:

«Научить искусству жить и выживать почти невозможно, но тем не менее пытаться постичь его не возбраняется. Я попробовал… Оказывается, есть всего 36 стратагем. И появились они за три тысячелетия до нашей эры. Поистине на Востоке жизнь течет медленно, потому что, представьте, торопиться не стоит… Само понятие «стратагема», объясняет академик Владимир Мясников, /по-китайски: чжимоу, моулюэ/ означает стратегический план, в котором для противника заключена какая-либо ловушка или хитрость… Представьте себе, что вы проиграли партию в шахматы или в шашки, причем, может быть, не одну, а несколько подряд. Вы ведь не заявите, что вас обманули, вы признаете, что противник сильнее вас, он владеет не только правилами игры, но ее сутью, тонкостями, стратегическим видением и тактическими ловушками. Все это – достоинства игроков высшего класса… Стратагемность была серьезным оружием китайских политиков, военных, дипломатов… Прагматичный китайский ум классифицировал стратагемы по видам, разработал методику применения той или иной стратагемы в зависимости от конкретной ситуации, создав своеобразный «банк данных» - «Трактат о 36 стратагемах». Но все это должно было тщательно скрываться от иностранцев. Примеры стратагем:

Скрывать за улыбкой кинжал…

В покое ожидать утомленного врага…

Если хочешь что-нибудь поймать, сначала отпусти…(эту стратагему можно воспринимать как игру в «кошки-мышки». Но у нее есть и другой смысл: только так можно завоевать сердце человека, только не надо спешить)».

 

           ПИСЬМО ЭЛЬВИРЫ СТАРОДОНОВОЙ ИЗ РЯЗАНИ:

 

Спасибо большое за журналы. Рассказы «Бедный Пушкин!» и «Анна» понравились, написаны очень живо, с яркими характеристиками и остроумно… Сколько бы сделал полезного для нашей страны такой автор, как Алёшина! Почитаешь эти нудные газеты и журналы, где всё так косноязычно, бесцветно, и бросишь их. Вот сейчас читаю уже второй раз «Таежный тупик» Василия Пескова, а после «Анны» он кажется мне так плохо и пресно написан. А жизнь-то Лыковых описать можно было бы на целый интересный роман!

Очень понравился мне и рассказ о наших русских людях за границей и о тетушке Молли. Хороший журнал, спасибо еще раз!..          

 

 

                 ТЕЛЕФОННЫЙ ЗВОНОК ИЗ МЕЛЬБУРНА,

 ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВ, БЫВШИЙ ХАРБИНЕЦ:

 

Спасибо, ребята! Такой замечательный журнал вы прислали, оторваться не мог – первый номер сразу проглотил! Второй смакую, растягиваю, так сказать, удовольствие. Мо-лод-цы! Жалко, мало экземпляров. Раздал самым дорогим: Виктору Олейнику, Аркадию Морозову (генеральный представитель Русского Императорского Союза в Австралии. Прим.редакции), отцу Михаилу Протопопову (внучатый племянник премьер-министра Временного правительства. Прим.ред.). Остальным буду давать читать, уже очередь занимают…  

                                         =       =       =

 

А перед самой сдачей этого номера в печать мы получили журнал «ЗНАМЯ» №4  за 2004 г. с разгромной, можно сказать, статьей Ю.Иванова о первом номере нашей «Избы», который, оказывается, вышел комом. А мы-то думали, мы-то перья распускали... Ну что ж, второй и следующие блины у хозяйки, говорят, обычно выпекаются на славу. Дождемся ж славы...

 

                                      *       *       * 

 

                                         К чеченской теме

(Продолжение.  Начало см. в «Избе-читальне» №2)

 

... Бывший преподаватель истории, заросший бородою до самых глаз, в камуфляже, кепи с обвязанной вокруг тульи зеленою ленточкой с сутрами из Корана, растолковывал мне:

- Русский, ты и я – мы, думая, что садимся пусть в тряский, неудобный вагон, который не сразу, с остановками, с черепашьей скоростью, но доставит нас куда надо, сели... в железную бочку! Ее спихнули с горы, и вот она несется по склону... Сколько она еще будет так нестись? Куда? Не знает никто... Русский, народ мой неоднороден. Конечно, кто-то спал и видел во сне, что, после того как отделимся от России, все будем ездить на «мерседесах»... А мне, например, все это было не нужно. Мне требовались полка любимых книг, свежий чурек, пиала с крепким чаем да чистая рубаха. Теперь смотри – в жилище пещерного человека вломился кандидат наук, размахивая электрической сковородкой... Спрашивается, что делать пещерному жителю, особенно после того, как его отец, брат, сестра, мать полегли под ударами сковородки?

Анзор помолчал, думая какую-то невеселую думу. Потом цокнул языком.

- Йок. Душа не остыла... Буду воевать с русскими, пока не остынет! Скажи, зачем самолетам фронтовой авиации бомбить маленькое глухое село?..

 

                                                                Евгений ДАНИЛЕНКО, Омск

                                         (Из романа «Дикополь», ж-л «Знамя» №11 2003)  

 

                                         *     *     *

     

 

                                      Забайкалец из Находки

 

Как-то сразу, с первого взгляда мне понравился этот человек, понравился его размеренный строй речи, по-детски чистый, доверчивый блеск глаз, обстоятельность во всем. А уже после больше всего расположила к себе мою душу редкая в наше «крутое» времечко черта Павлова характера – верность данному слову.

Стихи и проза Павла Ивановича – это верность факту, предметность, что в нынешней литухабистой стихии тоже редкость. Читаешь Шепчугова и понимаешь – все так и было, так и есть. Может быть, идет это от юридической образованности автора, а скорее всего это природное, ведь в его крови преобладает ген непосредственности северян, которые еще не были развращены цивилизацией.

А.Пушкин сказал: «Над вымыслом слезами обольюсь», Хемингуэй, попробовав писать без вымысла свои «Зеленые холмы Африки», решил, что для него это не подходит. Да, у каждого – свой путь. Свой и у Павла Шепчугова: пить «из реки по имени факт». Думаю, что это у него получается, и дальше – больше: Павел будет все тщательнее отшлифовывать свои факты, а их в его жизненной круговерти немало…

                                                                                        Евг.Лебков

 

Ф о т о всех авторов – на 3-й стр. обложки

 

                                                           Павел ШЕПЧУГОВ

 

                                                 *   *   *

                                      Я родился в Забайкалье,

                                      Где морозы жгучи,

                                      Где тайга и сопок кручи,

                                      На которых дремлют тучи.

                                      Где долин безбрежных синь,

                                      Золото берез, осин,

                                      Ручейков лесных хрусталь,

                                      Манит дымкой легкой даль.

 

                                                 ГАРМОНИЯ

 

                                      Какая гармония – небо и ты,

                                      Ты – и в руках полевые цветы,

                                      Волны у берега в танце тайфуна,

                                      В море бушующем белая шхуна…

 

                                                 *      *      *

                                      Я хотел бы бурей стать –

                                      Разнести неправду в щепки!

                                      Я хотел бы солнцем стать –

                                      Правду, как весною ветки

                                      С нежной зеленью, ласкать.

 

 

                          Я ЛАЙ ОВЧАРОК ПОМНЮ ДО СИХ ПОР

 

                          Как большинство, прошел Сибирь этапом:

                          Иркутск, Усть-Кут, Читинское СИЗО,

                          За сгинувшим шел старшим братом.

                          Видать, обоим нам не повезло…

                          Всё потому, что вырос я в стране,

                          Где на гербах скрестились Серп и Молот,

                          Была свобода слова не в цене.

                          А чтоб понять всё это – слишком молод.

                          С клеймом «судим» ты вычеркнут из жизни.

                          Попробуй докажи, что был не виноват,

                          Валили лес – хоть телогрейку выжми,

                          В руках у конвоира – автомат…

                          Я лай овчарок помню до сих пор,

                          Он мне судьи напоминает голос.

                          Там по ночам мне снился хлебный колос

                          И синева тайги далеких гор.

                          Летели дни, как в листопад

                          Листва с берез, зимы почуяв холод.

                          Я с детства испытал мороз, жару и голод,

                          Не посетив блокадный Ленинград.

 

 

 

                                                 ЧУВСТВА

                                                   (рассказ)

Она работала в одной из городских больниц, была довольна работой, с большой любовью относилась к своему семилетнему сыну, обожала мужа, старалась быть хорошей хозяйкой и женой.

Однажды Любовь Ивановна увидела, как в соседний подъезд вносят вещи – въезжала новая семья. После этого она часто встречала мужчину средних лет, приглядывалась к нему из женского любопытства. Иногда он гулял во дворе с сыном, который, словно медвежонок, возился у его ног, и с молодой, худенькой, привлекательной женой.

Со временем Любовь Ивановна ловила себя на мыслях о нем и, нахмурившись, отгоняла их. Вскоре с ужасом поняла, что чаще выходит во двор или ждет его у окна. Она стыдилась своих чувств, но ничего не могла поделать…

Теперь Любовь Ивановна старалась реже выходить из квартиры, не задерживалась на улице, боясь нежданной встречи с соседом, внимательнее относилась к мужу. Но странно – чем сильнее старалась забыть этого человека, тем больше думала о нем. Непонятное чувство волновало душу, заставляло останавливаться у зеркала, изящнее одеваться.

Она помолодела, расцвела. Муж, видя это, улыбался и говорил: «Какая ты красивая, Люба». Она сама это понимала внутренним чутьем и радовалась.

Оставаясь одна, Любовь Ивановна скучала, вспоминала беззаботное детство, бескрайние поля родного села, луга, поросшие, широкую быструю реку. Казалось, теплый ветер треплет волосы, и вот сейчас его сильные руки подхватят и понесут ее туда, где чернеет полоса густого леса. В такие минуты сердце билось в груди пойманной птицей, и хотелось плакать.

Шли дни, Любовь Ивановна стала тосковать, осунулась, похудела. Чувство, бесцеременно ворвашееся в ее жизнь, угнетало, давило тяжким бременем. Она отыскивала взглядом свою любовь в толпе прохожих, старалась встретить во дворе или трамвае. Она постоянно думала о нам на работе, дома, в театре, и это было безумием.

Любовь Ивановна понимала, что любит этого человека, воплотив в него самые лучшие качества, любит той страстной любовью, когда рассудок отказывается повиноваться воле.

Казалось, могучий, бурный поток подхватил ее, он шумел, бился о камни, ей было страшно, хотелось кричать, звать на помощь. Муж с тревогой относился к перемене в жене, был внимателен, старался развеять непонятную грусть, спрашивал о здоровье, советуя взять отпуск. Она успокаивала его, силясь шутить и смеяться, но тоска не покидала ее добрых красивых глаз.

Все изменил случай.

Воскресным летним днем Любовь Ивановна стояла у дома в тени тополей и любовалась полетом быстрокрылых стрижей, резвящихся в бездонной выси. Она завидовала им.

Шум и крики отвлекли ее внимание. Двое хулиганов избивали прохожего. Вблизи никого не было, а вопли потерпевшего только подогревали хулиганов.

В это время из-за угла дома вышел новый жилец. Он шел походкой сильного, уверенного в себе человека, но, увидев драку, приостановился и, ссутулившись, ускорил шаг. С видом ничего незаметившего человека быстро свернул в свой подъезд.

После этого случая мир иллюзий рухнул.

Что со мною происходило? – задавала Любовь Ивановна себе вопрос и не могла найти ответа…

 

 

                                             *   *   *

 

 

Валентина Шабанская живет в г.Фокино (быв.пос.Тихоокеанский) Приморского края, работает журналистом, редактирует детскую газету. Стихи пишет на двух языках – русском и белорусском. В Белоруссии вышла первая книжка ее стихов, вторая – под одной обложкой с Андреем Семеньковым – во Владивостоке в 2002 году, третья – в 2003-ем в городе Тихоокеанске (попробуйте найти его на карте!). Она называется «Три весны».

 

 

                                                                            Валентина ШАБАНСКАЯ

                                                                                       

                 ХРАМ В БЫВШЕМ МАГАЗИНЕ «ХОЗТОВАРЫ»

                             Я не терплю неправды в малом самом,

                             Себе во вред всегда рублю сплеча.

                             Я не могу назвать времянку храмом

                             Лишь потому, что в ней горит свеча

                             Да батюшка церковные каноны

                             Творит с хмельным румянцем на щеках,

                             А по стенам офсетные иконы

                             Заступницы с Младенцем на руках…

                             Непросто жить под страхом крайней меры,

                             Простившись, хоть с нелепой, но – мечтой,

                             Нам всем ясна необходимость веры,

                             Но мы еще не выбрали – во что.

                             И тянемся: кто к злату, кто к распятью,

                             К чему лежит с младенчества рука,

                             Не понимая, что цена проклятью

                             Растянута к оплате на века.

                             Как хороша пасхальная погода!

                             Как этот праздник с детства мной любим!

                             Я не войду. Я постою у входа

                             И под небесным сводом голубым

                             Пред Богом втайне преклоню колени

                             И прошепчу, свой крестик сжав в горсти,

                             Единственно уместное моленье,

                             Отчаянное: «Господи, прости!..»

 

                                                 *    *    *

                                                             Памяти Андрея Семенькова

 

                                      Определять – судьба добра иль зла –

                                      Дозволено, как видно, только свыше…

                                      Ты пожелал, чтоб я с тобой была

                                      Не в жизни, нет,

                                                             а только в нашей книжке.

                                      Предчувствие,

                                                             предчувствие в строках –

                                      То трепетных, то нарочито грубых.

                                      Растерянно держу ее в руках,

                                      И от печали холодеют губы.

                                      Обложка киноварью запеклась,

                                      Но всё ж успели выдохнуть страницы

                                      О той любви, которая сбылась,

                                      Еще о той, что обещала сбыться…

 

                                                 *    *    *

 

                                      Подчиняясь инстинкту природы –

                                      «Меньше видимый – дольше живой»

                                      Мы предолгие-долгие годы

                                      Исполняем его… головой!

 

                                      Руководствуясь им сплошь и рядом,

                                      Мы все время опасности ждем,

                                      Пригибаясь под царственным взглядом

                                      И под щедрым небесным дождем.

 

                                      Но в душе своей каждый стремится,

                                      Даже тот, кто без пядей во лбу,

                                      Хоть единожды – да распрямиться.

                                      Что и будет, конечно. В гробу.

 

 

 

 

                                                            

 

                                                                                     Дмитрий СТАРЦЕВ

 

                             ТРЕТИЙ «КОНСТАНТИН»

                         (фрагменты «жуткого» романа)

                                                                                                                             Небольшое предисловие.

 

Порядочные романы заканчивается счастливым концом, - свадьбой, производственной победой, поимкой злодея, прибытием в родной город блудного сына, завершением ремонта подъезда, наконец. Жуткие же романы только начинаются с этого момента. Новоявленного жениха срочно командируют в тыл врага, производство берет повышенные обязательства, а блудного отщепенца бандит Кислый мочит в только что отремонтированном подъезде. Что можно сказать о "Третьем Константине"? Единственное: это сплошная выдумка.

Ничего из описанного не было. Не было! Но... могло быть! Любое юмористическое произведение - всегда выдумка. Фантазия! Чистого реализма в беллетристике быть не может. Самый, что ни на есть, правдивый роман, всегда утрирован и приукрашен. Хоть серьезная "Молодая гвардия", хоть веселый "Золотой теленок".

Этого не было. Но могло быть. Это закон жанра.

Романы преимущественно пишутся о молодых. О людях среднего возраста пореже. Бывает, пишут о детях. От двух до пяти, которым. Но совсем не пишут о стариках. Если какой автор и вспомнит о герое преклонных лет, так это - Кощей Бессмертный или какой другой скучный и плешивый скряга. 0 пенсионерах ни слова. Не считая поминальных од на задворках газеты. Нет о пенсионерах ни песен, ни баллад, а есть только басни да анекдоты, о Брежневе, например. Хотя, положа руку на сердце, высмеивать старого, немощного человека (а его высмеивали именно как старого человека, а не политика) - безнравственно.

Не пишут о пенсионерах!

Я возмущен этим упущением!

Пенсионеры живут полной, веселой, авантюрной жизнью!

И этот опус о них.

Написан он в жанре плутовского романа. Жанр в наше время почти не встречающийся. Шутка. Шутка и ничего более. Ни сатира, ни направленной заостренности анекдот, а просто шутка. Байка, травля. Без задачи и сверхзадачи. Ну, может быть, ухмылка над язвами социализма. Среди сегодняшнего моря эротики, уголовщины и др. модной жижи, наводнившей книжный рынок, почти не встречаются веселые вещи.

Нет юмора, есть ржачка на эстраде. Даже великих Ильфа и Петрова, чьи светлые настольные книги перечитываются всю жизнь, не издают. Их вытеснили замысловатые "кристики" (от Агаты Кисти) и обнаженные задницы на фоне кинжалов и злодейских морд. Зачем это православному христианину?

Здесь описание двух моментов из жизни старых друзей: положительного капитана на пенсии и старого боцмана-выпивохи, тоже пенсионера. Хотя кто из них положительный, кто отрицательный, решать не мне. Может быть они оба средние? Нормальные современные люди, для которых иногда моральные шоры – не более как лишняя обуза? Два момента. Разделенные 25 годами. И оба приведшие одного из них к жутким убыткам, другого к утолению вековой жажды. Над одним довлеет сухой расчет, другим командует расейская безалаберная удаль да неучтивость к ближнему. Кому из них жить легче? Итак, наши цели определены, чтиво перед вами, за работу, товарищи! Еднова живем!

 

Вступление.

НОСЯРО ПО ПРОЗВИЩУ НОСЯРО.

 

Нумизматика наука точная. Она любит цифры. И если дотошный любитель этой самой нумизматики захочет узнать, когда произошел этот прискорбный для них случай, то дату можно назвать совершенно точно: 1 апреля 1986 года. Новой эры. Тогда еще Алла Пугачева выступала на сцене в длинных одеждах.

А за неделю до этой даты, на вокзальную площадь из прибывшего поезда с авральной скоростью выпорхнул шустрый дядя, ликом похожий на пенсионера. Звали его Григорий Иванович. По фамилии Носяро. Ею он заполнял все анкеты и документы. За огромный, неестественных размеров, нос, раздвоенный и заостренный, как хвост кальмара, его и в детстве дразнили Носярой.

- Эй, Носяро! - кричали из подъездов огольцы. - Давай закурить! Пока носяро не укоротили!

Бедный обладатель приметного носа и сам не знал, когда его звали, а когда дразнили. С таким запоминающимся носом не берут в шпионы и сложно жениться. Кстати о женитьбе. Настоящие мужчины или женятся с первого захода, или десять лет приглядываются. Носяро с лихвой относился ко второму эшелону. Тридцать лет, то есть три полных испытательных срока, он приглядывался, а когда женился на гражданке Паровозовой, а она оказалась девицей, то тут же подал на развод.

- Ты меня обманула! - заявил он в суде. – Аферистка! Такого не бывает!

Суд развел молодоженов без проволочек. Судья посочувствовал:

- В следующий раз женитесь по рекомендации друзей.

Одет был Григорий Иваныч в новомоднейшую дубленку. Сверкающая, как патрульная милицейская машина, она завораживала. Встречные пижоны впивались печальными глазами в супершубу.

Но все, кто оглядывался вслед, были несколько шокированы: на заду шубы зияла огромная, похожая на Австралию, черная заплата. Она играла, как океанская штормовая волна, и явно диссонансировала с солнечной улицей.

На одной из сибирских станций Носяро решил сэкономить несколько копеек. Хлеб в привокзальном магазине, по рассказам профессиональных пассажиров, стоил дешевле, чем его предлагал "вагон-кабак". Расчетливый Григорий Иваныч бросился на перрон. Магазин был рядом, но, как назло, куда-то исчезла продавщица. Томясь в ожидании, путешественник присел на мусорный железный ящик, на котором грузчики только что распивали самогон. Оставшаяся на поверхности мерзкая влага вмиг сожрала дубленую шкуру. Зад задымился. Носяро вскочил, пронзенный градусами, и стыдливо прикрывая форменной мичманкой оголенное место, метеором бросился назад. Царь-шуба вмиг потеряла свое стратегическое величие. Попутчики искренне выразили несчастному погорельцу соболезнование. У сердобольной проводницы на полу в служебном купе лежал клок овчины, воняющей дохлой псиной. Многие лета он служил ковриком. Сдерживая слезы, старый моряк выкроил из него заплату и присобачил к зияющей дыре.

- Доплавались... - сипел он, орудуя цыганской иглой, - и присесть-то в Сибири не на что. Знал бы такое дело, чехол на шубу надел, Куда плывем? Ну, ничего, ничего! Лишь бы до места добраться, а уж там...

- Что там? - полюбопытствовала дарительница собачьего руна.

- Тссс... - только и ответил Григорий Иваныч. - Секрет столетия. Народная тайна!

 Приезжий выделялся не только дубленкой. Привлекал он так- же внимание мичманкой. Носяро ее так лихо заломил, что обыкновеннейшая форменная принадлежность стала романтично смахивать на треуголку петровских пороховых времен. Она его молодила и тоже волновала сердца.

Из-под мичманки на дубленые плечи ниспадали прямые, сальные волосы. Когда ветер их шевелил, взору открывались желтые, склеротические бугры мяса на шее. Скрывающуюся под мичманкой плешь с лихвой компенсировала почти карабасовских размеров блондинистая борода. Она заменяла хозяину и галстук, и шарф, а в экстремальных случаях и рубашку.

- Холод собачий... - пробурчал Григорий Иванович, наматывая при этом вокруг шеи свою бесконечную бороду.

Он быстро шел вперед, с шумом выпуская кальмарным носом избыточное давление.

Замечено, что большие скорости люди развивают лишь в одном случае: при финансовой заинтересованности. При казенной и иной житейской надобности адекватную прыть показать невозможно. Какая такая заинтересованность присутствовала у Носяры, выяснится позже. А пока почтенный пенсионер, бывший капитан торгового флота, набирал обороты. Перед ним открылась ширь Улицы 25 Октября, ведущей к центру. Но не того октября, который известен любому гражданину с детсадовских времен, а совсем другого, партизанского, о котором мало кто и слышал.

Родная Улица! Сколько раз бегал по ней в годы щенячьей юности и в пору собачьей зрелости уроженец этого города Носяро. Сколько встреч, духовного трепета! По ней он впервые, умирая от страха, провожал свою первую любовь, по ней ходил на первомайские демонстрации. Один раз во время праздничного парада его даже засняла залетная центральная кинохроника. Молодой Носяро шел в первых рядах и нес громадный портрет. Был верный шанс всесоюзно покрасоваться в кино. Но не получилось. На портрете том оказался окаянный Берия, чьи физиономии в одночасье исчезли из обращения, прежде чем хроника вышла на экран.

По этой улице в далеком шестьдесят первом году он бежал из родного города... Бежал навсегда, навечно... В сторону порта. К морю. Ее Величество Фортуна сыграла с ним тогда жестокую шутку. Многозначительно подмигнув в первом акте спектакля, она под занавес закатала ему такого пинка, чувствительность которого ощущалась всю жизнь.

Покидал город он в ту далекую пору, душимый злобой. Наполеон, бросая горящую Москву, выглядел по сравнению с Носярой счастливейшим человеком, сумевшим сдать пустые бутылки.

Пинок был настолько силен, что инерции хватило отлететь до Одессы. Города, лежащего на одной широте с родным городом, но немало правее (или левее?). И добраться до которого, по причине отдаленности, можно было по воздуху, по большой железной дороге, но отнюдь не пешком. Там молодой штурман обрел покой и сберегательную книжку.

С тех пор прошло 25 сравнительно спокойных лет. Четверть века!

И все эти годы, дабы не тревожить свою чувствительную нервную систему, Носяро напрочь выключил из памяти. Плохие факты биографии он считал клеветой и не подвергал ревизии.

Но сейчас! Сейчас... Память заработала помимо воли. Воспоминания поперли наружу с такой силой, что необыкновенная мичманка зашевелилась на голове. Кошмарный факт молодости требовал нового осмысления.

И Григорий Иваныч стал вспоминать…

                       

               ~   Продолжение следует    ~

 

 

                                                                              Марианна СМИРНОВА

                                       *   *   *

 

                     ... И я вошла сомнамбулой в тот дом,

                     Где предвечерний воздух был пронизан

                     Сиянием и полумраком сизым,

                     И тень лежала кошкой под окном

                     Весь долгий день...

 

                     Во тьме непроницаемой дневной

                     Бродил огонь полупрозрачной ланью.

                     В горячий ворс пушистого сиянья

                     Я погрузилась – и тотчас за мной

                     Погасла тень...

 

                     И в окруженье пламенных зверей

                     Стояла я, пока в густом тумане

                     Не потускнела шерсть прозрачной лани

                     И, черный, тихо вышел из дверей

                     Ее олень...

 

 

 

                                                                       Светлана ПЛАХУТИНА

 

                              Г Л И Н А

           Я не гончар и не гончарный круг.

           Я – глина, я изменчивая масса,

           Что долго дремлет в ожиданье часа:

           Пытливый взгляд, прикосновенье рук.

 

           Я – всех твоих желаний тайный звук,

           Суть замыслов, рождений и агоний,

           Доверчивая птица на ладони:

           Сожмешь кулак – я ускользну из рук.

 

           Что, мастер, сотворишь ты из меня?

           Мне ведомы любые превращенья:

           И круга сумасшедшее вращенье,

           И печь – невыносимый жар огня.

 

           Покуда не угас огонь в печи,

           Терпенье! Не узнаем до тех пор мы,

           Как ярки краски, совершенны формы,

           Как звонок новый голос мой и чист.

 

           Коснись меня, испей воды живой.

           Храню твой хлеб, твое вино и фрукты.

           Храни меня, не выпускай из рук ты...

           Как хрупок образ, созданный тобой.

 

 

                     ЛОДКА НА ОТМЕЛИ

           Море лодочку ленивую качало,

           Льнуло, гладило бока, легонько чмокало:

           - Вам ли, лодка, удаляться от причала?

           Вам бы к дамбе, иль на отмель, или около...

 

           Вам ли, милая, стремиться в эти дали,

           Где опасно, тяжело и вой тафуновый?

           Вы б, качаясь там без устали, устали,

           Вы же маленькая лодочка, не шхуна вы?

 

           Мысли темные копились мертвым грузом,

           Речь волны лилась лукаво, еле слышная.

           И легла на отмель лодка кверху пузом,

           И в корыто превратилась никудышное.

 

           Вновь и вновь на ум приходит сказка эта,

           И пускай порою путь к мечте так труден мой,

           Я вперед иду, не слушая советов,

           Чтоб не стать потом никчёмною посудиной.

 

                                       *   *   *

 

      Михаил  МЕЛЕШКО                               МАРИЯ  ИВАНОВНА

 

Мне показывали мутную поломанную фотографию, где закутанное дитя заглядывает в гроб. В нем лежала моя мама. Была она, по словам, злая учительница и умела книжкой об стол плашмя делать пушечный звук. Но боженька потому и святой, что его нет. И когда добрая медсестра в Минском суворовском училище захотела меня усыновить, я туповато спрятался. Меня передергивает при слове предки. Это святотатство.

А прохиндейство моё от голода. Голод это не диета, когда крутишься возле холодильника. Голод это когда крутишься возле того места, где делают еду. И каждый шаг в этих кругах – философский, осторожный, тихий, хищный. Сахар жизни я ел вприглядку.

Напротив мединститута, можно сказать, за зданием правительства, в Минске находится Домовая кухня. И когда на четвертый день поста я сделал шаг, скрывший эту кухню за углом дома, стало ясно, что этот шаг ложный. А шаг назад отозвался душевным одобрением. Оставалось одно – идти на эту кухню. Не то что бы я не верил в успех, напротив, я знал, что моя всегда возьмет. Как? А какая разница? Там, на месте, видней. Зал меня не взволновал ни капли. Все карманы и пол под кроватью были обшарены неделю назад. Рутинное глотание пирожков или засовывание котлеты из второго под капусту в первом в минуту очереди на раздаче не подходило. Нечего было дать на кассе.

С деланной открытостью я пошел на главного в прошлом противника – на кассиршу. Какая-то свежая идея несла вперед. У меня вообще получается лучше по идеям, чем по дорогам.

- Не подскажете, где найти директора?

Тра-та-та-та. Она молниеносно выбивала цены, глядя одним глазом на подносы студентов, другим на кассу, третьим на меня и т.д. Не на шутку глазастая кассирша.

- А там, в коридоре…подписано! – она махнула рукой в закрома. Не оглядываясь, я протиснулся мимо баков, из которых извергался, видимо, под избыточным давлением, котлетный дух. И без этого, одним носом, я спокойно различал каждую котлетку и видел наяву себя в их благословенной, горячей компании.

Коридор оказался совсем не сказочным, и табличка на захватанной двери была тяпляпистого цвета.

- Тук-тук.

- Да-да.

Директор оказался – пацан, ну, может, лет на пять старше меня, правда, в галстуке, но важность до высокомерия у него не доходила.

- Скажите, вам художник нужен?

Почему художник, почему в столовую? Это действительно было наитие. Ну какой из меня художник!

- А вы так можете?- Он махнул на рамочку, из которой выглядывал отрешенный лик то ли Мичурина, то ли Дзержинского. Но то, что он был зеленоватый, это точно.

- Мазня!

По легенде просто полагалось смачно плюнуть в будущих коллег. Это слово – мазня – мне давно  казалось блеском вероломства и легло точно в цель.

Дело, похоже, клеилось. Оказалось, надо к 8 марта сделать стенгазету и написать к новой торговой точке красивую табличку: ПЕЙТЕ СОКИ. А мои ввалившиеся глаза позволили ему назначить цену искусству:

- А мы будем вас кормить один раз в день.

- Скажите пожалуйста, я могу уже почувствовать себя на работе?

Он нашелся мгновенно:

- Идемте!

Мы подошли к нашей кассирше.

- Мария Ивановна, у нас новый сотрудник. Будете его кормить один раз в день.- Передал меня директор и пропал в закромах. В такой близости к котлете мне чуть не изменило сознание, страшно было спугнуть удачу. У кассирши не было для меня ни секунды времени. Я с обожанием смотрел на её заученные движения, как немой. Наконец, секунда выпала:

- Да бери на поднос чего тебе надо.

Через минуту я разгружал свой поднос на квадратный голубой стол. Чудны твои дела, Господи...

Вдруг мысль. От счастья сразу не сообразил. Опять к Марии Ивановне:

- Скажите, а можно так сделать: первое на завтрак, второе на обед, а кефир на ужин? 

Она поманила меня пальцем наклониться. Я приготовился к грубости, даже зажмурился.

- Да ты приходи… А там, в Ташкенте, кто-нибудь моего сыночка покормит.

По пути к своему столику я словил себя на нетвердой походке. Было от чего закачаться.

Честно сказать, я вообще ничего не понял. Квитанции какие мне в Ташкент слать? Или что?

Обед, правда, доел. И художником-оформителем тоже понемногу стал.

Потом напряженная хирургическая работа отодвинула студенчество в детство. Потихоньку стало появляться хирургическое имя. Свой последний, двадцатый выговор я получил, когда больные, придя в больницу, заявили:

- Не положите нас в палату к Михаилу Ивановичу, мы вообще ложиться не будем!

Своими выговорами я горжусь, как фронтовыми ранениями. А один больной пригласил меня на свой пароход в Японию за машинами. После Японии зашли на несколько дней в Пусан. У входа в порт какой-то жутко предприимчивый кореец поставил контейнер с образцами мебели, специально для русских. И помощник у него был русский корейчонок Юра, симпатичный, по-русски открытый парнишка. По пути из города мы останавливались у него на минутку просто посидеть, вытянуть уставшие ноги, как у своего. В очередной заход приспичило мне на халяву сделать добряк.

   - Юра, закрывай контору, пойдем к нам на ужин.

   Думаю, все равно половина команды уже подженилась, в столовой не появляются.

  - А правда можно, дядя Миша?

  - Да закрывай, пойдем со мной.

  Юра заторопился. Открывал, закрывал, выключал, включал. Наконец, пошли.

  - Дядя Миша, я же русский. Я уже смотреть не могу на эту корейскую еду. Всё такое острое. Ну, просто сижу голодный.

  Девчонки уже не знали чем нас напичкать, и через полчаса, разговевшись, мы вышли покурить на корму, успевшую погрузиться в туманную ночь. То да сё. Где живёшь, где работаешь? В общем, покуриваем. Вдруг примечаю, душа моя что-то расслабилась, разулыбалась, как парализованная. Даже струхнул с непривычки. Обычно ведь вполглаза на стрёме. Хирург, как и все, может делать ошибки. Жуть начнётся, если я её не заметил.

  И тут память подняла мне Марию Ивановну. Через столько-то годочков! Понятое всегда просто.

  Дошло, наконец, про Ташкент. Он и в Пусане тоже!

  Вон какие длинные нитки, выходит, протянуты в душе.

 

 

 

 

                          ***   НАША ПУБЛИЦИСТИКА   ***

 

                                               Я ПОМНЮ...

...Советская жизнь исчезает у нас на глазах, не оставляя о себе воспоминаний, примет, даже материальных памятников. Как Атлантида бесследно уходит под воду... Всё исчезает, обрываются связи между семейной, родовой, исторической памятью...

Вопрос обозревателя «ЛГ» Арк.Соснова: - На рубеже 80-х Вы возвратили в наше общество понятие «милосердие». Но сейчас мы вновь ожесточились: массовое обнищание, война в Чечне, сводки с «криминального фронта» сделали людей привычными к чужому горю. Как теперь вернуть милосердие?

- Это один из вопросов, на которые я не могу ответить. Вернуть милосердие – это вернуть  нравственность, вернуть понимание своего долга, понимание, что у нас есть общество, народ, а не население... В Новгородчине, где мы жили, во многих избах были лотки. Прохожий мог постучать по этому лотку, оставаясь невидимым для хозяев, и туда спускали печеную картошку, кусок пирога или просто хлеб. Как тогда говорилось: «Чтобы хозяин не гордился, а нищий не стыдился». Это очень высокая культура анонимности...

                                  

                                               Даниил ГРАНИН – 85

 

                                               *       *      *

 

                                      О ТЕХ, КТО «ПРОТИВ ВСЕХ»

  Не исключено, что в политической системе России может появиться оппозиционная партия нового типа, не интегрированная во власть. Массовой базой такой партии могут стать граждане, голосующие «против всех». У них – гражданский темперамент, харизма неравнодушия, которого достаточно не только для того, чтобы протестовать, но и участвовать в созидательной работе. Сначала по искоренению того, что мешает жить, затем ради утверждения того, что помогает.       

                                                                         Виктор ГУЩИН, политолог

 

                                                 *     *     *

Мировая история учит, что нет под Луной ничего вечного, рушились царства, казалось, неколебимые. Да что вспоминать прошлое, когда на наших глазах распался нерушимый СССР. Россия как государство не погибла под обломками сверхдержавы именно потому, что обладает иммунитетом против бед и напастей, который выработан на более чем тысячелетнем пути. У США такого иммунитета нет, и никто не знает, что может произойти, если на Земле изменится, скажем, финансовый климат. Не постигнет ли Америку судьба динозавров, не переживших похолодания? Не вспомнит ли мир о «Титанике» и заплывшем в южные широты айсберге?..

                                                                         Анатолий САЛУЦКИЙ, публицист

 

                                                 *      *      *

  К сожалению, базовая идея, на основе которой был построен СССР, оказалась порочной. Система управления годилась только на случай войны, и в мирное время она полностью сгнила, подобно тому, как сгнила монархия Бурбонов накануне Великой французской революции.  В результате коммунистические режимы рухнули, а вместе с ними и социалистический лагерь. На месте двухполюсного мира возник «новый мировой порядок»...

                                                                                     Владимир ВОЛКОВ,

                                                               директор Института славяноведения РАН

 

 

                                                 *      *      *

Сохранить... национальную систему непреходящих ценностей особенно важно в условиях так называемого глобализма, когда под сомнение ставится самоидентификация нашего народа, когда то самое «духовное мещанство», о котором говорил когда-то Герцен, ведет разрушающее наступление на духовные основы жизни людей. И ведет это наступление на молекулярном уровне, чтобы лишить людей вечных ценностей, убить совесть, стыд, целомудренность души народной, подменить верх низом, снять различия между добром и злом, то есть утвердить вседозволенность...  Духовное мещанство, порожденное бандитским капитализмом, справедливо ощущая в русской литературе своего исконного врага, делает всё, чтобы изъять русскую и мировую классику, всякую серьезную литературу из духовного обращения народа, заставить людей забыть ее. Подлинной, большой литературе закрыт доступ на телеэкран при небывалом могуществе его нравственного, но чаще безнравственного влияния. Сокращается присутствие подлинной литературы в школе, хотя именно преподавание литературы в России традиционно всегда было основой нравственного воспитания подрастающего поколения. Духовное мещанство, претендующее на то, чтобы быть «элитой», стремится подменить культуру в самосознании народа так называемой «поп-культурой», а в действительности антикультурой, которую само же презрительно именует «попсой»...

                                                                                     Феликс КУЗНЕЦОВ,

                               директор Института мировой литературы им.А.М.Горького

 

 

                             РУСОФОНИЯ И ФРАНКОФОНИЯ

       (Что французвм здорово, то и русским может быть впрок)

 

Русофония – мир русского языка, культуры, русскоязычных СМИ, образования на русском языке – оказалась в последние годы в центре процессов, связанных с правами человека в Европе.

  Президент Путин, выступая на Конгрессе соотечественников, проживающих за рубежом, впервые попытался сформулировать основные принипы русофонии в XXI веке. Он подчеркнул, что русский мир «испокон веку выходил за географические границы России и даже далеко за границы существования русского этноса».

  Президент говорил и о необходимости организации русского мира. Мир этот – «категория внеполитическая, не нуждающаяся в территориальной интерпретации, но невозможная без создания сети социальных, экономических, культурных, информационных и иных связей, позволяющих добиться самодостаточности».

  Проблема организации русского мира весьма «озадачила» МИД России. Там довольно оперативно сочинили программный документ – «Основные направления работы МИД РФ по развитию культурных связей России с зарубежными странами».

  Оперативно откликнулось на призыв и правительство Москвы. В столице были проведены две международные встречи – «круглый стол» «Зарубежная диаспора – экономический потенциал России» и форум «Зарубежная диаспора – интеллектуальный ресурс России». Мэрия Москвы взяла на себя проведение в 2005 г. очередного Конгресса соотечественников.

  Отметим Международную ассоциацию преподавателей русского языка и литературы (МАПРЯЛ), созданную в 1967 г. и объединяющую 180 юридических членов из 70 стран дальнего и ближнего зарубежья. При непосредственном участии Людмилы Путиной ассоциация проводит международные школьные олимпиады русского языка, конгрессы русистов и славистов.

  Конечно, лучше поздно, чем никогда. Но нельзя не сказать, что проблема русского мира давно требовала особого внимания, а уж после распада СССР и вовсе превратилась в вопиющую. Шутка ли, 25 миллионов этнических русских, оказавшихся за пределами Российской Федерации, – это население Болгарии, Сербии, Хорватии, Словении и Македонии, вместе взятых.

  Проблему «красноногих» – так в печати Франции почему-то прозвали этнических русских, проживающих за пределами РФ в СНГ и Балтии, – на думских выборах блок «Родина» сделал одной из ключевых, и это во многом определило его успех.

  Не у одних русских разваливаются империи. Французы более полувека назад пережили нечто похожее. Сначала они воевали за империю в Индокитае и Алжире. А параллельно придумывали для нее новые вывески – то «Французский союз», то «Французское сообщество». Ничего не помогало. Но пришел генерал де Голль...

  Поначалу он тоже сочинил нечто вроде «французского СНГ». Но племенные вожди французской Западной и Экваториальной Африки вкупе с полевыми командирами Африки Северной сразу завопили о «самостийности», «негритюде» – чисто «черной», в отличие от белой, культуре... И де Голль решился в 1960 г. на крутой поворот. Хотите суверенитета, сколько проглотите? Нате вам. Но потом на себя и на меня не пеняйте.  

  Подлинной экономечксой независимости ни одна из колоний за полвека так и не достигла, и все довльно скоро снова направились во «французский мир». А у французов еще в конца XIX века был заранее припасен мощный инструмент новой интеграции – франкофония – та самая «сеть социальных, экономических, культурных, информационных и иных связей», о которой только в 2001 г. заговорил российский президент.

  Франкофония конца XIX века началась так же, как и наша нынешняя русофония, – с языка и культуры, с олимпиад и форумов, благо в XIX – начале XX века более половины дворянства и интеллигенции Европы говорили и писали по-французски.

  После первой мировой войны ситуация стала меняться – американцы обрушили на Европу не только чарльстон с виски и короткие женские прически, юбки, но и английский язык.

  Положение еще более ухудшилось после Второй мировой войны. Для защиты французского языка и культуры одних олимпиад и форумов было уже недостаточно. Тогда-то и наступило время серьезной организации франкофонии. То есть создание той самой международной сети, о которой сегодня говорит наш президент.

  Ныне сеть франкофонии выгляит следующим образом.

  Высший Совет. Глава – президент Французской республики (по должности).

Генеральный секретариат Совета.

  Постоянные представительства в ООН, Женеве, Брюсселе – при Евросоюзе, в Аддис-Абебе – при Организации африканского единства.

Высшие форумы. Саммиты глав государств и правительств франкофонных стран с 1986 г. (последний в октябре 2002 г. в Ливане).

Штаб-квартира – Париж.

Действует Хартия Франкофонии, есть гимн, герб, орден «За заслуги». 18 марта – международный день Франкофонии. Раз в четыре года проводятся Олимпийские игры Франкофонии.

Охват – более 500 млн. человек, 10% населения и 11% богатств планеты.

Бюджет – 200 млн. евро. 75% выделяет Франция.

Инструменты государственные и общественные:

-         Межправительственное агентство Франкофонии (годовой бюджет 30 млн. евро);

-         Международная ассоциация мэров франкофонных городов;

-         Представительства Агентства (бюро) в Африке и в Азии;

-         Университетское агентство Франкофонии;

-         Министр Франции по делам Франкофонии;

-         «Альянс франсез» – Международная организация по обучению французскому языку (с отделениями по всему миру);

-         Телевизионный спутниковый канал Франкофонии (ТВ-5);

-         Группа франкофонных послов;

-         Франкофонный бизнес-форум;

-         Спортивно-оздоровительные летние лагеря-школы;

-         31 неправительственное представительство по всему миру.

Велосипед нам изобретать не надо – проверенная десятилетиями, успешно                     функционирующая технологическая сеть уже создана. Причем с тем же делением: ближнее зарубежье – бывшие французские колонии в Африке и Азии, и дальнее – Румыния, Египет, Польша, Литва, Македония, Болгария, Словения.

Показательно и другое: те же крики справа и слева о «культурном империализме», о «культурной реколонизации» и т.п. Но даже заграничяные русоведы и франковеды понимают глубинные причины таких явлений, как франкофония и русофония.

Патриарх советологии, директор Национальной библиотеки Конгресса США Джеймс Биллингтон в своем огромном труде о русской культуре «Икона и топор» писал, что за поисками самоидентификации в «постсоветской России стоит психологически-культурный кризис людей, внезапно потерявших значительную часть территории и сколько-нибудь ясное представление о своем прошлом и своих общих целях».

Нечто подобное было и во Франции в момент распада французской колониальной империи. Но в создании франкофонии голлистская и постголлистская элита нашла цивилизованный выход, а вот Россия все еще его ищет.

Россияне по-прежнему мало способны даже к бытовому самоконтролю, они и далее будут по-прежнему идти на красный свет светофора и перебегать улицу в неположенном месте – вещь, совершенно невозможная в Германии при любом режиме.

Создать сеть русофонии – вещь вполне реальная. И прежде всего на уровне общественных организаций. Президент еще в 2001 г. заявил: «Я абсолютно уверен в том, что какие бы проблемы перед нами ни стояли – ничто не помешает нам чувствовать себя и стать по-настоящему единым народом».

После сокрушительного поражения на думских выборах 2003 г. российских псевдозападников, определявших долгие годы российскую политику, этот вопрос снова встал на повестку дня.

Русофония – тот архмедов рычаг, который позволит сделать это эффективно и цивилизованно.

 

                                                            Владлен СИРОТКИН, профессор

Степан СЕМЕНОВ, аспирант Дипломатической академии МИД России

 

                                                            

 

 

                                  

 

                                                 *      *      *

 

      В «Избе-читальне» №1 было опубликовано стихотворение Н.Н.Морозова, укороченное нечаянно на строчку (наш, редакционный «косяк»). Помещаем его полностью, жертвуя, заметьте, рекламной площадью, в   «И-Ч» весьма дорогой: 100 у.е. за 1 кв.см.

 

 

                                                                                                Николай МОРОЗОВ

                                                 *     *    *

 

                                      Крепок век любовных уз

                                      У Иван-да-Марьи,

                                      Фиолетовый картуз,

                                      Желтый накомарник.

                                      Шепчут зори на лугу

                                      Алыми губами.

                                      Мимо Марьи я бегу

                                      В рощу за грибами.

                                      Фиолетовый картуз

                                      Нежно наклонился:

                                      «Ах ты, Марья, я боюсь,

                                      Чтоб грибник не сбился.

                                      Пусть идет своей тропой

                                      За грибами мимо…»

- Марья, Марья, я с тобой…

- Ты со мной, любимый!

 

                                                

*      *      *

 

 

 

                                                                              Александр ЕГОРОВ

 

К  ИСТОКАМ

 

Более полувека я жил мечтой увидеть свою малую родину. Поезд Владивосток-Москва мчит меня к заветной цели. В голове тысячи сомнений: найду ли я своих родичей, как сложились их судьбы, но главная и тайная мечта – узнать судьбу моих прадедов, кое-что мне, 12-летнему мальцу, успела поведать мама. Наверное, она хотела бы рассказать побольше, но слишком измотанным приходил я к вечеру домой. Видя мое состояние, она и щадила меня. В то лето я, пожалуй, был уже чуть ли ни основным добытчиком пропитания для нашей большой семьи. Отец и две старшие сестры работали в колхозе, но денег, как всегда, за свой труд не получали. За работу пастуха два раза в день кормили (еда всегда одна и та же - пшенная каша с молоком, и всё, без хлеба), а в конце месяца я гордо нёс пятьсот рублей денег. Кроме того, заготовка дров на зиму в тот год также легла на мои плечи...

Душный август месяц. Более чем свободная экипировка пассажиров, приятные лица девушек-проводниц, как выяснилось чуть позже, студенток вуза, решивших за время каникул укрепить свои финансовые дела. Кстати, о финансах. Я с 96-го года на пенсии, шесть лет откладывал на эту поездку, но если бы не добрая душа, протянувшая руку помощи, вряд ли мне хоть когда-нибудь удалось собрать на дорогу. Билеты ежегодно дорожают, и сколько бы мы за них ни платили, а в вагонах всё так же пыльно и грязно, темно и душно, постельное белье сырое, рваное и сомнительной свежести... В первое же утреннее чаепитие узнаю, что студенткам приш­лось (навязали!) за 200 рублей у предыдущей бригады проводников выку­пать нагревательный элемент для электротитана. Подобные корпоративные правила они успели освоить за время двухмесячных курсов проводников.

За окнами мелькают станции и разъезды, реки и речушки, разрушенные строения непонятного предназначения. И оглушительная пустота благодат­ной приморской земли. Станция Ружино, Лесозаводск - место моей службы в Советской армии. Хабаровск - место упокоения в 48-м году моей сестры Любочки, для чего нашей маме пришлось отстать от товарняка, с крохотным бездыханным свертком на руках искать мирской погост. Мирской, а ведь мы из сибирских староверов. Станция Завитая - место рождения моей жены Гали, город Свободный - сто­лица несвободы, откуда в 30-е годы координировалось строительство Бамлага, усердно воспеваемое подневольными поэтами-путеармейцами, в числе которых был и Сергей Воронин. В иные годы строителей светлого будущего  в этих местах бывало до четверти миллиона. Пик строительства пришелся на знаменитые 37-38-е годы. А идеологом и трубадуром воспитания нарами вызвался быть сам Алексей Максимович Пешков, заявивший об этом на стра­ницах газеты “Известия” в своей статье “О воспитании правдой” еще 5 ав­густа 1932 года. Года тотального голода в Поволжье, на Северном Кавказе и Украине. Власти отбирали хлеб (значит - жизнь!), взамен давали правду.

Вот причудливо прильнувшая к сопкам станция Облучье. Высоко в небе ос­лепительно сверкает известковой побелкой каменное славословие “Слава Ленину-Сталину”. А много ниже, противостоя вечному лозунгу, сиротливо маячит неказистая часовенка, тонкий и хрупкий крест которой о чем-то воп­рошает небеса... За окнами вагона один и тот же разрушительный пейзаж: бездымные трубы фабрик и заводов, выбитые двери и окна цехов, лежащие на земле подъемные краны, остатки технологического оборудования, снятые рельсы, шпалы, шлагбаумы. Дорога... Куда, в какую сторону? Вспоминается лесковское “Некуда”.  Потрясающе унылый пейзаж разряжается светлыми бере­зовыми колками, смехом снующих по вагону детей, возвращающихся в Екате­ринбург из пионерского лагеря “Океан”. По коридору снуют лоточники. То­вар у них исключительной окраски - жёлтой: “Спидинфо”, “Сканворды”, другая убойная литература... Грохочут колесные пары состава, мелькают карликовые огородики с картошкой и капустой, грядка-другая огурцов, помидоров да редкие лучики радующихся солнцу подсолнухов. Возле низких и темноватых, землистого цвета домишек копешка прошлогоднего сена. Поражает почти полное отсутствие вспомогательных хозяйственных построек, но повсюду признаки неведомого катаклизма: плиты бетона, кучи застывшего асфальта, битого стекла, исковерканное, поверженное, вывезенное с глаз долой. Ржавое и незарытое, а потому и вопиющее к сердцам неравнодушным.

Изредка выходят из вагонов иностранные туристы и снимают на камеру продавцов нашего изобилия, а это вареная картошка, соленые огурцы, кое-где копченая рыбешка (до знаменитого байкальского омуля еще далеко), но в ос­новном, по-видимому, снимают наших несчастных детей да челкашистого вида бригадиров. Станции Мозгон, Хилок и, наконец, Петровский завод с портретным ансамблем ссыльных декабристов, вряд ли ведавших, что там бы­ло написано в первом катехизисе русских революционеров - "Русской правде" Павла Пестеля. Сколько на 40-миллионную Россию планировалось чинов тай­ной полиции (до 100 тысяч!) и насколько их оклады должны превышать оклады госчиновников? Ответим - в пять раз!  И это в свободной России?! Уверен, не знали они, эти чистые души, что уготовано вождями россий­скому хлеборобу. А знай это, вряд ли бы пошли за слепыми поводырями.

Августовское солнце бьет в левую скулу состава. Ощущается близкое дыхание монгольских степей - прародины великих чингизидов, их всесокру­шающей конницы, пассионарные волны которой доступным языком объяснил Лев Гумилев. Гунны... монголы... И вот очередное приближение к пику синусоидальной кривой - Китаю XXI века: Улан-Удэ, Байкальск, Слюдянка - омуль, омуль, омуль... Байкал. Помню его холодную воду июня 57-го года и мая 70-го. Вскоре за Иркутском - трагически знакомое Усолье-Сибирское, станция Мальта, на которой в канун 50-летия советской влас­ти сгорело 29 человек. Смотрите журнал “Юность” № 4 за 90-й год, “Читая «Архипелаг ГУЛАГ»”. Нижнеудинск - место рождения брата Вити, для чего нашей маме пришлось сойти с поезда, а мы, как цыгане, поехали дальше. А вот и Тай­шет, где в 47-м году родилась Любочка, которую через год, по дороге на Са­халин, схороним в Хабаровске. В те годы в поисках лучшей жизни чет­верть населения страны проживала в поездах и на станциях. Память, как челнок, возвращает меня то в далекий 48-й год, то в нищий и голодный 44-й, когда я восьмилетним огольцом, играя в казаков-разбойни­ков, забежал в только что построенный концентрационный лагерь. Красная армия возвращала оккупированные области, и местные власти по указке верхов загодя строили зверинцы. Столько километров колючей проволоки я увижу лишь в 51-м году на Сахалине во время производственной практики. Там на строительстве тоннеля под Татарским проливом было занято 200 тысяч “путеармейцев”... Поезд в Тайшете стоит всего две минуты. Для узловой станции явно мало, по-видимому, дела на БАМе идут плохо. Здание вокзала но­вое, а дальше видна полуразрушенная церковь, на стене одного из цехов висит панно, изображающее святую троицу: Маркса-Энгельса-Ленина... Но почему-то забыли самого страшного зверя. В этих местах в 50-е годы прохо­дил воспитание правдой замечательный русский поэт Анатолий Жигулин, оставивший нам строки: “Мы были выше и упрямей своей трагической судьбы”.  Мир праху его.

Станция Чаны - цель моего назначения. Поезд опоздал ровно на шесть ча­сов. На земле лужи, ночью прошел дождь. Автобуса нет, расписания автобу­сов нет. Кассир - загадочный Сфинкс, только еще более загадочный - мол­чит. Таксист заламывает цену для меня неподъемную. Решаю ждать автобуса. Мне, однако, повезло. Пришел автобус, и всего за 30 рублей через два часа я добрался до районного села Венгерово. Моя попытка в этот же день уехать в Шипицино, родное село моей мамы, не удалась. Таксисты запросили 500 рублей, и мне за 150 рублей пришлось зано­чевать в местном отеле, благо 12-местный люкс оказался свободным, а я - единственным обитателем мрачного здания. Расплатившись за номер и слегка освежившись, отправляюсь знакомиться с райцентром. Нахожу своего од­нофамильца, но только и всего. Хоть он из репрессированных (побывал в ссылке) и даже Дмитриевич, но не мой дядя. Вечер сухой и теплый, пешком возвращаюсь в гостиницу, во все глаза присматриваясь к жизни большого села (до революции - Спасское, переименованное в честь революционера) со всей его живностью: коровами, свиньями, утками, гусями и курами, редкими мотоциклистами. В 1911 году в селе насчитывалось 270 дворов и 2178 душ населения, следовательно, по 8 человек в каждом дворе. В наши времена здесь проживает 7,5 тысячи, а семья как правило состоит из 3 человек. В среднем на 1 квадратный километр в районе приходится по 3,9 насельника. Это из справочника. Пока я предавался размышлениям, наступила ночь, тяж­кий отдых, а утром внезапное озарение...

В половине восьмого утра я уже был в администрации района. Оказа­лось, что глава администрации был в Новосибирске. От нечего делать  читаю наглядную агитацию. Стенд животноводства. Графы надоев молока - прочерки. Заготовки грубых и сочных кормов - прочерки и прочерки. С ин­тересом читаю названия хозяйств: “Имени Кирова”, “Россия”, “Заря комму­низма”, “Имени Куйбышева”, “Заветы Ильича”, “Страна Советов”, “Путь к коммунизму”. Экзотические названия. Почему только до конца не пошли по этому пути? Ответа нет. Почти рядышком с этим стендом - недельной дав­ности газеты “Правда” и “Советская Россия”, а чуть позже я увижу в ру­ках моих братьев и совершенно замечательную достопримечательность - самые дешевые сигареты с портретами вождей. Агробароны годами не выда­ют труженику зарплату, прокручивая деньги в своих банках, но регулярно привозят в села портреты вождей... Передовица посвящена юбиляру - вождю украинских коммунистов Петру  Симоненко, рядом странные подзаголовки “Секс да секс кругом”, “Не уставайте, люди!”  Занятно, однако.

Появляется сам. Знакомимся. Юрий Павлович Ве­личко оказался вполне приличным человеком. После моего рассказа о цели приезда твердо пообещал подбросить меня до места. Но только не сегодня, завтра. На том и порешили. Это было для меня самым оптимальным решением дела. Именно в этот день я сумел побывать в Новом и Старом Тартасе, в районной библиотеке, в загсе и архиве. К архивам сейчас не пробиться, пускают только своих, адвокатов Системы. Человеку со стороны объясняют, что на местах остались только корочки дел. Не верю. Показывают документ: “Согласен”.

Предс. Венгеровского райцентра Шейкин.

АКТ 1954 август 12 дня (стиль составителя сохраняю).

На основании распоряжения областного архива от 3 октября 1953 года мной, заведующим Венгеровским госархивом Янкунас, сего числа произведен отбор архивных документов для отправки в областной архив.

При этом отобрано и упаковано в четыре посылки и отправлено по поч­те следующие архивные материалы:

1. Дел твердозаданцев                            415 на 2423 листах

2. Дел лишенцев                                     15 на 297 листах

3. Дел перебежчиков                              14 на 67 листах

4. Дел бывших красных партизан         9 на 37 листах

Отбор и укладка документов в посылки произведены в лице заведующего общим отделом райисполкома Докучаевым и заведующей бюро загс Дьяченко.

Подписали:      /Янкунас /  / Докучаев /  / Дьяченко /

Про каких перебежчиков идет речь - в СССР или на волю - непонятно. С трепетным чувством листаю бесконечные скрижали человеческого горя и неимоверных страданий: лишенцы, твердозаданцы... лишенцы, твердозаданцы. Опись № 18 дел твердозаданцев - Шипицин Степан, Шипицин Иван Степанович 1879 года рождения, Шипицин Куприян Иванович, Шипицина Наталья, Шипицин Вениамин Федорович 1859 года рожд. А вот список № 16 кулаков, лишенных избирательных прав по Венгеровскому району, составленный 12 июля 1935 г.

№ 27 Райхельгаус - торговец - 82 года   сбежал

№ 28      - / / -         жена      72 года             - / / -

Далеко ли могла сбежать эта престарелая чета? И остались ли у них для дорожного мытарства сухари? Ведь в округе свирепствовали чоновцы, уже законодательно было утверждено советское крепостное право с его институтом прописки, трудовыми книжками и строгим паспортным режимом.

А тут еще такая, более чем приметная, фамилия. А каково было всем этим Анам и Канам из Приморья, немцам Поволжья, туркам, болгарам, полякам, ингушам и чеченцам? Несть числа страдальцам, крепка их генетическая память. Память крови, голода и холода. Листаю пыльные папки. Опись № 18, список № 3, опись № 2, и все сотни и сотни фамилий несчастных Беспаловых, Матвеевых, Евлампиевых, Скориных, а прегрешения многих из них зафиксирова­ны аж на 22-23 листах. Мария Броневская (без отчества и года рождения) зафиксирована под номером 350!

Но где же мои родные? В чем их вина? Нет этих фамилий да­же в описях. Дел, понятно, нет. Но где же найти ниточку? Лишь в Шипицино откроется вегетарианский аппетит наших органов. Но тут я забегаю вперед.

Ровно в 8 утра 9 августа я пришел в администрацию района. Продолжил чтение обновленных газет, да не преуспел, пришел Юрий Павлович. Пригла­сил в кабинет, в присутствии шофера поставил задачу, объяснив, что сам не поедет, есть дела на месте. Итак, до Шипицино меня подбросит его ма­шина, а до Кузьминки и Тимофеевки подбросит местный глава сельской адми­нистрации Леонид Якобчук. Ровно в 9 утра мы выехали из гаража. 65 кило­метров проделали за два часа. В 11 с минутами подъехали в Шипицино. У здания правления товарищества "Шипицинское" народ. Выясняет­ся, что все еще идет разнарядка на выход в поле. Собственно, как и в старые добрые колхозные времена. Отпускаю машину из центра, пересажива­юсь в микроавтобус и вместе с Валентиной Михайловной Малковой еду в Кузьминку. Мне объясняют, что там уже никто не живет, но я настаиваю на поездке. Хочется хоть краем глаза глянуть на место рождения моих ро­дителей. Едем. Места великолепные, сенокосные угодья потрясающие. Раз­долье плечу, руке и глазу. Но в поле ни души...

На въезде в село стоит полуразрушенное жилье, в палисаднике рясная черемуха, еще крепкие ворота, строение замкнутое, по-видимому, когда-то крепкое. Вздрагиваю от знакомой фамилии - Шипицин. Моя мама в девичестве Шипицина. Поторапливают. Едем на кладбище староверов. Место открытое, видно далеко. Что-то неведомое ведет меня к первой же могилке. Читаю надпись: Кузьма Дмитриевич Егоров, 1910-1969 гг. Поминаю трепетной молит­вой, преклонившись, набираю горсть родной земли и кладу в целлофан. На могилке растут грустные цветы иван-да-марья и... бурьян. Бурьян по все­му кладбищу. Грустно констатирую: самых крепких в нравственном отноше­нии людей - староверов - коснулась порча. Забыта вера предков, повсюду на земле валяются пострадавшие от пожаров кресты; могилы неухоженные, поросшие метровой травой. Поднимаю с земли крест, что-то пытаюсь пpoчесть. Вечером в Шипицино мне подскажут, что это крест моей тети. Шофер напоминает о лимите времени, и нам приходится торопиться в родное село Тимофеевка.

Почему пришлось ездить по трём селам? В Шипицино родилась мама, в Кузьминке отец, но оно сейчас вымерло; последний житель Федор Матвеевич Шипицин покинул родное гнездовье еще в 2001 году, прожив в обезлюдевшем селе один-одинешенек около шести лет. При встрече объяснит: жил бы и дальше, да наследники лодырей-горлопанов, что сгоняли в колхоз наших отцов, сня­ли со столбов весь алюминий. А без холодильника, стиральной машины, кру­порушки, особенно без подзарядки аккумуляторов, - нынче не обойтись.

После публикации известного сталинского "Головокружения..." отец уехал из колхоза имени III интернационала в соседнюю, населенную латышами Тимофеевку. По вольно­му найму катал валенки, где в год сталинской конституции я и родился. Хотелось посмотреть гостеприимных латышей, испить глоток родной воды. Самому пожилому насельнику 79 лет, ветеран, горел в танке; младшему 47, холост, потомства не оставит, через 10-15 лет эти полтора десятка дво­ров вымрут. Если снимут алюминий, то участь Кузьминки постигнет и того раньше. В селе, казалось, ни души, с трудом узнаем, что все уехали на кладбище. Поспешили и мы... С трудом прорвавшись через грязь, попадаем на поминки. Рассказываю селянам о том, что являюсь их земляком. Но, конечно же, в их памяти лишь смутно сохранился образ пришлого пимоката, который и прожил-то здесь менее года.

Могилы латышей - не в пример староверческим - были все ухожены, чистые дорожки, в каждой оградке столы и лавки, все кладбище огорожено, и в помине нет следов пала. Вразумительные надписи: Краваль Алексей Осипович 1898-1972 гг., Вылцан Франц Францевич 1905-1992 гг. Как выяснилось в разговоре, именно Франц выучился у моего отца пимокатному ремеслу и после нашего отъезда уже самостоятельно катал валенки. Помянули всех, в том числе и моего отца. Краваль Константин и его жена Виктория любез­но приглашают зайти в гости. Заезжаем в хлебосольный дом, выпиваем на посошок да еще мне вручают на дорогу изрядный кусок самодельного сыра. Наше время исчерпано, машина нужна в хозяйстве. Сердечно прощаемся с доб­рыми людьми, песчинками исчезающей крестьянской атлантиды: здесь больше никогда не будет свадебных песен, крика младенцев, только тихие похоро­ны да скупые старческие слезы. Улыбаемся, бодримся, но все понимаем...

Федор Матвеевич Шипицин - широкой фактуры человек. Ему 65 лет, рабо­тает еще за двоих, имеет две коровы, две лошади, трактор, машину, сено­косилку, стогометатель и прочий инвентарь. Трудом таких трезвенников прирастала мощь России, им бы и жить в Кузьминке, лелеять брошенное село, оберегать могилы предков, ждать просветления в головах поводырей. Будь у него ветряк мощностью 2-4 кВт, тогда и потеря алюминия не сковырнула бы его из родного гнездовья. Увы... Думаю, таким был и мой дед Андреан Шипицин, крепким и домовитым. 12 детей, по столько же коров и лошадей, что по Сибири было повсеместно. Об этом писали Шишков и Рыбаков, акаде­мик Прянишников. Но в роковые - тридцатые, сороковые - годы лодыри "прихватизировали" труд домашней артели, а тех, кто создавал изобилие, сгно­или в болотах или скормили волкам. Поди, узнай, где их могилы? Помню только бесконечные мамины слезы, и ни весточки от несчастных, ни намека. Сколько бы эта артель могла вырастить хлеба! Вернее, могла бы вырастить, да не довелось. Перебили "благодетели" хлеборобов, остальные спились.

Судьба дедушки Дмитрия и вовсе трагична. Его за “языковой чес” вместе с другими несчастными, усомнившимися в колхозном рае, сельские активисты угнали "за болото" - в гиблые Васюганские рямы. Приведя на место, кон­воиры объявили: "Ну, мужики, мы свое дело сделали. Разбегайтесь!.." А когда те, поверив своим односельчанам, побежали, то всех их, как зайцев, в спины и перестреляли. А узнал я об этой трагедии от невестки, та, в свою очередь, от свекрови, моей тетки Дарьи, которая прожила 85 лет и умерла в 1997 году в здравом уме и твердой памяти. Сперва расстрельщики помалкивали, да потихоньку своим женам в постели и порастрепали, а по­том уже и задушевным собутыльникам. Чуть позже кое-кто признал и вещички своих кормильцев; не утерпели, помародерствовали землячки. Тут-то и воз­никает вопрос: вошли ли мои родственники в общий (многомиллионный!) счет потерь? Насколько полон 110-миллионный список жертв  коммунистичес­ких репрессий, что подсчитан профессором С. Пушкаревым? Ведь хорошо из­вестен прогноз Д. Менделеева: в конце XX века в России должно было быть население в пределах 500-600 миллионов человек!.. Куда подевались стро­ители коммунизма? Страшно подумать. КГБ, оправившись от августовского шока 91-го года, снова закрыл свои архивы. На мое заявление Новосибирский КГБ отписался: "...О ваших родственниках никаких сведений не имеем”... А областной Новосибирский архив, отписавшийся по этой же схеме, еще и не забыл получить мзду. Известна ли бессудная статистика правозащит­никам и активистам "Мемориала"? 17 моих родственников (семнадцать!) не учтены...

Отец мой, конечно же, был человеком, лояльным властям, из семьи ссыльных, как по отцовской, так и по материнской линии. С 1920 по 1923 год служил в Красной армии, два года батрачил (это слово агитпроп умыш­ленно сделал страшилкой); заработав таким образом денег, обзавелся до­мом, женился; через несколько лет в хозяйстве было две коровы, две ло­шади, весь сельхозинвентарь, овцы, гуси, куры; к 1929 году в семье уже было пять человек. Но грянул гром. Все сгуртовали в колхоз. Великий, ло­мовой труд старательных и трезвых мужиков надо было делить поровну с лодырями и пьяницами. А "уговаривали" так, что прямо на сходке уполномо­ченный застрелил (совсем неимущего!) родного папиного брата, а второго упекли на Беломорканал. А семья-то, заметьте, рядовая. Спрашивается, во имя чего российскому мужику выпала такая доля? Ладно бы "радетели" на­кормили страну, сделали её счастливой и изобильной, ан нет! Распатронив крестьянство, все трудовое население поставили в очередь за продуктами, а для номенклатуры учредили отдельные кормушки.

Село Кузьминка когда-то насчитывало свыше 200 дворов, было богатым и изобильным, удобным для житья, стояло на реке Тартас, по которой отец с братом гонял плоты; избы у всех тружеников были пятистенными, во всех дворах свои бани. На престольные праздники гуляли по неделе, для чего по лету и осени заготавливалось по сорокаведерной бочке груздей, рыжи­ков, капусты, огурцов, клюквы, по нескольку мешков сушеной малины, че­ремухи. Мясо, масло коровье и конопляное, кожа и шерсть, лен и орехи возами доставлялось в Омск на ярмарку, и ни одна отрасль при этом не бы­ла убыточной - все приносило доход. Бандитских поборов не было и в поми­не; полицейский исправник на весь уезд (а это десятки деревень) был один.

Уже многие годы слежу за аграрной дискуссией, которая в основном разгорается в период избирательных кампаний. Агровожди, что заседают в Госдуме, и те, что рулят в губерниях (оксюморон - губернатор области?!), зовут трижды (ими же) ограбленных селян назад, в райские колхозные кущи.

Агробароны - председатели колхозов, парторги, инструкторы райкомов и прочая знать - монополизировав, присвоив огромные активы "Сельхозтехни­ки", все туже и туже затягивают ценовую удавку на "кооперативах", "то­вариществах" и редких смельчаках - фермерах-одиночках. Цена литра молока на селе 3-3,5 рубля, в городе - 7-9; картошки на селе 2-3 рубля осенью, в городе - 5-7; мяса 34 рубля, в городе - 70; пшеницы 1 кг- 1 рубль, в городе - 16 рублей кг хлеба; литр бензина - 12 рублей и воды - 12 рублей. Почему вопиющую диспропорцию не контролируют "слуги народа"? А все лишь потому, что в агробизнесе заняты они сами, их родственники, все те лица, которые вели нас в коммунизм и отвечали за соцсоревнования. Теперь они соревнуются между собой - как поглубже залезть в карман потребителя и поосновательнее его ограбить: недоплатить производителю и побольше сод­рать с покупателя. Ценовые ножницы иногда, как в случае с хлебом, дохо­дят до 1000 процентов! Изредка, и то не всем, дают колхознику аванс по 30-50 рублей в год (это не опечатка, именно в год по 30-50 «рэ»). И ни рубля в получку!.. Весь остальной заработок уходит на погашение долгов селян за сено, дрова, зерно и т.д. Один из колхоз­ников посетовал: "Коммунисты хоть и воровали, но и нам еще оставалось, было что скоммуниздить!..". От безысходности деревня лежит на боку. Поло­вина гонит самогон, другая половина - пьёт. И никакой надежды, никакого проблеска!

Из дневников (только безмолвной бумаге и можно было довериться!) совестливого писателя Александра Яшина узнаем, что колхозники повсеместно в 60-е годы получали по 50-60-70 рублей в год. Именно такая зарплата породила апатию, апатия - леность, а та, в свою очередь, - пьянство. Пьянство и леность - родители алкоголиков. Запущен механизм генетическо­го домино. Таковы результаты колхозного эксперимента. Никто и в голову не берет: откуда появились в России миллионы гектаров “целинных” и “залежных” земель? Пора сказать правду. Это результат гражданской войны и коллективизации деревни, ликвидации заимок и хуторского хозяйствования. Ровно 90 лет тому назад государственный бюджет России в основном форми­ровался за счет аграрного сектора: пшеница, овес, рожь, лес, масло, яйца, и лишь девятую строчку занимала нефть. Исчезни сейчас нефть и газ - в стране наступит коллапс. Общество жаждет коренного переустройства, но прежде всего - село. Слишком долго и основательно погулял опричный топор, нужны умные, еще более - честные администраторы. Нужен лидер столыпинс­кого ума, найдется ли - вопрос вопросов…

 

Владивосток ‑ Венгерово - Новый Тартас ‑ Шипицино ‑ Кузьминка ‑ Тимофеевка - Новосибирск, август 2002 - февраль 2003 года.

 

 

                                          *      *      *

 

 

 

                                      УХОДЯЩАЯ НАТУРА?

 

  Скажите, читатель, слыхали ль вы что-нибудь в последнее время о Пастернаке или Ахматовой? О Есенине или Мандельштаме? О Серове, Бальмонте, Куинджи, Цветаевой, Врубеле, Набокове, Бунине? О Карамзине, Ключевском, Бердяеве? О Гумилеве, Лотмане, Зиновьеве и Солженицыне? О Бичевской и Козакове? Многие из этих имен звучали как пароль духовного сопротивления системе в 60-е и 90-е годы ушедшего века, а с наступлением новейшей истории России, в разгар демократии, вдруг почему-то канули в Лету…

  Целые пласты великой русской культуры становятся уходящей натурой. Причем «уходят» эту натуру как раз люди образованные, занимающие высокие посты в российской политической иерархии, а также те, кто сам себя назначил совестью нации: известные писатели, политические обозреватели, деятели культуры (точнее будет сказать, антикультуры). В чем убеждают нас самые совестливые?

  В том, что изъясняться надо исключительно матом – ведь это так просто, так удобно и, главное, так свойственно русскому народу! Что вместо страны у нас – зона, и репертуар шоферов и братков уже ничем не отличается от репертуара ТВ, радио, примадонн и патлатых мэтров: послушать их – так все они, бедолаги, не меньше двадцати лет отсидели в одной камере на Колыме, причем рядом с парашей. Бесконечная воровская «малина», интеллектуальные интересы исключительно ниже пояса, «голубые» и «розовые» –  вот  идеал, который, говоря выразительным, в духе нашего времени, возвышенным слогом поручика Ржевского, «впендюривается» в массовое сознание и прежде всего в сознание очень молодых людей. Кто у нас самый умный, понятно: тот, кто непременно пойдет за «Клинским», и вот уже с утреца самые умные ходят в обнимку – нет, не с девушками, а с пивными бутылками. Впрочем, и девушки бутылям не помеха, поскольку столь же непринужденно глохтят из бутылки главный напиток самых умных…

 

                                                                         Наталья Айрапетова,

                                                 шеф-редактор проекта «Русский вопрос»

 

 

 

                                                 *      *      *

 

S O S !..

 

Доплавались, как говорится, и мы до презентации. Ура, ура! Предлагаем вашему пристальному вниманию новорожденные, полноценно выношенные, на наш взгляд, "БАЙКИ" Андрея СКИБЫ. Это маленькая, карманного формата книжечка, как говорят американцы, pocket-book. Это же означает у них и самое дорогое в их жизни - "бумажник". В таком случае остается сказать о "Байках": мал золотник, да дорог!

Байки - по полстранички и меньше. Вот такие, к примеру:

Человек существо странное. В целом бесполезное. И неблагодарное. Одет, в тепле, сыт. Берёт красивые вещи. Хорошо выглядящие и хорошо пахнущие. Некоторые - тяжёлый труд. А иногда и жизнь… множества живых существ.Ради чего? Ради того, чтобы царь природы сладко рыгнул. И покакал. Оставив от красивых и самоотверженных кусочков живого… кучку. И ладно бы убрал за собой. Где там. Не царское это дело. Когда обгадит всё вокруг себя. Перебирается на чистое место. И заново. Гадить… Странное существо. По колено в дерьме, а всё на звёзды. Смотрит… Да природа мудрее и сильнее. Потерпит, потерпит. Как баланс зашатается. Она раз… И дождик там, с наводнением… И землетрясеньице с оползнем… И смоет на хрен… Говно… И его создателей в придачу… Правда, немного… Но может, просто… ещё не достали?..

Неискусственная, органичная непохожесть - знак таланта. У каждого даровитого писателя свой метод "доставания до души" читательской. Андрею Евгеньевичу, как мне кажется, удается это предельно просто: он сумел достучаться до сердца читателя… точками, многоточием. Ведь что такое точка? Она у каждого умеющего читать - в подсознании, в подкорке, она не дает заглатывать безмысленно, безвкусно фразы и целые абзацы, она останавливает внимание, заставляя осмысливать каждое слово, на котором автор хочет нас заставить остановиться, оглянуться. И это у него неплохо получается! Да, пусть он скептик, циник, нигилист, но в его простеньких с виду байках пробивается такая тревога, такая даже Тревога, что вполне сродни SOS, морскому сигналу бедствия: экология духа, земли, мира - в опасности! Его три точки - как точки Морзе.

                                                                                                Б.Шевченко

 

 

Андрей СКИБА

 

                                      ПРО СЧАСТЬЕ

 

Жил-был человек. Сам по себе. Самодостаточная автономная боевая единица. Нормально жил. В общем. Только грустно. Было временами. Что один… И пошел он в народ. Осмотрелся. И понял. Правила игры. Нужно всех использовать. В смысле трахать и гнидить. Чем больше, тем лучше. И тогда. Почет, уважение, деньги. И посмертная слава. И легенды. Про крутые яйца… Попробовал. Наука нехитрая… Всё вышло. Как по нотам… Оглянулся… Вокруг… Господи, чё ж так противно!.. И плюнул на всё… И ушел. И стал смотрителем маяка… Утром… Вдыхая море. И салютуя. Проходящим пароходам… Каждый раз чувствовал… Счастье это… когда не нужно с утра… никого бить по голове…

 

                                      ПРО ЛЮБОВЬ

 

Жил-был человек. Мужского рода. Даже приятной внешности. Не без мозгов. Хотя и не Спиноза. И всё при нем. В наличии. И все ценили его. И уважали. Испытывали приязнь и всякие там симпатии. И взаимности... Кроме штучек таких... Которые деньги... Его нимало не уважали... Даже презирали где-то. А он к ним... С любовью и обожанием... С вожделением и предвкушением... Обладания... А они... Суки... В сторону глядят... А на него ноль внимания... Извелся человек от любви такой... Однобокой... До ручки дошел... И однажды... «Да пошли вы...» И ушел. Заниматься другими делами... Деньги растерялись... Как это... От нас уйти... От нас таких... Податливых... Зелененьких... Хрустященьких... Да уйти?.. Быть такого не может... И стали преследовать его. И приставать к нему... Глазки строить... Ножки там. И другие части разные. Обнажать... А человеку всё это... Неинтересно уже было... Вот так.

                                          

 

                                 ПРО ПРОГРЕСС-3

 

Купил человек квартиру. Купил человек холодильник, диван, шкаф. Купил гарнитур кухонный. Гарнитур спальный. Купил человек телевизор, видик, сиди-плейер. Диски, кассеты, кастрюли и поварешки. Кампик, веб, емейл. Джинсы, топики, батники, свингеры и кроссовки. Смотрит Тарковского и Тарантино. Читает Стругацких и Пелевина. Машина, гараж, дача. Бабу завел. Ноги от зубов. Сиськи, как бидоны. Презервативы индийские купил. Порнуху достал. Водка, виски, тоник, сок. Томатный. Полный набор... Но почему-то. Каждую ночь... Детство... И поле с ромашками... Больной, наверное...

                                           

 

                                ПРО НАРКОМАНА

 

Жил-был человек. Как все... И как у всех. Жизнь у него. была периодичной. Черно-белой. И как все. Он задачку решал. Как в белый период бдительность не потерять. А в черный не повеситься... Решение (как обычно) было. В одной области. Допинг и антидопинг. Чтобы, значит, искусственно. Белое очернить. А черное обелить. Ну с очернением проблем не было. Собственно, в этом все заслуженные. Мастера. А вот в обелении... Он был оригинал... Стихи писал. И ширялся ими. И нюхал их. И курил... В зависимости от глубины черного... Тыркало, знаете ли. И еще как... Правда, мера. Она никогда лишней не бывает... А он... Однажды... Перепутал черное с серым... И помер... От передозировки...                                 

 

                                  ПРО АНДРЕЯ-2

 

Жил-был Андрей. И вот. Взял и написал книжку... Ждал ее. Ночей не спал. Горькую пил. Всё думал. А как там. Выйдет-то... Посмотрел. И грустно стало... У-у-у... Как всё запущено-то... Оказалось... И это не так... И это не то... Что в голове... Или в сердце... Тусклость явная обозначилась... Печальность определилась... Ну а... В общем, всё наверное... И не так страшно... Если присмотреться... И свет. Или просветление. Увидеть-то можно. Если постараться. Немножко... Жизнь-то налаживается... Как ни крути... Так что... До встречи, братцы... Бог даст – свидимся.

                                          

 

 

 

 

                          Ф о т о  В.Родионова                                         Борис МИСЮК

                                                                        

                                             РОДИОНОВЫ

                                                     (Очерк)                                        

                                                                        

                                          «Командировочный»

Этот русский, до мозга костей русский человек, считай, больше двух третей своей на редкость долгой жизни прожил за рубежом. Китай и Австралия – вот две страны, во всех смыслах далекие друг от друга, как земля и небо, вместившие семьдесят из целых ста лет этой удивительной жизни…

Благочинный, то есть священник, старший над православными приходами целых двух австралийских штатов – Виктории и Тасмании, отец Михаил Протопопов, классический русский поп, дородный, добрый и раздобревший изрядно, обожающий вкусную трапезу и рюмку, показывает мне Дом престарелых в пригороде Мельбурна Данденонге. Богадельней это я ну никак не могу назвать. Чудесный сад, ухоженные аллеи, чистенькие коттеджи в саду – Боже мой, ну какая ж это богадельня, да это же Дом творчества Союза писателей СССР в подмосковной Малеевке, санаторий! Ничуть не хуже, если не лучше…

Время обеда. В небольшой, уютной столовке, за длинным, вполне, однако, семейным столом сидит человек десять пожилых, так и хочется сказать, отдыхающих: лица светлые, умиротворенные, благородным серебром, гладко причесанным, убранные. Постукивают ложками в тарелках, переговариваются, делясь новостями.

- Кислицына вчерась как ушла ввечеру гулять в сад, так до сей поры ее и нет. В полицию сообщили. Вы не слышали?

- Да не съели ее волки, нашлась уже. Мирно спала себе на травке под большим орехом. Вы же знаете, что под сводом ореховой кроны ни комары, ни мухи вас донимать не будут.

- Да, ночь была душная…

День тоже хорош – жарко. Двери комнат растворены, одни вовсе нараспашку, другие вот так, как эта, слегка приоткрыты, чтоб сквознячок хоть какой дышал. На двери табличка:

                                     A.D.RODIONOV

Отец Михаил заходит в эту комнату. И я вижу лежащего на кровати одетым нестарого еще человека, обросшего черно-седой недельной щетиной. Он лежит на спине, свесив обутые ноги на пол. На голове больше черных, чем седых волос, и чубчик по-молодому смотрит вбок. Лет пятьдесят, ну от силы, может быть, шестьдесят, мужику, не больше, думаю я. И слышу, как отец Михаил увещевает его, уговаривая сходить пообедать:

- Надо же питаться, Родионов. Почему вы не ходите на обед?

- Не хочу. – Отрывисто, мрачно.

- Ну как же так, Родионов? Повара для вас готовят, стараются, а вы их вот так вот обижаете, а?

- Не хочу.

И что-то еще тихо, неслышно из-за двери говорит ему священник. А в ответ слышится неизменно резкое, твердое:

- Не хочу!

Надо же какой упрямый мужик, невольно думаешь, размягченный декабрьской жарой Австралии, благолепием окружающего сада и всеобщим благоденствием. А он какой-то вообще, точно нездешний, попавший сюда по недоразумению, ненадолго. Лежит в черном костюме – пиджак, брюки, ноги свисают косо с кровати, набегался человек командировочный по городу, устал, вернулся в гостиницу и прилег на минутку…

 

                                          Китайский пленник

Утро, кружок неба над головой всё светлей и светлей. Молчун Ваня, молодой и какой-то, похоже, крепко забитый китаец Ван, приносит, как обычно, ведро на веревке, спускает его в центр ямы и, отвернувшись, ждет, пока узник оправится, потом вытащит ведро и исчезнет. Всё, до завтра его не жди. Хоть лопни. Правда, лопаться-то не с чего. Так же, раз в день, другой китаец, постарше и пообщительней, по имени Ян, приносит жратву. Едой ее назвать нельзя. Это сырая убоина, коровьи потроха, прямо с бойни. Ян бросает их в яму и говорит всегда два слова: «Кусай, Саса!». Это так повелось у них чуть не с первого дня. Саса неделю голодал, выбрасывая убоину в ведро-парашу. Вот и стал Ян его уговаривать. Ну а после и уговаривать уже было не надо. Жить захочешь – камни будешь глотать. Убоина шлепалась прямо на землю, на дно ямы. Сердобольный Ян решил, видно, что русский не ест из-за этого, с землей не хочет кусать, и бросил ему метровый шмат клеенки, полусгнившей, явно с помойки, но все равно спасительной, даже дважды спасительной: она потом стократ выручала узника и в дождь, и в снег…

С Ваней Александр Дмитриевич несколько раз пытался наладить контакт – и так и сяк, по-китайски и по-русски – бесполезно. И в конце концов подумал: может, парень просто глухонемой? А с Яном получилось. Хотя тоже не сразу. Примерно с полгода Ян, более смуглый, чем желтый Ван (наверное, метис китайско-уйгурский, решил Родионов), только улыбался в ответ. Но и это было дорого, это согревало душу. Потому что являлось единственной связью с миром людей. А еще через полгода Ян ночами даже проведывать стал дружка-сидельца, приносить кукурузные лепешки. Они шептались в ночи, украдкой беседовали о жизни, о смерти, царившей в Китае, в городе Кульдже. Это был конец 50-х…

Ночами над головой медленно кружил звездный мир, Божий свет. И узник говорил с Богом. 

- Господи, путаник я. Да, конечно, путаник, если умудрился всё потерять, что Ты мне дал… Потерять плодородную донскую землю, воистину чудесную землю, не зря ж так говорится: воткни палку – вырастет булка. А каких коней, Господи, каких коней лишился! Резвей и краше донцов во всем свете коней не сыскать. И выносливее, и проще: таких неразборчивых, неприхотливых в корме лошадей нет больше нигде! На них и пахать, и гарцевать. На них стояло всё в дому, всё на них держалось в хозяйстве. А какой же крепкий двор был казачий… Боже, прости, что не сумел я его отстоять, сберечь…

Повернул народ к красным, а они пришли и давай расстреливать казаков, жечь станицы. И называли это всё расказачиванием. И все – товаришши. Господи, прости…

А потом мы, значит, повернулись к белым, и шли уже с ними, так долго шли – до конца. А конец-то где будет, Боже? Родину потеряли. Аж в Китай занесло. Так неужли здесь, в этой вонючей яме, погибать христианской душе, а?.. Вразуми же, Господи, научи, что мне делать, что придумать, как быть… Путаник я, конечно. Но не зря ж так говорится в народе: путаник Божий…

И пришло! Вон аж когда оно пришло, знамение, – на седьмом году ямного сидения. Ночью явилось, под звездами, под полной луной, ах, как же редко заглядывающей в яму. На ней, полноликой, были видны письмена. Вечные, всегдашние загадочные рисунки и письмена. Там, в донских лугах, на берегу Тихого Дона, совсем огольцом еще, в ночном, он тыщу раз пытался прочитать их. И вот, вот когда пришло только… Благодарю, Господи! Спаси, Христос!..

И упросил Родионов Яна принести ему бумагу и карандаш. И тот однажды ночью принес. И Александр Дмитриевич, которому было на то время уже за семьдесят и который за всю жизнь не сочинил и десяти писем, той же ночью написал большое письмо. Кому? Конечно, самому-самому, тому, кто один только в силах тут помочь, хоть что-то изменить в этой жизни, которую жизнью вообще назвать трудно… Он написал Мао Цзедуну.

Я, крестьянин, писал он, которому Советы не дали крестьянствовать, хотя именно это я умел делать лучше других. Я выращивал хлеб, мясных и молочных коров, донских жеребцов и кобыл, знаменитых на весь мир. И вот я снова отлучен от земли, от работы и седьмой год сижу без дела в яме. Вся моя вина в том, что я не хотел позволить глупым людям, которых прислали Советы на Дон, уничтожить крепкое, хорошее хозяйство. А после Гражданской войны, Вы знаете, десятки тысяч казаков ушли в Китай и работали здесь в поте лица. Седьмой год я томлюсь в яме вместо того, чтобы трудиться на поле, кормить семью и народ. За это время я мог бы вырастить семь бычков, снять семь урожаев и накормить целую армию едоков...

Александр Дмитриевич просил Мао дать ему возможность искупить трудом все свои вины и привел даже слова Конфуция: «Лишь та – ошибка, что не исправляется». А еще он – в самом конце письма – предложил Мао дать амнистию всем трудолюбивым русским людям, умеющим работать и уже ведь настрадавшимся у себя на родине.

Это был 1964 год, самый расцвет антисоветизма. В Китае назревала культурная революция. Назревала, но еще, слава Богу, не назрела. И письмо Родионова попало во дворец. Вовремя попало!

Смотрите – такая смешная редкость – письмо от русского, сидящего в яме. Оно, пожалуй, в самом деле способно развеселить кормчего. Письмо перевели и, подобострастно хихикая, прочитали Мао. А он даже не улыбнулся, сидел каменный, как Будда. И лишь удивился, слегка качнув головой:

- Надо же, седьмой год сидит в яме, а просит не только о себе. Вот у кого учитесь!

И распорядился освободить трудолюбивого русского…

 

                                                      Расстрел

Поп ушел, оставил наконец его в покое. Родионов даже не пошевелился, не изменил позы. Он так же лежал на спине и смотрел в потолок. Да нет, никакой это не потолок, а просто белое дневное небо над ямой. Ну да, здесь, в богадельне, он всего-то меньше года, а в яме просидел ровно семь, целых семь лет. Можно было семь, да нет, все семьсот раз сдохнуть, как собаке, или сойти с ума. А как он угодил в яму?.. 

В 1945-ом в Харбин, русский город на китайской земле, пришли советские войска. В Харбине жили строители КВЖД, Китайско-Восточной железной дороги, шесть лет строившие ее и город – с 1897-го по 1903-й. И конечно же, немало там осело белоэмигрантов. Чекистам-комиссарам было где разгуляться. Не граблями, не бороной прошлись они по Харбину, а бульдозером! Мало кто уцелел в миллионном городе. Но до Синьцзяна, до Кульджи тогда они не дошли. Зато в середине 50-х, успешно бороня Китай в поисках «врагов народа», таки добрались. Разрушили хозяйство, раскулачили «мироеда», работавшего, кстати, на земле в одиночку и кормившего семерых детей, и повели на расстрел.

На городском стадионе они это устраивали, принародно. Господь поберег семью Родионовых: у матери большого семейства отказали в тот страшный день ноги, подняться не могла, не то что идти. Комиссар с красной повязкой на рукаве подошел к куцей шеренге казнимых, приготовился завязывать им глаза. Дали последнее слово. Кто-то просил о пощаде, кто-то геройствовал, проклинал Советы, погубившие Россию. Александр Дмитриевич, глядя прямо в глаза солдатам-убийцам, стоявшим наизготовку, сказал:

- Мне ничего не нужно. И глаза мне не надо завязывать. – Двумя руками разорвал на груди рубаху и закончил пророчески: – Ежели Господь вам позволит, то вы меня застрелите!

И раздался залп… И все попадали замертво. А он один стоит. Невредимый. Комиссары в шоке. И отпускают его…

Мутное, смутное время настало на китайской земле. Словно перед землетрясением, выли собаки. Дети затихли, играть перестали, а взрослые будто совсем онемели. Если и разговаривали, то – шепотом. И грянула засуха, и пришел голод. И холодная, голодная, страшная зима. И опять пришли за ним… Василию, одному их младших детей Александра Дмитриевича, в ту пору было шесть. Он вспоминает:

Всегда почему-то зимой они приходили. Теперь вот явились китайцы, китайские комиссары, с русскими трехлинейками, с примкнутыми штыками. Собак расстреливают, забирают весь скот со двора, в клубах пара с мороза вламываются в дверь, из печки вытаскивают чугунки, еду выплескивают на улицу, прикладами бьют окна. Надевают отцу наручники, уводят. А через неделю или две зовут нас на стадион. Красные повязки снова у них на рукавах, что-то черными иероглифами там написано. Наши все их называют «комиссары». Снова – расстрел. Последнее слово дают. Отец снова рвет на груди рубаху, там ладанка висит, а в ней зашиты «живые помощи», как называли это у нас, – молитва, написанная на бумажке. Расправляет отец грудь и говорит:

- Стреляйте! Ежели Господь вам позволит…

И снова – так же, как в первый раз – все падают, а отец стоит. Они его опять отпускают. Домой приходим, отец говорит:

- Всё, хватит!

И мы ночью собираемся, да как собираемся – по котомке берем, ноги в руки, как говорится, и пошли. Добрались до Урумчи, это уйгурская столица, там отец нанимает лошадей, доезжаем до Шанхая. Потом ему удается нанять грузовик, и мы прибываем в Турфан, это уже недалеко от Гонконга. Но у нас деньги кончились. Чтоб заработать на хлеб, нанимаемся на уборку хлопка. Это ж юг, там скорпионов – тьма-тьмущая. Жили в саманной избушке-мазанке. Там все почти в таких живут. Приходишь вечером домой, раздеваешься и одежду трясешь – скорпионов вытряхиваешь. Огромные такие, смертельные скорпионы. Как сейчас, их вижу… Там, в Турфане том, жарища, а на ночь все равно все окна-двери закрывали, чтоб даже щелей не было…

Однажды отец приходит взбудораженный и говорит:

- Господи, мать, видел сейчас своего знакомого, которому я там, дома еще, помогал, Снилков… И всё – мне конец…

И он как в воду глядел! Этот знакомый «сдает» моего отца. Это ж надо было столько проехать, через весь Китай, и вот… Буквально через пару часов приезжают на машине, с автоматами, забирают нас, сажают в грузовик и везут на север. В кузове даже соломы не было, нас бросили туда, как животных, и четверо автоматчиков охраняли нас. Младший братишка мой Алешенька болел как раз корью. Нас довезли до Урумчи, бросили на голые нары в какой-то ночлежке, и Алешенька там умер.

Судьба, видно, такая была у нашего отца, у нас. Привозят нас в Кульджу, и отца сажают в земляную тюрьму на семь лет. Голод опять в Синьцзяне.

Боже, как трудно жилось нам без отца!.. Вот мне уже лет тринадцать. Идем в школу – трупы лежат на улице, люди мёрли, что мухи. Идешь и обходишь мертвых. Китайцы, уйгуры, дунгане, русские, казахи, киргизы – все там были. Голод был ужасный! Мать, царство ей небесное, бросает в казанок горсть кукурузных отрубей, единственное что у нее было. Это как кусочки целлофана, очень грубые, их даже желудок не переваривает. Бросает их в казан, заливает кипяточком. Покипело, помешала и – тарелок нет – прямо на стол по ложечке каждому кладет, а сама плачет. И мы вот это едим…

- Засуха? – спрашиваю.

- Да нет же, – нервничает Василий. – Просто уничтожали так народ. Китайские коммунисты, китайские Советы, точь так же, как и русские, уничтожали, раскулачивали, разбазаривали. Разоряли людей и издевались. Потом их самих тоже расстреляли…

Когда отца через семь лет выпустили, Вася его не узнал. Играю, говорит, с друзьями на улице, смотрю, дед какой-то идет, лохматый, обросший, худющий, идет качается. И он меня тоже не узнал, прошел мимо. К нашему дому прошел, где мы снимали квартиру. Ну, я – следом. Глядь – а там этот дед сидит. Сердце забилось: да это ж мой отец!.. Сидит и плачет… На другой день помылся, побрился. Стал рассказывать. Его в яму посадили, натуральную яму, вырытую в земле. Все семь лет нас не подпускали к нему, свиданий не было. И рассказал, чем его кормили. И как он письмо написал Мао…

А через какое-то время был суд. На суде требовали: признайся, что виноват! И отец сказал им:

- Да, я виноват, что не признавал советскую власть. Второй раз виноват, что незаконно перешел границу. Третья моя вина – я не соглашался с большинством, с советским правительством Китая. Но я совершенно не виноват вот в чем: я не эксплуататор. Убейте меня, но в этом я не виноват, я не кулак! Я всегда работал один. Так за что же меня раскулачили?..

 

                             На Пятом континенте

Отец обратился в Международное объединение церквей, и нам помогли оформить визы. Мы были согласны выехать куда угодно. Нам предложили – в Новую Зеландию. И вот приехали мы в Гонконг и целых три месяца жили там в ожидании. Там, в тринадцать лет, я и начал работать. Потом почему-то переменили визы нам на Австралию, и мы прибыли в Мельбурн. Арендовали дом, мама собрала столик, батя бутылочку купил и говорит:

- Вот, дети, я вас привез в свободную страну, живите. Больше меня на расстрел выводить никто не будет. Хочу, чтоб вы все боролись против того, нечеловеческого режима…

Вот так (Василий словно итог подводит) я всю жизнь свою посвятил тому, чтобы исполнить его желание… Отец умер недавно, он прожил сто шесть лет…

Об Австралии, дивной стране аборигенов и британских конкистадоров, стране кенгуру, коалы и дикой собаки Динго, стране эвкалиптов и Большого Барьерного Рифа, стране-континенте можно рассказывать очень долго и интересно. Но предмет нашего рассказа другой. Поэтому ограничимся буквально несколькими строчками.

Жили Родионовы недалеко от Мельбурна, красивого, цветущего  и самого южного города Австралии. Постепенно, но достаточно быстро обзавелись домом собственным, фермой. И так прожили ровно четверть века. За эти годы у Александра Родионова родилась и подросла целая роща-рота внуков и внучек. У одного Василия только четверо. Из всех семерых детей Александра Дмитриевича именно он был более других похож на отца. Нет, не только внешне, лицом-то все – в батьку, а Василий вот именно был духом очень близок с родителем. И вот этот-то дух, эти силы непонятные, распиравшие грудь изнутри, не давали молодому Родионову ни денно, ни нощно покоя. Душа рвалась. Куда?..

Фамильная ведь душа – родионовская. Корневые силы, видать, проснулись в сыне: род – родня – родина. Вон куда душа-то запросилась… Могучая русская река застила безоблачно голубое небо Австралии, плескалась в нем, и кони, распустив огненные гривы заката, ржали там, в вышине, будто звали: «Р-р-родионовы-ы-ы!.. Воз-вр-р-а-ща-а-а-айтесь!.. Р-р-родина пр-р-имет вас!..» Ах вы, донские кони, ах, земля родная, русская…

                          Бывают ночи: только лягу,

                          в Россию поплывёт кровать;

                          и вот ведут меня к оврагу,

                                      ведут к оврагу убивать…

       Это Владимир Набоков писал в 1927-ом в Германии. Это Александр Родионов тоже мог бы написать в 1937-ом и в 57-ом в Китае, а затем в 77-ом и в 87-ом в Австралии. Но у Василия Родионова таких видений уже быть не могло. В нем пробудился и неожиданно зычно заявил о себе могучий, непобедимый зов крови. Русской крови, которую там, на родине, в самом деле лили рекой. Но всё равно, всё равно, всё равно – даже у них, у старшего поколения, навоевавшегося, насмотревшегося на ту кровавую реку, у поэта вот, потерявшего родину еще в юности, в революцию семнадцатого года, душа – на разрыв, глядите:

                                      Но сердце, как бы ты хотело,

                                      чтоб это вправду было так:

                                      Россия, звёзды, ночь расстрела

                                      и весь в черёмухе овраг.

 

                                                      Кино

  - Что это за мужик? – спросил я отца Михаила, когда он прикрыл за собой дверь с табличкой A.D.RODIONOV.

  - Да у него сын чокнутый: взял и уехал жить в Россию…

  Господи! Мысленно воскликнул я, теряясь напрочь: неужели же это отец того знаменитого фермера Василия Родионова, год назад шокировавшего всех русских по обе стороны границы и променявшего благополучный австралийский Джилонг на худосочную приморскую Хмыловку?! Да ему же, вот этому A.D.Rodionov’y, всего-то ведь лет пятьдесят, а Васе-то под сорок… Ну, хорошо, пусть он просто молодо так выглядит, пусть ему не пятьдесят, а шестьдесят, но все равно… Вася ведь говорил мне, что батя родил-то его уже за шестьдесят. Как же такое может быть?..

  Мы прошлись с отцом Михаилом по саду, благоухающему, полному зреющих яблок, груш и слив, мимо ухоженных клумб с алыми розами и гладиолусами, белыми и оранжевыми лилиями, с неожиданными здесь, в Австралии, синими васильками и рыжими ромашками. Нагулялись, надышались вволю и вернулись в жилой корпус. Проходя мимо той по-прежнему приоткрытой двери с табличкой, я не удержался и снова заглянул внутрь.

  Красивый, немного уставший человек, ну да, набегавшийся по делам «командировочный», лежал все в той же позе, подложив под голову руку и задумчиво глядя перед собой. Не угрюмо, не печально, а просто глубоко задумавшись. Точно на просмотре очень серьезного и интересного фильма…

Теперь, когда я знаю, что видел тогда, двенадцать лет назад, в Данденонге не 50-60-летнего A.D.Rodionov’a, а столетнего Александра Дмитриевича Родионова, увлеченно смотревшего «кино» о собственной жизни, я невольно завидую ему. Такое кино дано увидеть, конечно же, не каждому. Оно ведь вместило в себя самым чудесным образом не только все серии «Тихого Дона», но и весь «Ледовый поход» Волегова, и хронику Второй Мировой, и летопись китайской «культурной революции», и четверть века жизни в Австралии, очаровательной стране-даме, цветущей, хоть и болеющей ожирением сердца, прекрасной, но неродной…

Александру Дмитриевичу одна за другой представали живые, яркие и озвученные картины вольной казачьей жизни на Дону, гул и грохот, кровь и смерть огненных лет революции и Гражданской войны. А затем – черный провал на киноэкране: семилетнее сидение в яме. Но это лишь для постороннего глаза черный провал. Как космос, как черный квадрат Малевича. За ними – миры, духовный, творческий поиск, душевные муки.

Донские казаки еще в XVII веке поднимались на защиту истинной «старой веры», за которую протопоп Аввакум Петров не семь, а пятнадцать лет отсидел в земляной тюрьме Пустозерска («место тундряное, студеное и безлесное»), после чего не на волю был выпущен, а сожжен заживо. Да, россияне в Пустозерске зверовали, пожалуй, еще хлеще китайцев в Синьцзяне. Из Жития протопопа Аввакума: «Посем взяли… Епифания старца, и язык вырезали весь же; у руки отсекли четыре перста. И сперва говорил гугниво. Посем молил пречистую богоматерь… и с тех мест стал говорить чисто и ясно, а язык совершен обретеся во рте. Дивны дела господня и неизреченны судьбы владычни! – и казнить попускает, и паки целит и милует! Да что много говорить? Бог – старой чюдотворец, от небытия в бытие приводит… Да кто о том рассудити может? Бог бо то есть: новое творит и старое поновляет. Слава ему во всем!» 

Родионов, как и пламенный протопоп, твёрдо верил в то, что сила духа побеждает зло. Получив от рождения, от Бога талант земледельца, может быть, самый главный на свете талант, Александр Дмитриевич не просто любил трудиться на земле, он всею душой обожал родную землю, любил дух её, ранневесенний ли родниковый, летний ли плодотворящий, осенний ли сытный и хмельной, зимний снежный, здоровый. Ещё там, дома, на Дону, сея в духовитую борозду хлеб по весне, он в голос повторял притчу Господню: Вышел сеятель сеять семя свое; и когда он сеял, иное упало при дороге и было потоптано, и птицы небесныя поклевали его; А иное упало на камень и взошед засохло, потому что не имело влаги; А иное упало между тернием, и выросло терние и заглушило его; А иное упало на добрую землю и взошед принесло плод сторичный.

Александр Дмитриевич всю жизнь не имел времени ходить в церковь, не доверял её служителям, но всегда почитал живого Бога и безропотно принимал всё ниспосланное Им. И берёг пуще ока родовую идею: сохранять душу чистой, не запятнав ни в какой беде, дабы явить людям, что сила духа неизменно побеждает зло. Он всегда, будто с самого рожденья, знал долг свой: научиться работать на земле, сотворяя с нею вместе плоды земные, а потом и людей  научить любить эту землю и работать на ней, чтобы жить на земле широко и вольно.

Когда от Бога дано много, жди и испытаний больших. Почти Христовы испытания выпали ему. Он там ещё, в яме, понял: это та же Голгофа, только вывернутая наизнанку. И именно в ней дух его окреп настолько, что окажись рядом – глаза в глаза – голодный тигр, перед взором его зверь отступит, даже не ворча.

Яма-Голгофа сейчас была дорога ему, как высшее достижение, как награда. И больше ему не нужно было ни-че-го. Он целыми днями лежал и гулял в саду, не ощущая голода и чувствуя, что может обходиться одним лишь дыханием, одним вот этим чудесным, божественным, живительным воздухом.

Обслуга Дома престарелых в Данденонге поражалась: дух от Родионова – чистый! От стариков-то ох-ох-ох в большинстве, даже от тех, кто, как и он вроде бы, голодает, ну там по несварению или ещё почему. Ветхие ж люди. А он – вперекор всему – в свои сто лет совсем даже не старый, не то что ветхий! Как знаменитый земляк его Порфирий Иванов, которого тысячи последователей зовут Учителем. «На любой ступени падения есть спасение, – говорил Иванов, – но только при условии, если человек сразу делает решение отложить ветхого человека. Бог ждёт от нас этого решения… Дело Божье – обновление, наше дело – отложить ветхого человека, и тогда Бог своей силой будет творить в нас нового человека… Облечься в человека нового – то же самое, что облечься в Иисуса Христа. Новый человек уже существует, нам не надо его больше искать. Наша единственная задача – принять его, созданного по Богу… Никто в глазах Божьих  не может жить полноценной жизнью, если в нём нет этого нового человека».

 

                                     Новый человек

Четырнадцать лет уже эти благополучные Родионовы живут в Хмыловке, искушая своим благополучием обнищавших за эти «перестроечные» годы селян.

Благополучие. Из чего оно берется? С неба падает? Иным так и кажется, завидущим. Но достаточно глаза открыть пошире, чтобы увидеть: неправедные деньги не приносят истинного блага, и воровское благополучие – лишь видимость. У хапуг-прохвостов всех мастей нет самого главного – лада в душе. А это и есть расплата за нажитое нечестным путем. Страшная расплата, хотя зачастую и незримая для многих, для тех, кто обделен душевным зрением.

За четырнадцать лет Василий Родионов своими руками, только своими, исключительно, без всякой посторонней помощи, поставил дом «в пять уровней», как говорят в Австралии. Красивый, уютный, невероятно удобный по всем статьям пятиэтажный дом! Три этажа – под землей, в них расположены овощехранилище и прочие складские помещения, в одном из которых «плывет» целый корабль, ну, не пароход, конечно, а большая резиновая лодка, на которой хозяин с друзьями рыбачит на море и на речках. Там же, под землей, расположен настоящий энергоцех, обеспечивающий дому полную автономность: насос подает воду из абиссинского колодца, вырытого опять же собственноручно, компрессор гонит по воздуховодам, проложенным в подпольях, кондиционированный (зимой – теплый, летом – прохладный) воздух по всему дому. Притом, всё работает на автоматике и совсем неслышно, и полы зимой теплые, а пыли в доме нет совсем. Вот такой чудо-дом возвел Василий Александрович своими собственными работящими руками, умеющими всё на свете: пахать и сеять, кирпич обжигать и строить, токарить и слесарить по высшему, притом, разряду, ладить любые машины (в порту Восточном, что неподалеку от Хмыловки, не было лучше наладчика всей портовой механизации). Василий в 13 лет ведь начал работать.  Там еще, в Гонконге, по дороге в Австралию.

И вот, зная силы свои, чувствуя родовое родионовское могущество, которое держится верой, и видя, как жаждет и страждет родная русская земля, Василий подался в Москву. Как некогда ходоки к царю и Ленину ходили. Он просил у местной власти: дайте мне сто гектаров земли, я вам обещаю, что выращу пшеницы яровой не 12, а 20 центнеров с гектара, а озимой – 30. Ну а зачем, скажите, местным князькам такое? У них еле те 12 собирали, а он возьмет да и докажет сдуру, что можно 20, и куда ж их тогда самих засунут?.. Вот и заканителили они заморского фермера, замурыжили, всласть пофутболили от стола к столу по всем кругам канцелярским. И у него хватило ведь терпения пройти все те круги. Но когда они замкнулись, то есть финиш оказался на старте, он и стартовал в столицу. И дошел до самого Горби…

Когда Василий вернулся в Хмыловку, он застал у ворот блещущую лаком начальственную машину. Это оказались те самые канительщики-футбольщики, что с полгода гоняли его по кругу. Теперь он стал для них «уважаемым Василием Александровичем», которому тут же было на выбор предложено несколько земельных участков. Родионов землю получил, но работать на ней не спешил. «Коммунисты дали, коммунисты потом и отнимут», – говорил. И ждал закона о земле. Долготерпеливый оказался мужик: десять лет прождал. И дождался. И засеял все сто га… травой. Но не простой травой-муравой, а особо продуктивной, питательной, селекционные семена выписал из Австралии.

Коровы в Приморье умели некогда давать по двадцать-тридцать литров молока, но в результате той самой мудрой политики партии и правительства, о которой семь десятилетий пели народу, стали выдавливать из себя два-три литра.

 

Шагаем с Василием по полю, по  е г о  земле. Апрель, земля уже вовсю задышала, у корней прошлогодней, метроворостой, сухой травы – конского щавеля, полыни, овсяницы пробились зеленые побеги. Весна в Приморье нынче ранняя. По радио с месяц уже пугают приморцев энцефалитными клещами, которых, дескать, этой весной особенно много. «А меня они не кусают», – Василий даже не удивляется такому факту, а просто констатирует. А мы-то все, идя на природу, трясемся и часами трясем потом, после минутного пребывания в лесу, одежду до трусов и носков. А ему – хоть бы хны. Он, вроде бы чужак, австралиец, а вот же – свой на этой земле! И даже клещи его признали…

Березовая рощица слева, птицы лесные там, в кронах, щебечут да пересвистываются, гнезда вьют. Здесь, на просторной поляне, решил свить родовое гнездо и Василий Родионов – построить дом, коттедж, дачное бунгало, как хотите назовите. Главное – построить. Потому что пришла, знать, такая пора – обустраиваться, строить. У Василия – батины мысли: помогать земле, природе, людям делать всё вокруг лучшим. Творец создал этот мир и завещал человеку жить в нем и преображать его. По своему образу и подобию сотворил Господь нас, потому-то и доверено нам преображение-сотворчество.

Боже, как она прекрасна, наша приморская весна! Даже в городе, на его камнях и асфальтах. Ну а тут, в лесах и полях Золотой Долины, задохнуться от радости можно, взахлеб дыша этим вкусным, ароматным, живительным воздухом, напоенным родниковой силой и свежестью, пронизанным теплыми лучами и птичьим звоном, наполненным шорохом и свистом норковых зверушек.

Повеяло с юга, хорошо так дохнуло, по-весеннему тепло и одновременно свежо. Одним словом – благодать Божья. И сдается, в самое поднебесье уходит прозрачный этот солнечный парус теплого ветра. И хочется, как на палубе яхты, лечь навзничь, вытянуться под парусом и смотреть, смотреть в плывущее над головой синее небо, белые облака, алое солнце… 

Да, невольно и сам приходишь с легкой и все же где-то больной завистью к той самой мысли, что талант земледельца – главный талант на Земле! Как говорит помещик Костанжогло, герой уцелевших глав 2-го тома «Мертвых душ»: Возделывай землю в поте лица своего. Это нам всем сказано; это недаром сказано. Опытом веков уже это доказано, что в земледельческом звании человек чище нравами. «В поте лица твоего будешь есть хлеб, доколе не возвратишься в землю, из которой ты взят» (Бытие, 3-19). А вот что один индейский вождь присовокупил к тому: «Земля не принадлежит нам, мы принадлежим земле».

Преображение. Всю жизнь отец страдал за это человеческое право. А вот ему, сыну, дано уже иное – приложить все могучие силы свои не на одоление страданий (страдальчества и без того полно вокруг, народ уже привык к нему), а на созидание. Да, отец явил пример страдания, а он должен теперь явить пример созидания, рождения и возрождения. Он, «чекнутый», привез в Россию семью, четверых детей, сейчас, через четырнадцать всего лет, у него уже пятеро внуков, и все живут в своих домах, созданных руками деда (о да, он давно уже дед) и родителей своих, сыновей и дочерей Василия, внуков и внучек Александра Родионова.

Дышит, парит, миражит и благоухает апрельская земля родины, ласкает ноздри, нежит кожу, ублажает слух гармонией птичьих песен и струн эоловой арфы. И верится: живущим здесь, на этой земле, не угрожают ни типичный СПИД, ни нетипичная пневмония, ни разБушевавшиеся американцы – ничего. Эта земля, эти люди – под Богом, под Его защитой и покровительством. И так хочется верить, что сам Господь привел сюда, к нам, Родионовых потому, что эра страдания России подошла к концу…

 

                                              *     *     *

 

                              Писатели в Паутине

                    

                                              Непризнанный гений – диагноз распространенный.

Но в наши дни не смертельный. Ведь его   рукописи больше «не горят»... Они выложены на многочисленных

Интернет-серверах.

 

…Традиция таинственных псевдонимов сетевых авторов указывает на их отторженность от реальной действительности, на то, о чем говорится в одной из песен Хугларо:

                          Мы живем и вне времени, и вне планет,

                          Но свой мир мы искали и сами нашли.

                          Мы актеры, мы маски, нас будто бы нет,            

                          Только маски и есть настоящий наш лик.

Реализм старшего поколения остался в стороне от дорог этих «бродячих артистов» Сети: они не нашли в нем ни героя, который был бы им близок, ни проблематики, которая тронула бы их души.

Но существует и объективная причина, по которой у пишущей в Сети молодежи нет ни кумиров, ни наставников среди маститых писателей. По сути, никому из молодых авторов неизвестно, как их найти. Старшее поколение писателей продолжает жить так, будто бы до сих пор единственная дорога к читающей публике – через их благословение. Они ждут, что молодежь сама станет искать пути к ним. А молодежь тем временем получает образование, делает себе имя в Сети, нередко сама находит себе издателей и, разумеется, платит мэтрам таким же невниманием...

Единственное, что могло бы быть эксклюзивом от литературных мэтров, – это щедрой рукой раздаваемые уроки мастерства, знаки участия и внимания, шаги доброй воли, направленные в сторону пишущей молодежи. Методы Антисфена, который бил своих учеников палкой, чтобы лишь самые настойчивые и увлеченные решались остаться с ним, уже не годятся. Теперь, если маститые писатели хотят сохранить выработанную ими культуру письма в молодом поколении, им скорее следует уподобиться миссионерам и самим идти туда, где их Слова не знают, первым протягивать руку дружбы неизвестному автору. Разрыв между ними и молодежью так велик, что наставникам, прежде чем учить, придется сперва завоевать доверие будущих учеников. Если же они замкнутся в башне из слоновой кости, то вскоре увидят из ее окон, что на площади живет полной жизнью неизвестная им культура со своей стилистикой, своими традициями, своими идеалами, культура бродячих артистов Интернета, которые даже не подозревают о живущем рядом старшем поколении.

 

                                      Наталья Михайлова (ЛГ №8 2004)

 

 

                                                                                                Полина КОТЁНОК

 

                                      БОМЖИХА

Две приятельницы как-то засиделись в сквере городском, беседуя о том, о сем. Летний вечер ласкал теплом. Стояла тихая благодать.

Мимо женщина прошла с авоськой в юбчонке темной, ботинках старомодных. Наклонилась к урне неподалеку. Порылась в ней, не брезгуя нечистотами. Авоську нагрузила чем-то и пошла себе.

А дамы сидели такие чистенькие и защищенные от нищеты. И сумочки у них были с деньгами.

А вот она обречена быть побирушкой. Обречена на завтра и послезавтра. Стыдясь себя, напротив них остановилась, сплясала с вызовом, пропела куплеты – видать, когда-то в самодеятельности плясуньею была. И дальше подалась.

Пришла к себе в подвал, сосчитала добытые стекляшки – негусто за день разжилась. А тут еще те чистенькие дамы, как наваждение перед глазами. Их взгляды безжалостно осуждали ее занятие. Душу ей ковыряли! И в самом деле – работают же, живут недурно. Могла бы и она... Когда-то начинала славно. Потом споткнулась, запила. И всё закувыркалось...

Да что? Ведь не урод она и не калека! Чем хуже тех белых дамочек? Э-эх, жизнь бекова! А ведь еще не поздно. Да, не поздно жизнь переменить. Преодолеть себя, пойти работать. А там и сытно есть и тепло спать. Квартирку заиметь. Какое счастье в том, чтоб обуютить свою быть!

И с досады ее желчная слюна влепилась в те грязные бутылки.

 

 

                                      ГОРЕЛ ДЕТСАД ...

Из отдаленных мест он на свободу вышел в какой уж раз. Издерганный режимом лагерей. И против слова не скажи – характер порчен для большой свободы. Ведь двадцать лет провел он там, на зоне. Весь в татуировках, исписанный на нет. Хоть с обнаженными руками не ходи – шарахаются люди от него. Но вот однажды пожар дорогу преградил ему. Огонь пылал и с треском рушил строенья. Горел детсад. А там остались женщины и детки.

Пожарных не дождаться из соседнего поселка. Всегда у огня полно бестолковых. Таращили глаза мужи села – куда уж им в пожарище эдакое?!

- Ой, люди добрые, да что ж это такое?! – Тоскливо причитали бабы.

Недолго думая, он фуфайку с тетки снял, в ведро с водою обмакнул и, на себя накинув, ринулся в огонь. Огонь со всех сторон его обложил. Обгорая и задыхаясь, он кликал и шарил попрятавшихся ребятишек. А найдя живой комочек, совал себе под телогрейку. Потом из рук в руки людям передавал. Так вынес из огня он пятерых детишек.

Да вот же и пожарка подоспела...

Сельчан как будто подменили.

- На, покури, Никола, – крутились около мужики.

- Случаем, сам не обгорел? – Жалели соседки. – Да заходи, чего ежели надо.

Порой полжизни приходится прожить впустую, чтобы в какую-то минуту себя увидеть.

 

 

                                                 *     *     *

 

 

                                                                                     Лидия КАЛУШЕВИЧ

 

Российская мадонна

 

Идет по улице девчонка,

Стучат ритмично каблучки,

И в такт шагам играет чёлка,

В глазах сияют огоньки,

Лет восемнадцати, наверно,

Кокетлива и весела,

Красива и легка, как серна,

Берёзкой стройной расцвела.

Мальчишки смотрят ей вдогонку,

Греховных мыслей не тая,

На мини-лёгкую юбчонку,

На губы цвета янтаря.

Она ж, лукаво улыбаясь,

На них как будто не глядит,

Идет беспечная, мечтая

О счастье, ждущем впереди.

Пройдёт десяток лет, и что же

Увидим мы в такой же день

Весенний, светлый и погожий?

Девчонки той красивой тень.

Куда исчезла та девчонка?

Берёзки нет, что ни надень,

И вместо пышной рыжей чёлки

Пучок небрежный набекрень.

Её мечты остались в прошлом.

Во взрослой жизни всё не то:

Познала девочка дотошно

Изнанку жизни на все сто.

Забитая убогим бытом,

Трудом неженским, наизнос,

И мужем - лодырем испитым,

И реками пролитых слёз.

И вот российская мадонна,

Вкусившая и боль, и страх,

Житейский крест свой неподъёмный

Несёт на согнутых плечах.     

И вместо девочки беспечной -

Нуждой забитая раба.

Из века в век проблемы вечной -

Российской женщины судьба.

 

 

 

 

                                                                                    

 

                                                             Олег ГУБАНОВ

 

              *       *       *

                                                   Раисе Андреевне,жене

 

Ветер вечер разлил чернилами,

Огоньки зажелтели грушами.

Дорогая, хорошая, милая,

Скучно мне!

 

Звезды в небе синими льдышками,

А душа не найдет отдушины.

Разве помним мы, как всё вышло там,

Что сердец своих не послушали?!

 

Не докличешься, не дотянешься

Через время неуловимое.

С кем смеешься, о чем печалишься,

Дорогая, хорошая, милая?

 

Время прямо, а жизнь извивами,

Где судьба владеет дорогами.

Дорогая, хорошая, милая,

Плохо мне!

 

 

       *       *       *

 

Одним глазом можно увидеть

              пять тысяч звезд,

А во все глаза - лишь тебя одну.

Всю луну можно притопить

                          в один плёс,

Безответная любовь не идет ко дну.

 

Одно солнце всех ласкает и растит.

Одна земля стала для всех домом.

Один Господь всегда и любого простит.

Одна ты делаешь мне мир комом!

 

Всю жизнь теперь мне быть скрепя сердце,

Всех женщин сравнивать с тобою -

Не уйти от этого, не отсидеться,

Не заглушить ни вином, ни воем.

 

Я б украл тебя и куда-то увез,

Но не въедешь так рыцарем в твою мечту.

Одним глазом можно увидеть

              пять тысяч звезд.

А во все глаза - одну пустоту.

 

 

  *        *        *

 

Я ещё увижу звезды,

И весны дождусь, и лета -

Без тебя смотреть сквозь слёзы

Мне на всё на это!

 

 

 

 

 

                                                                                     Анатолий БОЧИНИН

 

                                      ОРЛЫ ЛЕТАЮТ В ОДИНОЧКУ

 

                                                       *   *   *     

                                      Жизнь в тисках тюремной рати.

                                      Жизнь в тюрьме мрачнее тучи,

                                      Где дотошный надзиратель –

                                      Что в норе хорек вонючий.

                                      По своей по доброй воле

                                      Он прогнил в системе нашей,

                                      От него и в чистом поле

                                      За версту несет парашей.

                                      «Вымой душу, сделай милость!» –

                                      Воют волком уркаганы.

                                      Так в народе появилось

                                      Выраженье «мент поганый».

 

 

                                                  *    *    *

 

                                      - Где может он найти пристанище? -

                                      «Хозяин» бледен, как в агонии.

                                     Вчера при помощи товарища

                                      Сбежал бродяга из колонии.

                                      Сбежал… Попытка не напрасная.

                                      Причина бегства? Беспредельщина.

                                      Она такая же опасная,

                                      Как венерическая женщина.

                                      Не стало в зоне Сеньки Лешего,

                                      Луна зависла над бараками.

                                      Уж лучше смерть от пули бешеной,

                                      Чем быть затравленным собаками.

                                      Сбежал туда, где местность горная,

                                      Сменил одежду, вывел прыщики.

                                      И пусть его теперь, как Бормана,

                                      Всю жизнь разыскивают сыщики.

 

                                                      *     *     *

                                      У всех своя пища. Жизнь – сложная штучка.

                                      Коровушкам – сено, верблюдам – колючка.

                                      А мне же, брат, что и за деньги не купишь…

                                      Мне вместо борща – из трех пальчиков кукиш.

 

                                                      *      *      *

                                                                                     Федору Конюхову

 

                                      С тобой на двоих мы прожили сто лет.

                                      Ты набожный. Я же безбожник.

                                      Ты пишешь картины, но ты не поэт.

                                      А я и поэт, и художник.

                                      В быту мы колючи, как ежик и ерш.

                                      От смерти не ищем укрытий.

                                      По жизни, мой друг, ты на яхте плывешь,

                                      А я на разбитом корыте.

 

                                                 *      *      *

 

                                      Душа и тело в перегрузке.

                                      Как я устал от ваших рож!

                                      Ведь я до вас, до «новых русских»,

                                      Поэтом был. Теперь вот – бомж.

                                      С мечтой о хлебе и о сале

                                      Под гимн двуглавого орла

                                      Мне за стихи наградой стали

                                      Объедки с вашего стола.

 

                                                 *      *      *

 

                                      Безумству храбрых песен нет.

                                      Давно не реют буревестники.

                                      Народ разут, народ раздет.

                                      Зато у всех на шеях крестики.

                                      Безумство храбрых там, где Власть –

                                      Что извержение Везувия.

                                      А изверженье, друг мой, в масть

                                      Высокой степени безумия.

 

 

                                                

 

Дмитрий БЛОХИН

 

                                О себе (в 3-м лице):

 

        Родился в 1964 году, местный, пишет давно.

 

 

ПАРУС                                                                                                                                                                                                                                                      

                                                                                                                                                                                                                                                                Было ужасно жарко. Солнце стояло в самом зените, и, при полном  безветрии, когда моряки начинают молить горизонт хотя бы о крохотном облачке, только он один ещё как-то и утешал. Самый большой из имевшихся, он хранил немного тени, а так как в одно из плаваний ему довелось пососедствовать с грузом ультрамарина, то и расцветом он тоже напоминал о прохладе.

Тем удивительнее был каприз детей капитана -- заменить его скромный, но всё же единственный, дар укрытия совершенно уже никчёмной крикливостью жёлтого, самого маленького.   

Впрочем, почему бы и нет? Ведь помимо парусов это, в сущности, ничего не меняло. И, к тому же, действительно -- даже самому морю стало как будто бы чуть веселее.                                                                                                                                                      

Т а к      н а ч и н а л с я      ш т о р м .

 

                                                             *   *   *

       Потом, через год-два, написал то ли повесть, то ли «обезвоженный» роман под названием «Прогноз погоды». Издал самиздатом (3 экз.). Издательскую деятельность на том и прекратил. С меценатами всегда было туго. Однако все же опубликовался, и не раз, только совсем недавно в журнале «Октябрь» (№ 12 2002) и в «И-Ч» № 2. Ну, все еще пишу. Написанного не то чтобы много, но… хватает. Вот небольшой осколок прозы:

             

* * *                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                                        

Невысокий, щуплый, уже начинающий дряхлеть человек неуверенной, несколько даже разлаживающейся походкой подошёл к пустому краю скамьи, на которую я только что сел, но, однако, не для того, чтобы сделать то же, а, слегка помедлив, решительно развернуться и, пошаркивая, пройти поперек аллеи на её противоположную сторону.

Сколь ни малым было время его пути туда, для меня его оказалось вполне достаточно: ибо если я и пытался увидеть напротив себя другую скамейку, то длилось это гораздо меньше, чем потребовалось моему неслучившемуся соседу, дойдя до возможного её места, как будто удостовериться в полном её отсутствии в свою очередь. Так, по крайней мере, казалось; и, под впечатлением от этого кажущегося всё ещё продолжая считать, что слепой или сильно подслеповатый старик пытается отыскать скамейку, я чуть было не крикнул ему, что скамейка не там, а здесь, подо мной,– так что если он хочет сесть, то ему лишь стоит пойти на мой голос.

Но старик как будто слепым и не был; пусть, дойдя до края аллеи, он и медлил мгновение, за которое я успел испытать и вовремя подавить свой скудный порыв к милосердию,– всё же после этого промедления он пошёл параллельно обочине и, пройдя с десяток шагов вдоль неё, каких-то особых затруднений со зрением  отнюдь не выказал. Нет, слепым старик явно не был. А поэтому я, пожалуй, начну всё заново.

Невысокий, щуплый, уже начинающий дряхлеть человек неуверенной, несколько даже разлаживающейся поступью подошёл к пустому краю скамьи, на которой с другого края расположился я, но не сел, как я ожидал и к чему уже приготовился, а, слегка  помедлив, решительно повернул на девяносто градусов и, пошаркивая, двинулся поперёк аллеи на её противоположную сторону. Там, на самом её краю, совершив ещё один поворот под прямым углом и пройдя с десяток шагов вдоль него, он, в очередной раз повернув – однако уже от края аллеи к её середине,–  вновь пошёл поперёк, обозначив уже, таким образом, третью сторону впечатляюще правильного квадрата.

Сутулый, в очках и шляпе, в изрядно поношенном пальто, в коротковатых и оттого болтавшихся на худых костлявых ногах брюках, подчёркивавших и без того кричаще безобразный, но, впрочем, довольно распростанённый среди пожилых людей, фасон ботинок, он в общем не представлял бы собой ничего особенного, но... только если бы, после своих манёвров напротив меня и по краям скамьи, теперь, удалившись уже от неё, на десять шагов по её стороне, не наметил там очередного прямоугольного зигзага. Однако, он это сделал. И тем окончательно захватил моё внимание.

Как ни соблазнительно – всё ещё – было считать его передвижения поисками – к чему среди прочего подводила, казалось бы, и манера постоянно глядеть себе под ноги – в том, что он действительно что-то ищет, я уже сильно сомневался. Ибо, если даже учесть, что искомой вещью могло быть и нечто, гораздо более мелкое, чем садовая лавка, все равно траектория его странных перемещений была слишком геометричной и  упорядоченной. Общим планом это скорее можно было бы уподобить бесконечным усилиям новобранца, когда бы его заставили отрабатывать или, по крайней мере, создавать посильную видимость отрабатывания крутого и четкого поворота; но во-первых: не говоря уже о самих поворотах, нетвёрдый разболтанный шаг старика не сошёл бы даже и за пародию на необходимые в таком упражнении размеренность и чеканность; во-вторых: что касается созидания видимости, то, пожалуй, трудно было бы даже представить, чтобы чьё-то открытое и неподдельное равнодушие к чужому любопытству могло быть более полным и вызывающим.

А ведь в сквере кроме него и меня находились ещё и другие люди. Вот хотя бы эти двое приятелей: когда я вошёл сюда, они весьма громко и оживлённо разлагольствовали о политике; а теперь – и это при том, что наш старичок не только не обнаружил никакой заинтересованности дискуссией, но даже не удостоил дискутировавших взглядом, – у обоих напряжённо вытянувшиеся лица, точно сведённые судорогой шеи и остановившиеся глаза. Или вот эта, ещё минуту-другую назад столь пылкая, влюблённая парочка: похоже, любовники просто забыли, для чего встретились – и оно понятно: как целоваться или обнимать, если губы невольно растягиваются столь глумливой улыбкой, а руки – по крайней мере, из четырех две – так и подмывает покрутить у виска указательным пальцем! Ну а та молодая мать, с ребёнком в коляске? – до этого она мирно кутала своё чадо, неловко разбрасывавшее голубям кусочки какой-то снеди... Да, и тут уже тоже всё иначе: собираются уходить; и если ребенок, по детскому своему неразумию, не понимает причины столь неожиданной спешки – тем больше поводов у мамаши как можно скорее сменить свою терпеливую материнскую нежность на властную жёсткость строжайшего требования беспрекословного послушания.

Старик, между тем, успел уже один раз опутать своим маниакальным меандром обе аллеи сквера и, кажется, взялся за дело повторно, когда вдруг, явно не учтя подобного обстоятельства, оказался прямо перед хлопотавшими над своей едой голубями. Какими бы преувеличенными и грубо предвзятыми, на мой взгляд, ни были мнение и реакция окружащих, в данный момент больше всего меня удивило другое: умерив свой шаг и глядя под ноги с сильно возросшим вниманием, старик осторожно двинулся сквозь подвижную массу голубиных тел и именно там, где она была всего гуще; и голуби расступились, впустили его деликатные ноги в самый центр своего скопления, легко и стремительно обтекли их и, выпустив за пределы себя на свободное место, сразу же вновь сомкнулись; ни один из них за всё это время даже не хлопнул крыльями!

Впрочем, что же! – вызволил, наконец, я себя из слишком уж затянувшегося замешательства: в эту позднеосеннюю, голодную для птиц пору такое иной раз бывает. К тому же, голуби (в отличие от большинства матерей), наверное, всё-таки чувствуют, кто безобиден, а кто опасен. В данном случае они, похоже, вообще обошлись с ним, как со своим. И правильно: разве могла бы им причинить хоть какой-нибудь вред эта, пусть и несколько странная, но вполне дружелюбная божья птаха!

И, весьма удовлетворённый своим рассуждением, я, наконец, поднялся.

- Папаша, вы что-то ищете? – всё-таки обратился я к старику, мимоходом с ним поравнявшись.

- Что? – еле слышным голосом отозвался он, поднимая ко мне и в самом деле довольно растерянное лицо.

- Ищете что-то? – повторил я, чувствуя уже некоторую неловкость из-за своей навязчивости.

- А, не-е-т! – дошло, наконец, до него. – Нет-нет, просто гуляю.

- Просто гуляете? – окончательно удовлетворившись, машинально покивал я... И пошёл своею дорогой.

Старик продолжил свою.

 

                                  =   =   =

 

 

                                                 *     *     *

 

Пожалуй, "всё хорошее" прожил...

Но не для старческих преображений

тащу я то, что темой ностальжи

могло бы стать, через мосты сожжений.

Всего и проку в том, как налегке

идёт иной, что "в памяти воспрянет

лишь лучшее былое". –  Эх-хе-хе,

лишь лучшее... – Своя ли ноша тянет!

 

Конечно же, в капризах забытья

легко принять за детскую беспечность

и злобу, и тоску -- ведь жизнь, свинья,

устроила подкоп под бесконечность!

Но бесконечность эта впереди;

а то, что позади и злободневно,

настолько кратко, что неизгладим

быть должен всякий миг, и в нём конкретно

всё то, что сбросить в Лету норовит

брюзги-маразма память-привереда,

на чьём ландшафте всякий мост горит --

суть всякий опыт безоглядно предан.

 

Должна быть память. – И костром стыда...

– И льдом ума... – И скорбью многознанья...

– Тюрьмой вины... –  Бессилием труда...

И – камнем преткновений упованьям...

Должна быть память, а не тот талант,

с которым, зарывая время в землю,

на страуса похожий экскурсант

экскурсоводу так наивно внемлет.

Что толку в тех осколках старины,

чей блеск приятен коллекционеру! --

Должны мы помнить всё, и всё должны

мы видеть, а не принимать на веру.

 

Такая разновидность ностальгий

приемлема, что нас не только прошлым

ест или кормит, но, как старший гид,

уже сегодня потчует и гложет

тем будущим, где, сами став собой,

своё усвоив всё без исключенья,

любое упущенье как разбой

расценим мы, отвергнув обольщенья,

– где всякому свой самосуд как Суд

воздаст, не допустив лицеприятий,

за каждый шаг, за каждый штрих к лицу

лишь тем, что память эту не утратить.

 

 

 

                                                     Валентина АНДРЕУЦ

 

               *  *  *                                                 *  *  *

   Я не робкая,                                      Мирно кормить малыша,

                   а ярая.                                петь ему простенько «баю»,

   Я простора не боюсь!                      воздухом чистым дыша –

   Ветру с моря,                                    разве я много желаю?

                 видно, пара я,                     Разве я много хочу:

   потому и в море рвусь.                    спать, не тревожась, что завтра

                                                              утро не омрачу

               *  *  *                                     тем, что нет хлеба на завтрак.  

 

 

                                                                        

 

 

                                                                                     Вера КАРАМАН

 

«И снова в марте выпал снег…» – поэтическая книга Веры Караман с таким названием вышла в издательстве «Дальнаука». Вера Владимировна родилась на Сахалине. После окончания английского отделения филфака ДВГУ преподает в школе. Ее стихи печатали журнал «Смена», сборники «Литературный Владивосток», «Тихоокеанский прибой», «Сто лет поэзии Приморья». Поздравляем автора со вступлением в Союз писателей РФ и предлагаем вашему вниманию стихи из ее книги.

 

                                         *   *   *

                 Платье матери всё в васильках,

                 Всё в ромашках, кувшинках, кипрее.

                 Змей бумажный трепещет в руках…

 

                 Кромка неба вдали розовеет

                 век лелеемой детской мечтой –

                 взмахом крыльев – на волю, на волю…

                 И упасть далеко за чертой,

                 где смыкается небо и поле.

 

                 Смерть на взлёте – прекрасная смерть,

                 право, нету достойнее доли.

                 К свету, ввысь. Мне бы только посметь

                 сердцу вольному это позволить…

 

                 И лечу вслед за детской мечтой

                 на пределе смертельного риска,

                 крепко дерзкой вцепившись рукой

                 в васильковый подол материнский.

 

                                         *   *   *

                 Я не во сне, я наяву была

                 в большом лесу, неведомом поэтам,

                 забросив неотложные дела,

                 в горячий полдень в середине лета.

 

                 Там леший не бродил, и на ветвях

                 русалка не сидела сиротливо.

                 Звенел комар, в пыли орешник чах,

                 гляделась в пруд седая дева – ива.

 

                 Он отцветал, тот легендарный пруд,

                 душа былин и песен в веки оны.

                 Лягушки, брызги…

                 Чистый изумруд

                 из маленькой лягушечьей короны.

 

                                         *   *   *

                 Мне десять лет. Меня томит любовь…

                 К весне и солнцу, травам придорожным…

                 Родня твердит (о, сколько жалких слов):

- Опять сидит. На что это похоже!

 

Мне десять лет, и мне не до игры.

Я с детской осторожностью надменной

рисую небывалые миры

и тайны отнимаю у вселенной.

 

Вольно тебе за облаком сиять!

Навек забыв, что это невозможно,

Тяну за лучики, и солнце на тетрадь,

чтоб не прожечь, ложится осторожно.

 

О, этот белый несказанный свет!

Пусть он живет, пусть торжествует, греет

сады, где яблони цветут, где мной воспет

пацан-сосед, его зовут Андреем…

 

Его зовут… И не припомню я…

Нет, не скажу… Апрель и запах сладкий –

исходит жаркою испариной земля

и отсвет солнечный ложится на тетрадку…

 

Любовь, любовь, любовь! Любовь – игра!

Безумные и клятвенные речи.

Любовь, любовь, любовь… Et cetera…

Отчаянье… Покой… До новой встречи…

 

                                              

                                                              Татьяна ЗАЛЕВСКАЯ

 

           СНЫ АКУТАГАВЫ

 

                      Свиток фантазий и реальных событий (в снах

                            и пробуждениях) для театра в 3-х главах

 

 

 

                                        ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

 

Акутагава Рюноскэ – писатель и публицист

Его жена

Цунэто Кё                  –   друг Акутагавы

 

                                    В снах и фантазиях:

Акутагава Рюноскэ в образах Икара, придворного художника Ёсихидэ, Иисуса Христа и самого себя

Мать Акутагавы

Индус Матирам Мисра  – маг и чародей

Мацуо Басё                       – японский поэт 17 века

Князь Хорикава

Дочь Ёсихидэ

Даосский монах-отшельник

Посетители игорного клуба, придворные, слуги, уличная толпа,

танцоры на празднике, полицейские

 

            Действие происходит в Японии в 20-30-х годах ХХ века.

 

 

                                            ОГЛАВЛЕНИЕ СВИТКА:

Глава 1. ОСЕНЬ

Предисловие. «Сад». Фантазия. «Диалог гусениц».

    Сон первый. «Полет».

    Пробуждение. «Приглашение».

    Сцена из реальности. «Предсказание».

    Сон второй. «Чудеса магии».

    Пробуждение. «Искушение».

    Сцена из реальности. «Выбор».

    Сон третий. «Муки ада».

    Пробуждение. «Болезнь сына».

            Глава 2. ЗИМА

                            Фантазия. «Видение Басё».

                            Сон четвертый. «Мера Зоила».

                            Пробуждение. «Предчувствие».

                            Сцена из реальности. «Оценка».

                            Сон пятый. «Маска Хёттоко».

                            Пробуждение. «Холод».

                            Сон шестой. «Убийство».

                            Пробуждение. «Землетрясение».

                            Сцена из реальности. «Уличный пейзаж».

            Глава 3. ЛЕТО

                            Фантазия. «Кукловод».

                            Сон седьмой. «Отшельник из горной кельи».

                            Пробуждение. «Одиночество».

                            Сон восьмой. «Распятие».

                            Пробуждение. «Поругание».

                            Сон девятый. «Встреча с двойником».

                            Пробуждение. «Прозрение».

                            Сон десятый. «Явление матери».

                            Пробуждение. «Болезнь».

                            Сон одиннадцатый. «Исход».

                           

 

 

                                                             Глава 1. ОСЕНЬ

 

                                                             Предисловие. «Сад».

            Погожий осенний день. Сад в традиционном классическом японском стиле. Акутагава в скромном домашнем кимоно подрезает побеги у деревьев, укутывает их в теплые чехлы.

            Входит Цунэто Кё и, стараясь быть незамеченным, с удивлением молча наблюдает за Акутагавой.

 

            Акутагава (увидев вдруг Цунэто Кё, устремляется к нему). Ты? Не ожидал… Очень рад…

            Цунэто Кё (обнимая Акутагаву). Я тоже. Совсем недавно узнал, что ты здесь…

            Акутагава  Да, наконец-то, нам с женой удалось найти подходящее жилье.

            Цунэто Кё  Прекрасно. Я рад, что у тебя все хорошо!

            Акутагава (грустнеет) Если бы так! Мое жалованье в военно-морской школе мизерно. Мы с женой едва сводим концы с концами. (Вздыхает) И нагрузка в школе просто адская! Но дело не только в этом. Видишь ли, если я буду только преподавать свой английский и перестану писать, не пройдет и трех лет, как я умру. Люто ненавижу преподавание! Стоит увидеть лица учеников, меня охватывает тоска. Зато я моментально оживаю, когда передо мной бумага, книги, перо и хороший табак.

            Цунэто Кё Ничего, думаю это временно. Скоро станешь профессиональным писателем…

            Акутагава Ты недалек от истины. Я действительно хочу этого. Даже отдал в журнал  «Синситё» свою первую новеллу…

            Цунэто Кё Вот как? И что же?..

            Акутагава Журнал должен вот-вот выйти. И моя новелла будет опубликована.

            Цунэто Кё  Поздравляю!

            Акутагава  Поздравлять нужно не с публикацией, а с успехом у читателей. Как раз в нем я и не уверен. По-моему, из всех авторов журнала я самый неумелый…

            Цунэто Кё  Возможно, не стоило торопиться с журналом?..

            Акутагава  Дело вовсе не в спешке. Мне эта публикация пригодится в будущем.

            Цунэто Кё  А как ты вышел на этот журнал?

            Акутагава  Мой друг по колледжу, ты его помнишь, теперь модный писатель Кикути Кан предложил мне дать одну из новелл в их журнал. Я и сделал это. Правда, после долгих колебаний.

            Цунэто Кё  Скажи, а почему ты стал писать?

                            Свет «Маски» исчезает.

            Акутагава  Вначале, наверное, из-за страсти к самовыражению. Потом начал находить в этом выход их трагических противоречий, о которых думал все больше. Но я не думал тогда быть писателем, просто наслаждался тем, что пишу.

            Цунэто Кё  А сейчас?

            Акутагава  Сейчас я тоже не очень обольщаюсь. И тем не менее, будущее представляется мне в довльно радужном свете… У меня сейчас самый счастливый год в моей жизни. Любимая жена и масса творческих замыслов – чего же еще остается желать человеку?..

            Цунэто Кё  Конечно, унывать не надо! Ты еще очень молод, и все у тебя впереди. Я рад, очень рад за тебя. (Оглядывается вокруг) Какой у вас прекрасный сад! Представляю себе,как красив он будет весной и летом, когда все расцветет…

            Акутагава  Тебе нравится? Да? Когда-то он принадлежал старинной семье. Ему уже немало лет, а он еще сохранил свой прежний вид. Это единственное место, где я могу хотя бы немного отдохнуть после занятий в школе и домашних забот. Я возвращаюсь здесь к самому себе, и моя душа обретает состояние покоя.

            Цунэто Кё  И, как всегда, скрываешься от современного мира. Да, я вижу, что твоя любовь к старине наконец-то нашла выход… Хоть и вышучивали мы тебя в колледже, а ты все равно остался верен себе.

            Акутагава (остается серьезным). Не совсем. Разумеется, я питаю слабость ко всему старинному. Но не ради самой старины, а из желания взять оттуда все самое лучшее и перенести в нашу современную жизнь. Я хочу усвоить самый дух чистой и прекрасной древности. И в этом мне помогает мой сад. Жаль, он уже начинает терять дух прежнего старинного изящества. (Тревожно) Я чувствую день ото дня все сильнее и сильнее, как на мой сад надвигается какая-то тревожная, дикая сила… Здесь становится все больше сухих веток, а деревья заглушает дикий кустарник. Каждый день я вырываю его, но он продолжает разрастаться. Просто не знаю, как быть… Однако я хочу показать тебе здесь еще кое-что. Пойдем…

            Акутагава и Цунэто Кё проходят по одной из садовых дорожек.

            Акутагава (внезапно останавливается) Вот! Смотри.

            Цунэто Кё (восхищенно) Какая лилия! Какая строгость, изысканность формы, и какой ослепительно белый цвет!..

            Акутагава Да! Лилия! Она доставляет мне особую радость. Как символ чистоты и святости всего, что есть на земле. Ее я особо берегу.

            Цунэто Кё  Ну, что ж. Мне нужно идти…

            Акутагава  Я всегда рад тебе. Мы с женой здесь еще не совсем обжились, друзей у нас почти нет.

            Цунэто Кё (уходя)  Я скоро приду к вам! А сад ваш действительно прекрасен!

                                                           На уход можно музыку.

По узкой тропе, ведущей в сад, спускается Жена Акутагавы. Она подходит к нему, некоторое время молча стоит рядом, затем робко дотрагивается до рукава его кимоно.

            Акутагава (рассеянно)  А… это ты? (Вглядываясь в ее лицо) Ты чем-то расстроена?..

            Жена  О нет, что вы… Просто я хотела пригласить вас на обед. Он уже готов. И еще (смущается) все наши деньги на хозяйство уже кончились…

            Акутагава  Я скоро получу жалованье… (Помолчав) Я предупреждал, что тебя ждет со мной печальная участь. Хотя от голода мы не умрем – у меня ведь есть служба. И еще я должен получить гонорар за свою новеллу. Так что не будем отчаиваться. Как-нибудь проживем. Иди в дом, я сейчас буду.

Жена уходит. Музыка. Гусеницы. Акутагава садится под деревом и задумчиво смотрит перед собой. В его сознании возникает и разыгрывается сцена диалога двух садовых гусениц, которая приобретает форму осуществленной наяву фантазии…

                                   Фантазия   «Диалог двух гусениц».

            1-я  гусеница  Когда же этот учитель станет наконец бабочкой и начнет летать? Ведь со времени наших пра-пра-пра прадедов он только и делает, что ползает по земле.

            2-я гусеница  Может быть, люди вообще не превращаются в бабочек?

            1-я гусеница  Моя прапрабабка видела однажды летающего человека. Но как это отвратительно выглядело! Он обжег свои крылья о солнечные лучи и упал в море…

                                                           Фантазия пропадает.

            Акутагава (самому себе)  Неужели мне придется вечно тянуть лямку преподавателя? Воспарю ли я когда-нибудь?! Или буду ползать по земле, как гусеница, всю свою жизнь?  (С отчаянием)  Наверное, гусеницы правы: я никогда не взлечу!..

                                                                   Затемнение.

           

 

                                                           Сон первый. «Полёт»

 

Ночь. Кабинет-спальня Акутагавы, обставленный в европейском стиле. Видно, как Акутагава спит. Внезапно откуда-то сверху проникает яркий солнечный луч и падает на лицо спящего. Он, не просыпаясь, «входит в действие», принимает облик Икара и медленно взлетает вверх…

 

                                               Пробуждение. «Приглашение».

 

                Утро. В кабинет-спальню входит Жена Акутагавы.

                Жена (будит Акутагаву). Проснитесь, пожалуйста, проснитесь! Вам письмо…

                Акутагава (просыпается, сердито жене). Зачем ты разбудила меня? В чем дело?..

                Жена (виновато). Простите, но вам принесли письмо.

                Акутагава (рассеянно). Письмо?.. Какое письмо?.. Ах, да, письмо. (Берет письмо, но даже не взглядывает на него). Как жалко, что ты разбудила меня.

                Жена  Вы плохо спали ночью?

                Акутагава  Дело не в этом. Я видел сейчас прекрасный сон.

                Жена  О чем?

                Акутагава  Мой дух наделил меня искусственными крыльями, я расправил их и легко взмыл в небо… Тогда все радости и горести остались далеко внизу, недосягаемые моему взору. Я летел по бескрайнему небу ввысь, прямо к солнцу, ничего не боясь, забыв о древнем греке по имени Икар, который упал в море и погиб из-за того, что лучи Солнца сожгли его такие же искусственные крылья… Я сам был Икаром. Не знаю, сколько времени я летел так. Знаю только, что был безмерно счастлив…

                Жена (робко). А что потом?

                Акутагава (печально). Потом? Потом ты разбудила меня, и я проснулся, так и не долетев до Солнца, и вновь оказался на земле… (Кричит) Взлечу ли я еще?! Хотя бы один раз!.. (Горестно умолкает, потом, после паузы, смотрит на письмо). Странно, но я тоже не знаю этого почерка. (Вскрывает письмо и быстро пробегает его глазами, меняется в лице. Радостно). Это письмо от Нацумэ Сосэки! Подумать только – сам знаменитый Нацумэ приглашает меня зайти к нему для беседы о моей новелле. Он только что прочел ее! Значит, журнал уже вышел. Я не буду обедать. Я тотчас же иду к нему. Приготовь мне парадное кимоно. И пожалуйста, побыстрее.

                                                               Музыка. Маски на льду.

                                                                  З а т е м н е н и е

                               

                                                                  Пантомима «Лед»

 

                                               Сцена из реальности. «Предсказание»

 

                Столовая в доме Акутагавы, обставленная в японском стиле. Акутагава и его Жена пьют чай, сидя друг против друга за столиком о-дзэн.

                Жена  Как прошла ваша встреча с Сэнсеем?

                Акутагава  Прекрасно! Я даже не мог и подумать о том, что такой великий мастер как Нацумэ будет говорить со мной, как с равным…

                Жена  О чем же вы с ним говорили?

                Акутагава  В основном об искусстве. Он очень хвалил мою новеллу и предсказал мне блестящую будущность в литературе.

                Жена  Как славно… Я рада за вас.

                Акутагава  Да… Но Сэнсей сказал мне еще, что быть писателем – значит выбрать для себя самый страшный и трудный путь в жизни.

                Жена  Почему?

                Акутагава  Я задал ему тот же вопрос. И он ответил мне, что это путь страдания, страдания от постоянной творческой неудовлетворенности, от сомнения в собственных силах, от непонимания окружающих и от конфликтов с обществом, от борьбы с критикой и произволом цензоров, но самое главное – от вечного и мучительного одиночества, на которое каждого писателя обрекают его талант и гений. Ибо писатель – это герой и мученик.

                                                                               Пауза.

И еще он спросил меня, готов ли я вступить на этот путь, крестный путь искусства, и идти по нему до конца жизни?..

            Жена  И что вы ответили?

            Акутагава  Я согласился. Как ни мучительна и безысходна жизнь художника, искусство – его вечный праздник и пышное торжество его души. (Помолчав) Во всяком случае, для меня. И тогда он предсказал мне Голгофу и распятие на кресте моей судьбы. (Помолчав) Я выбрал ее сам. И я счастлив.

                               Музыка. Пантомима «Игра в карты» (стол и 4 стула).

 

                               Сон второй. «Чудеса магии»

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Поздний осенний вечер, слышно, как за окном льет сильный дождь. Акутагава сидит в плетеном кресле и задумчиво вслушивается в звуки дождя. И постепенно засыпает. Сёдзи тихо раздвигаются, и в комнату осторожно входит Матирам Мисра.

Матирам Мисра (вежливо). Добрый вечер, господин Акутагава.

Акутагава (вступает в действие). А, это вы, Мисра-кун… Пожалуйста, проходите. Садитесь. Простите, но я сегодня очень устал и к тому же неважно себя чувствую. Боюсь, что я не способен на наши философские беседы.

Матирам Мисра (мягко улыбаясь). О, пожалуйста, не беспокойтесь, Акутагава-сан, сегодня я пришел к вам совсем не для того. Я хотел бы, наконец, познакомить вас, как вы давно просили, с искусством великой магии знаменитого брахмана Хассан-хана…

Акутагава  Вот оно что!.. Очень любезно с вашей стороны, что вы приехали в такой дождь. Как вам это удалось? (Шутливо) Может быть, вас принес сюда подвластный вам дух, с помощью которого вы совершаете свои чудеса?.. Наверное, он называется джинном?..

Матирам Мисра (улыбаясь). О нет, что вы. В джиннов верили много веков назад. Моя магия, которой я обучался у Хассан-хана, – не волшебство. Это всего лишь гипноз. Взгляните. Достаточно сделать рукой вот так… (Поднимает руку и очерчивает ею в воздухе подобие треугольника, делает магический жест, затем подносит руку к фусума, прикасаясь к цветочному узору на них, и срывает «оживший» цветок. Подает его Акутагаве).

Акутагава берет цветок и удивленно смотрит на него.

Матирам Мисра  Ну, что скажете? Невероятно, правда? А теперь взгляните на этот фонарь (Дотрагивается до фонаря. Фонарь начинает стремительно вертеться волчком). Вы изумлены?.. Смотрите еще (Протягивает руку к книжному шкафу).

Книги приходят в движение и перелетают к Акутагаве на колени, а потом возвращаются на свои места в шкафу.

Акутагава  Я слышал о вас много удивительного. И все же ваше искусство превзошло все мои ожидания.

Матирам Мисра  Но всё, что вы сейчас видели, – лишь фокусы для детей. Я способен и на более серьезные вещи. Впрочем, и вы могли бы обучиться этому.

Акутагава  Наверное, вы шутите?

Матирам мисра  Уверяю вас, каждый может научиться магии без особого труда. Но только… Только если этот человек не одержим корыстолюбием. И если вы хотите научиться искусству Хассан-Хана, вам нужно сначала победить в себе корыстолюбие. В вашей ли это власти?

Акутагава  Смею думать, Мисра-кун, что я совсем не корыстолюбив.

Матирам Мисра  (с сомнением). Надеюсь, что это так. Только не каждый знает до конца свои собственные способности. Зачастую даже сильный и честный человек не может справиться с искушением, с соблазном… Ну, что же, посмотрим…

Внезапно комната погружается в полный мрак, затем высвечивается обстановка зала одного из столичных игорных клубов. Слышно, как за окном продолжается дождь. В креслах у камина сидят Акутагава и завсегдатаи клуба.

1-й завсегдатай (Акутагаве). Говорят, Акутагава, что в последнее время вы занимаетесь магическими опытами?

Акутагава  Да, это правда.

2-й завсегдатай  Тогда покажите нам что угодно, по вашему выбору. Только настоящее чудо, а не какие-нибудь простые фокусы.

Остальные завсегдатаи единодушно поддерживают просьбу.

Акутагава (после некоторого раздумья медленно поднимается с места. Торжественно). Смотрите внимательно. Искусство магии не терпит никаких уловок и ухищрений (Склоняется к камину и загребает оттуда голыми руками раскаленные уголья).

Завсегдатаи клуба наперебой:  - Что вы делаете? Вы же обожжете себе руки!!!  И т.д. и т.п.

Акутагава (со спокойной улыбкой). Нет, мне ничуть не больно. Смотрите! (Некоторое время продолжает держать пылающие уголья на ладонях, затем разбрасывает их по полу).

Падая, уголья превращаются в бесчисленные золотые монеты и золотым дождем сыплются на паркет. Игроки зачарованно глядят на монеты, затем восторженно аплодируют.

Акутагава  Ну вот вам – сущий пустяк! (Победно улыбаясь, садится в кресло).

1-й завсегдатай  Послушайте, неужели это настоящие золотые?

Акутагава  Самые настоящие. Если не верите, попробуйте взять их в руки.

1-й завсегдатай Ну уж нет! Кому охота обжечься!

2-й завсегдатай (боязливо поднимает с пола монету, осматривает ее и пробует на зуб. Кричит) В самом деле – чистое золото! Никакого обмана!!! (Лакею) Эй, любезный, принеси сюда живо метелку и совок да подбери все эти монеты!

Лакей собирает в совок монеты, высыпает их горкой на игорный стол. Завсегдатаи с восхищением и алчными взглядами тесной толпой окружают стол, кричат наперебой:

- Ого, здесь, пожалуй, тысяч двести!

- Нет, нет, больше!

- Хорошо, что стол крепкий! Иначе бы не выдержал!

1-й завсегдатай (Акутагаве). Нечего и говорить, вы научились замечательному волшебству. Подумать только, в один миг превращать угли в золотые монеты!!

2-й завсегдатай  Да так и недели не пройдет, как вы станете архимиллионером.

Акутагава  Ну, нет. Нельзя использовать искусство магии ради низкой корысти. Иначе во второй раз ничего не получится. Вот и сейчас я должен бросить все монеты обратно в камин!

Завсегдатаи клуба дружно и возмущенно протестуют, крича наперебой:

- Да как это можно?!

- Такое огромное богатство снова превратить в уголь!

- Неслыханная глупость!

Акутагава (решительно и твердо). Нет, нет, я непременно брошу их назад. (Начинает собирать деньги со стола).

1-й завсегдатай (ехидно посмеиваясь). Вот что я придумал: сыграйте-ка с нами в карты! Пусть все эти деньги будут вашей ставкой, выиграете – распоряжайтесь ими как вам будет угодно, можете превращать их снова в уголья. Ну а если выиграем мы, золотые – наши!

Акутагава (отрицательно качает головой). Нет, я не могу.

2-й завсегдатай  А еще говорили, что вы победили в себе корыстолюбие! Теперь это кажется нам сомнительным… Вам жалко будет отдать деньги в случае проигрыша!

Акутагава  Поверьте, я хочу превратить золотые вновь в уголья совсем не потому, что пожалел отдать их вам. Но я должен это сделать во что бы то ни стало! Понимаете, должен! Ни я, ни вы не имеете на них права!

1-й завсегдатай  Да бросьте вы! Вам их просто жаль!

Завсегдатаи клуба кричат наперебой:

- Конечно, жаль!

- Ясное дело!

- Вот в этом всё ваше бескорыстие!

- Да, а еще говорит о бескорыстии!

Видно, что все эти крики постепенно выводят Акутагаву из себя, и он поддается настоянию толпы.

Акутагава  Хорошо, будь по-вашему. Я плохо играю в карты. Но буду играть для того, чтобы доказать вам свое бескорыстие. Выигрывайте же мои монеты и забирайте их себе.

Под всеобщее ликование начинается карточная игра. Акутагава выигрывает партию за партией…

1-й завсегдатай (зло Акутагаве). А говорили, что плохо играете!..

Акутагава  Но, господа, я действительно плохо играю. Да и почти не играл в своей жизни. Мне просто везет сегодня с картой.

Завсегдатаи клуба кричат возмущенно наперебой:

- Конечно же!

- Он угадывает карты!

- Он может делать себе игру как пожелает!

- Напрасно мы в это ввязались!

- Игре не будет конца, а мы все равно ничего не добьемся.

- Да мы уже всё ему проиграли!

1-й завсегдатай  А ну, дайте мне! (Вырывает карту у Акутагавы и азартно, отчаянным жестом разметав перед ним карту, кричит) Вот! Вытащите карту! Я ставлю на банк всё свое состояние – земли, дом, лошадей, автомобиль, всё, всё без остатка! А вы – всё ваше золото! Только честно, без ваших магических чар! Тяните же карту! Тяните!

Видно, что в Акутагаве происходит огромная внутренняя борьба, и он едва владеет собой, а затем сдается, уступив порыву.

Акутагава (тоже азартно) Ну хорошо. Тяните карту вы первый!

1-йзавсегдатай (тянет карту) Девятка!

Акутагава (вытягивает карту. Торжествующе) Король!

1-й завсегдатай смертельно бледнеет и падает без чувств в кресло.

В ту же самую минуту у карточного стола появляется Матирам Мисра в одежде карточного короля, церемонно держа в руках меч, и саркастически улыбается Акутагаве…

                                              З а т е м н е н и е

Снова кабинет-спальня Акутагавы. Он и Матирам Мисра по-прежнему сидят в своих вреслах друг против друга.

Матирам Мисра (укоризненно Акутагаве) Прежде чем постичь искусство магии, как и любое другое искусство, надо победить в себе все пороки. И в первую очередь корыстолюбие. Но, видите, даже этот первый и единственный искус оказался вам не под силу. Постарайтесь преодолеть в себе этот недостаток и лишь потом обращайтесь к искусству. А пока прощайте. (Так же осторожно позванивая сёдзи, выходит).

Акутагава «выходит из действия» и продолжает спать в той же позе…

                                              З а т е м н е н и е

                               Пробуждение. «Искушение».

Полдень. Столовая в доме Акутагавы. Рядом – дверь в кухню. Она открыта, и через нее видно, как жена Акутагавы хлопочет по хазяйству. Раздвинув фусума, в столовую входит Акутагава. Он еще в утреннем кимоно. У него вид рассеянного и утомленного некрепким сном человека.

Жена (услышав звук раздвигаемых фусума, кричит из кухни). Это вы? Вы уже поднялись? Я сейчас выйду. (Выходит из кухни с подносом, уставленным чайной посудой) Доброе утро. А вот и ваш чай. (Подает Акутагаве чай).

Акутагава  Доброе утро. Который час?

Жена  Уже 12 часов. Долго вы сегодня, однако, спали…

Акутагава  Уже так поздно? (Взглядывая на часы) Да, действительно. Пожалуй, много работаю по ночам, оттого и не высыпаюсь. Даже если изредка засыпаю, вижу все время сны, а от этого устаю еще больше, чем от работы.

Жена  А можно узнать, какие это сны?..

Акутагава  Всякие. По большей мере довльно странные. И чаще всего цветные.

Жена  Старые люди говорят, что сны посылаются человеку свыше богами…

Акутагава  Ерунда. Кто-то когда-то сказал, что сны, особенно цветные – признак душевного нездоровья… Может быть, и так. Мои же сны почти всегда цветные. Может, оттого, что я писатель, а может, оттого, что нездоров… не знаю… Во всяком случае я люблю свои сны…Я живу в них какой-то иной жизнью. Хотя они часто непонятны… Как, например, сегодня. Очень странный сон… и очень постыдный для меня. В нем я был самим собой… Как плохо мы порой знаем себя!.. (Задумывается) У меня даже появилась мысль написать новую новеллу на его сюжет. О, с каким удовольствием я бы сейчас сел за письменный стол! (Вздыхает) Однако пора собираться в училище. (Берет с подноса чашку с чаем и начинает быстро крупными глотками пить) Сны прекрасны, но жизнь груба и жестока. (С отчаянием) Забота о деньгах почти не оставляет мне времени на творчество!

Жена  Извините, но поскольку вы сами заговорили сейчас о деньгах, я хотела бы вам напомнить, что денег на хозяйство у меня по-прежнему нет… И вряд ли мы дотянем до получения вами очередного жалования…

Акутагава  (Резко оставляет чашку с недопитым чаем) А, черт! Деньги, деньги и деньги!.. Демон нашего века! «Золотой демон»! Жалованье у меня маленькое, поэтому мы должны быть предельно экономны. Мне, видно, придется отказаться от любимых сигар и перейти на дешевые папиросы… (Указывает на большую напольную вазу) А зачем ты купила этот вазон?..

Жена (робко) Но желтые нарциссы так хорошо в нем смотрятся.

Акутагава Может быть, но не следует сейчас делать бесполезных расходов. К тому же сегодня я должен отдать десять йен Авано-сан, которые давно занимал у него на книги. Мне уже неудобно откладывать уплату этого долга, тем более что он вчера напомнил о нем. Мне не хотелось бы ронять свое достоинство в глазах Авано-сан, как своего коллеги по работе.

Жена  Может, Авано-сан отсрочит уплату долга?..

Акутагава  Конечно, Авано-сан человек благородный и не напомнит мне больше о деньгах, но почему он должен иметь какое-то отношение к моей судьбе и моим бедам? У каждого свои проблемы. Я должен сберечь свое достоинство, как это делают обычные воспитанные люди. И другого способа, кроме как вернуть одолженные деньги, у меня нет, как нет и денег. Но я обязан это сделать! Во что бы то ни стало!.. Если бы удалось добыть хоть небольшую сумму. Какую радость принес бы мне сейчас самый маленький аванс!

               У входной двери слышится звук колокольчика.

               Жена выходит и быстро возвращается с письмом.

Акутагава  Кто там?

Жена  Рассыльный принес письмо из какого-то журнала. (Подает Акутагаве письмо).

Акутагава (Вскрывает письмо и прочитывает его. Жене) Это письмо из журнала в Хонго с предложением сотрудничать…

Жена  Может быть, можно взять аванс там?..

Акутагава  Ни в коем случае. Я презираю этот журнал. Продать ему свои произведения – это почти то же, что отдать собственную дочь в проститутки! А вчера мне позвонил сам Нома Сэйдзи.

Жена  Кто это?

Акутагава Владелец крупнейшего издательского концерна «Коданся». Журнальный король Японии.

Жена  И что он вам сказал?

Акутагава Он предложил мне написать для одного из своих журналов роман о любви.

Жена  И что же вы ответили ему?..

Акутагава  Вначале я хотел послать категорический отказ.

Жена (робко)  Почему?

Акутагава  Прежде всего потому, что я не умею писать по заказу. Я всегда писал по свободному влечению сердца и вдохновению художника. Этому же учил меня и сэнсэй. Он предостерегал меня от всех искушений и соблазнов, которым может быть подвергнут художник, и против самого страшного из них…

Жена  Какого?

Акутагава  Денег! Сэнсэй сказал мне, что искусство и золото несовместимы и что искусство погибает тотчас же от одного лишь соприкосновения с золотом. И предупредил, что если я соглашусь обменять свой талант на деньги, то навсегда потеряю его. Искусство жестоко мстит его продавшим. И я дал ему слово избегать этого, чего бы мне это ни стоило. Но весь вчерашний вечер и почти всю ночь до того, как ненадолго уснуть, я неотступно и с горечью думал лишь о том, что у нас совершенно нет денег. Кроме того, я испытывал и огромную нравственную муку из-за необходимости срочно вернуть долг… И меня вдруг стали одолевать сомнения…

Жена  В чем?..

Акутагава В том, стоит ли отказываться от такого выгодного предложения в столь неблагоприятной для нас ситуации… В самом деле, подумал я, во имя чего я так стремлюсь сохранить свою творческую независимость? Ведь от того, что я напишу роман, таланта у меня не убавится. Тем более, что это в первый и последний раз. Вот к чему привело меня мое отчаянное безденежье. И сегодня утром, когда я проснулся, я тотчас же вспомнил о долге перед Авано-сан и решил согласиться на это предложение. Но я вспомнил также и свой сон, а вместе с ним и о другом моем долге…

Жена  О каком?..

Акутагава О долге писателя и художника, ученика великого Нацумэ! Я разгадал предостерегающий смысл этого сна и вернулся к себе. Теперь мне ужасно стыдно за мою вчерашнюю слабость… Ибо кроме достоинства воспитанного человека, взявшего в долг, я должен сохранить и достоинство художника. И вместе с тем я твердо решил вернуть Авано-сан этот долг! Но теперь, когда у меня не осталось никакой надежды на аванс, ясно, что денег я не достану.

Жена Если так складываются обстоятельства, то придется, видно, что-то продать.

Акутагава Да, видимо, так, но что?.. (Показывает на вазон) Это?.. Кому он нужен? Да и что за него дадут?.. (Оглядывает комнату, задерживает взгляд на единственной картине) Да, у нас ведь есть картина… Жалко расставаться с нею, но что поделаешь. Дождемся лучших времен… (Начинает снимать картину со стены) До занятий я успею снести ее в художественный салон. Там часто бывает мой друг-художник Оана Рюити. Возможно, он возьмется продать ее. Самому мне делать это мучительно стыдно и больно… (С отчаянием) Когда же я, наконец, смогу вырваться из этой унизительной бедности?! (Упаковывает картину в бумагу и выходит).

                               З а т е м н е н и е

               Сцена из реальности. «Выбор».

Столовая в доме Акутагавы. Акутагава и Цунэто Кё за ужином. Жена Акутагавы обслуживает их.

Акутагава (в хорошем расположении духа) Представьте себе, Рюити страшно удивился, когда я заявил ему, что продаю картну из-за бедности. Он думал, что я получаю бешеные гонорары. А когда я сказал ему, что на прошлой неделе мне пришлось даже расстаться со своим единственным атласным цилиндром, он подумал, что это шутка. Но, узнав истинное положение вещей, помог мне продать картину. В общем-то он хотел избежать этого и дать мне взаймы, но у него тоже неважно с деньгами…

Цунэто Кё Увы! Такова участь всех талантливых и честных художников.

Акутагава И все же я завидую художникам. Они по крайней мере избавлены от гонений, а это уже само по себе – счастье.

Цунэто Кё Это верно, но ведь и тебе, насколько я понимаю, не приходится опасаться за свои произведения.

Акутагава (погрустнев) Еще как приходится! Произвол цензоров подчас переходит все границы.

Цунэто Кё  Пройдет пятьдесят, ну сто лет – и цензоров не будет, а твои произведения останутся.

Акутагава Не знаю, как мои произведения, а вот цензоры, мне думается, не переведутся.

Цунэто Кё Что-то, я смотрю, ты в последнее время настроен на грустный лад. У тея уже вышел сборник, а радости нет…

Акутагава Еще вчера я внимательно прочел несколько страниц, написанных мною накануне, и остался разочарован. Мне подумалось даже, что я слишком самонадеян в своих надеждах создать что-то значительное. При этой мысли меня охватила безысходная тоска… Да, я всегда помню, сколь скромно мое дарование по сравнению с могучими талантами. Но когда многие современные писатели разменивают себя на мелочи, я отношусь к ним свысока, чувствуя свое превосходство. Нелегко вчера мне было признать, что в конечном счете я ничем не лучше, что я оказался в плену постыдного самомнения, свойственного лишь ограниченным людям.

Цунэто Кё  Да откуда у тебя такие мысли?..

Акутагава Я увидел сегодня в салоне у Рюити картину, написанную на шелковой ширме. Называется она «Муки ада». По преданию она принадлежит кисти великого художника 16 века Ёсихидэ, который жил при дворе князя Хорикава. Вот это подлинный шедевр. И создал его истинный гений, заплатив за это жизнью. Вот истинное величие искусства!

Цунэто Кё Неужели и ты мог бы прнести в жертву искусству целую жизнь?

Акутагава (после краткого раздумья) Может быть… Человеческая жизнь не стоит и одного шедевра.

Цунэто Кё Ты, конечно, имеешь ввиду чужие жизни? Жизни обыкновенных людей?

Акутагава  Отчего же?.. Жизнь любого художника.

Цунэто Кё  И свою тоже?..

Акутагава И свою. И свою более, чем чью-либо другую. И я готов доказать это на деле, если будет нужно.

Цунэто Кё А когда это будет касаться родных и близких тебе людей?..

Акутагава  Я не знаю. Жизнь не ставила меня еще перед столь жестоким выбором.

Цунэто Кё А если когда-нибудь поставит?.. Что тогда? Что выберешь ты?

Акутагава (после долгого и напряженного раздумья) Искусство!..

                                              З а т е м н е н и е

 

                                   Сон третий. «Муки ада».

Ночь. Кабинет-спальня в доме Акутагавы. Видно, как Акутагава спит. Постепенно комната погружается в темноту и, когда снова освещается, перед нами интерьер мастерской придворного художника Ёсихидэ в княжеском дворце. Акутагава в образе Ёсихидэ в костюме 16 века угрюмо-сосредоточенно работает над огромным шелковым полотном, натянутым на раму. Видно, что работа дается ему с трудом, он то энергично и вдохновенно наносит крупные мазки, то яростно их смывает, пишет все заново и т.п.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) А, черт! Ничего, ну ничего не выходит! (Задумчиво смотрит в пространство).

В мастерскую входит дочь Ёсихидэ, молодая, изящная, красивая девушка в нарядном кимоно. Она подходит к Акутагаве-Ёсихидэ и осторожно целует его. Лицо Акутагавы-Ёсихидэ светлеет. Он заметно оживляется.

Акутагава (в образе Ёсихидэ. Ласково дочери) Ну, как твои дела? Ты здорова? (Целует ее в лоб).

Дочь (почтительно)  Да, отец.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Слава Богу! С тех пор, как его светлость князь Хорикава взял тебя к себе во дворец и возвел в ранг камеристки при дворе, я заметил, что ты стала бледной и невеселой. В чем дело? Тебе плохо при дворе князя? Тебя кто-нибдь обижает?

Дочь Нет, отец, там очень весело. И меня все любят. Я просто немного устала.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Скажи, пожалуйста, за что вдруг такая милость со стороны князя? Наверное, он неравнодушен к тебе?

Дочь (испуганно) О, отец, нет, что вы! Он просто хвалит меня за послушание и прилежность.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Все равно я очень недоволен тем, что ты находишься при дворе. Уже сколько раз я просил его светлость отпустить тебя домой, а он никак не идет мне навстречу…

Дочь Отец, его светлость князь Хорикава очень добр ко мне! И мне при дворе веселее. Ведь с тех пор, как не стало матушки… а последнее время вы постоянно находитесь в своей мастерской, а мне одной в доме скучно.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Не обижайся на меня, ты ведь знаешь, что искусство и работа для меня – всё, вся моя жизнь! Когда я пишу свои картины, мне кажется, я начинаю жить заново. Да и что может быть выше искусства! Ты – единственное, что связывает меня с жизнью… (Участливо) А от чего ты устала?

Дочь  Как? Вы разве забыли, отец? Завтра у меня день рождения, и князь Хорикава и наши придворные дамы задумали устроить по этому случаю небольшой праздник, вот я и помогаю им готовиться.

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  Как? Завтра? (Рассеянно) Да-да. А я с этой работой чуть было не забыл. Хорошо, что напомнила. И о подарке я позабочусь, а как же! Все-таки ты стала совсем взрослой. Шестнадцать лет!.. Ну, иди к себе. А я должен еще поработать. Его светлость велел мне передать, что к празднику богини Каннон-сама картина должна быть закончена. (Замечает входящего в мастерскую князя Хорикава) Господи! Да вот и он сам. Иди же скорее отсюда.

               Дочь выходит из мастерской.

Князь Хорикава (входя) Успехов тебе, достославный Ёсихидэ! (Акутагава в образе Ёсихидэ замирает в почтительном поклоне. Князь кивает в сторону вышедшей дочери Ёсихидэ) Ну, что, рад дочери? Я сегодня позволил ей навестить тебя в честь ее завтрашнего дня рождения. А завтра мы ждем тебя ко мне во дворец вместе с нами отпраздновать его. Твою дочь все очень любят. Да и как, скажи, иначе? Она очень милая, добрая и ко всем внимательная девушка и… хорошая дочь. Она очень скучает по тебе, но, сказать по правде, я не понимаю, как можно скучать о таком угрюмом затворнике, как ты. У меня ей веселее.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Ваша светлость! Вы обещали мне в случае, если я и на этот раз угожу вам своей новой картиной и успею сделать ее в срок, – дать мне в награду всё, что я ни пожелаю.

Князь Хорикава Да, а что. Ты уже выбрал что-то заранее?

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Да, в случае если вы будете мною довольны, отпустите, пожалуйста, назад из дворца мою дочь!

Князь Хорикава  Да ты опять о том же. Больно ты дерзок. Сколько раз я говорил тебе, что не сделаю этого, сколько бы ты ни просил. Ей во дворце куда привольнее и веселее, чем у тебя дома. Все знают о твоей безумной любви к дочери, но она слишком, слишком чрезмерна. Ты укрываешь ее от посторонних глаз, а между тем, ей нужно бывать на людях. Она уже почти невеста. И я надеюсь найти ей при дворе достойную партию.

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Нет! Нет! Я не хочу ее замужества! Да и к чему ей спешить? Я знаю о вашем великодушном сердце и смею надеяться, что вы пойдете мне навстречу. Моя дочь – это самое дорогое, что есть у меня. Кроме… кроме моего искусства!

Князь Хорикава  Знаю, знаю. Да, кстати, я пришел взглянуть, как продвигается у тебя работа с моим новым заказом… Уже прошло полгода как я заказал тебе эти ширмы с изображением мук ада, и срок исполнения моего заказа уже скоро истекает.

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  И все эти полгода я работал как обержимый, забыв о сне и еде, поверьте мне. С великим усердием днем и ночью держал я кисть и, как мне кажется, добился успеха. Большая часть моей работы уже сделана. Вот, взгляните, пожалуйста! Среди моих грешников, попавших в этот ад, я позволил себе изобразить людей всякого звания: от высшей знати до последнего нищего. И адских пыток здесь не перечесть.

Князь Хорикава (пристально вглядывается в полотно) О! Прекрасно! На этот раз ты и впрямь превзошел самого себя! Прекрасно! Я доволен. А из грешников, которых пытают слуги дьявола, мне особенно нравятся вот эти двое: связанный цепями юноша и юноша, терзаемый хищными птицами. (Вглядывается в картину пристальнее) Постой-ка, да ведь они похожи на двух моих слуг… тех самых, которых ты взял у меня в услужение себе…

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Да, ваша светлость, вы правы. Этих слуг я использовал вместо натуры.

Князь Хорикава (сердито) Неужели ты хочешь сказать, что эти двое терпели здесь все эти муки, которые ты изобразил?.. Говори же! Иначе я прикажу допросить их!

Акутагава (в образе Ёсихидэ, смело) Да, они терпели в моей мастерской все муки, что я изобразил. Одного я сам связал цепями и рисовал, забыв обо всем на свете, до тех пор, пока он чуть не умер от застоя крови, а на другого натравил своего филина и также рисовал его лицо в то время, как он отбивался от птицы…

Князь Хорикава (разгневанно) Да как ты смел мучить живых людей? По какому праву?!

Акутагава (в образе Ёсихидэ) По высокому праву служения искусству! А теперь выслушайте меня и не гневайтесь. Я не могу рисовать то, чего ни разу не видел своими глазами. А если и нарисую, то всегда недоволен. Выходит, значит, это все равно что не могу.

Князь Хорикава (изумленно) Не можешь?! Что такое?! Что я слышу? Ты – первый художник в стране – не можешь чего-то нарисовать, не видя этого?! Разве может быть на свете такая вещь, которую не можешь нарисовать даже ты?!

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Да, не могу. У искусства свои законы.

Князь Хорикава  Но как же ты нарисовал других мучеников?

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Я видел в тюрьме вашей светлости муки преступников, которых предавали пыткам, и изобразил их страдания на этом полотне.

Князь Хорикава (насмешливо)  Ну, а где же ты мог видеть адских слуг?..

Акутагава (в образе Ёсихидэ, ехидно усмехается)  Адские слуги не раз являлись ко мне и во сне, и наяву. Ко мне приходят и черти с бычьими мордами и с конскими головами. Или с тремя лицами и шестью руками. Бесшумно хлопая в ладоши, не говоря ни о чем, они каждую ночь приходят ко мне и в моих снах истязают меня.

Князь Хорикава  Ты хочешь сказать, что предан дьяволу?

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  Нет, я предан искусству. Может быть, чересчур предан. От этого они и приходят ко мне…

Князь Хорикава Ну, а значит, чтобы изобразить сам ад, тебе нужно его видеть?..

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  Ваша светлость изволит говорить правду, ибо огню, который я изобразил на своей картине, не хватает ярости, чтобы он мог быть поистине пламенем ада.

Князь Хорикава  Пожар я могу устроить. Это единственное, что тебе не удается нарисовать так, как ты хочешь?

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  Нет, это не всё.

Князь Хорикава Да разве есть еще что-нибудь, что бы ты не хотел и не мог нарисовать здесь?..

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Да, есть. И я, видимо, никогда этого уже не нарисую, потому что такое увидеть невозможно! Поэтому я не считаю свою картину прекрасной.

Князь Хорикава Что же это? Говори! А возможно это или нет – решать мне! (Акутагава в образе Ёсихидэ молчит). Ну, говори же, что это за вещь! Говори, раз начал!..

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Я хочу в самой середине ширмы нарисовать, как сверху падает карета, а в карете, разметав охваченные пламенем волосы, извивается в муках изящная придворная дама. Задыхаясь от дыма, искривив брови, она запрокинула лицо вверх. Рука срывает бамбуковую занавеску, чтобы избавиться от сыплющихся с нее дождем огненных искр. Над нею, щелкая клювами, кружат и вьются десять-двенадцать диковинных птиц… Вот эту даму в горящей карете мне и не удается никак нарисовать.

Князь Хорикава  Ну, и что же?

Акутагава (в образе Ёсихидэ, лихорадочно повторяет) Ее-то мне и не удается никак нарисовать. (Повторяет еще раз и еще, более резко) Прошу вашу светлость – сожгите у меня на глазах карету. И… и… если можно…

Князь Хорикава  Ну, продолжай, не бойся.

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  И кроме того, если можно…

Князь Хорикава  Сжечь в карете придворную даму… Не так ли? Ты ведь этого хочешь?..

Акутагава (в образе Ёсихидэ)  Да, ваша светлость. (Едва слышно) Пожалуйста.

Князь Хорикава (грозно)  Но ты представляешь себе весь ужас задуманного тобой?! Я простил тебе сегодня моих слуг, которых ты чуть ли не до смерти замучил, а ты требуешь от меня жертвы еще более страшной?! Сжечь живьем молодую женщину. Заживо?! Да понимаешь ли ты, что это такое?! Да неужели это твое искусство выше и дороже человеческой жизни?!

Акутагава (в образе Ёсихидэ) Да, ваша светлость! Да! Вы знаете, что вся моя жизнь прошла в этой мастерской. Долгими бессонными ночами работая над своими картинами, я много раз задавал себе этот вопрос: что выше и дороже – искусство или жизнь? И недавно окончательно решил его для себя! Искусство выше жизни! Выше тысячи человеческих жизней, включая мою собственную, и выше жизни вообще! Оно выше земли, выше звезд, выше смерти и, быть может, выше самих богов, да простит мне ваша светлость эту великую дерзость! (Склоняется к стопам князя) И только поэтому я прошу вас о такой страшной милости. Не для себя, но только во имя искусства, во имя рождения подлинного шедевра!.. Шедевра, который останется для многих будущих поколений, людей, которые будут после нас!!!

Князь Хорикава (пристально, задумчиво и сурово глядит то на полотно, то на Ёсихидэ)  Встань, Ёсихидэ. Встань! (Акутагава в образе Ёсихидэ поднимается с пола. Князь, внезапно рассмеясь) Ну, что же, быть по-твоему! Я сожгу карету! И прикажу посадить туда изящную женщину – одну из моих придворных дам. И она погибнет в карете мучительной смертью, терзаемая пламенем и черным дымом. Ты действительно великий художник, Ёсихидэ, если замыслил нарисовать такое! Хвала тебе! О, хвалю! Я сделаю все, как ты хочешь! Твори свой шедевр!

Акутагава (в образе Ёсихидэ, снова падает на колени и шепчет) Благодарю вас, ваша светлость! Это великое счастье!

 

                               З а т е м н е н и е

Тотчас же слабо высвечивается небольшое пространство вблизи княжеского дворца, заполненное придворными во главе с князем Хорикава. На просцениуме видна красивая карета с золотыми гербами и занавесками. Появляется Акутагава в образе Ёсихидэ.

Князь Хорикава  Ёсихидэ! Сегодня я, как и обещал тебе, сожгу карету! (Акутагава в образе Ёсихидэ, молчит) И сегодня я, как ты просил, покажу тебе воочию огненный ад. Взгляни на карету! Внутри сидит связанная преступница. И, значит, когда карету зажгут, она будет погибать в жестоких мучениях. Для твоей картины это неповторимая натура! Не упусти же ничего  из того, что сейчас увидишь! Такого зрелища ты не увидишь до скончания века! И я тоже на него погляжу вместе с тобой. (Слугам) Ну-ка поднимите занавески и покажите Ёсихидэ, кто сидит внутри!

Один из слуг с высоко поднятым факелом подходит к карете и откидывает занавеску. Среди придворных возгласы: «Это дочь художника!» «Это дочь Ёсихидэ!» «Она скована цепями!» «Ей заткнули рот!» «Бедная девушка!»

Акутагава в образе Ёсихидэ устремляется к карете. Двое вооруженных слуг преграждают ему путь. Между ним и слугами завязывается борьба.

Князь Хорикава (слугам, громко) Зажечь карету! (Слуги бросают факелы в карету. Она вмиг начинает пылать ярким пламенем, и сквозь оконца видно, как в ней бьется дочь Ёсихидэ. Акутагаву-Ёсихидэ отпускают, и он бежит к карете, но, пораженный увиденным зрелищем, внезапно замирает на месте и, скрестив руки на груди, зачарованно смотрит на пожар. Лицо его исполнено самозабвенного восторга, вдохновенного сияния, восхищения. Князь кричит) Смотри же, Ёсихидэ! Смотри хорошо! Вглядись, как пылает белоснежная кожа твоей дочери! Какие искры летят с ее черных волос! Ты хотел ведь этого! Смотри же! Запомни же всё и нарисуй свой шедевр!

Поза и лицо Акутагавы в образе Ёсихидэ исполнены трагического и нечеловеческого величия.

Князь Хорикава едва владеет собой. Его с двух сторон поддерживают слуги. Видно, что ему очень плохо. Среди придворных – напряженное молчание и оцепенение, вызванное ужасной сценой. Акутагава в образе Ёсихидэ по-прежнему полностью поглощен увиденным. Постепенно пожар стихает. Виден лишь обгорелый остов кареты.

Князь Хорикава (приходит в себя, мрачно и торжественно) Ты сам этого хотел, злобный Ёсихидэ! Ради своей картины, ради мертвого искусства ты захотел убить живое существо – человека! А я хотел проучить тебя! Иди же и дописывай свою картину! Или ты уже передумал ее продолжать?!

 

Акутагава с трудом приходит в себя…

 

                                              Затемнение

 

 

                               Глава 2. «ЗИМА».

                   Фантазия «Видение Басё»

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава сидит в кресле напротив сёдзи, сквозь которые в свете раннего хмурого морозного утра виден заснеженный сад, и читает. Внезапно через остающиеся недвижимыми сёдзи появляется старик в причудливой и бедной одежде странника, с посохом в руках. Он подходит к Акутагаве и молча пристально смотрит на него…

Акутагава (вздрагивает)  Что вам угодно?..

Басё  Я пришел погулять в твой сад. Он очень красивый, хотя и гол сейчас.

Акутагава Да там вообще трудно что-либо увидеть. Я с трудом обнаружил свою лилию под огромным сугробом. Она чудом уцелела. Я укутал ее как мог. Не знаю, выживет ли она и расцветет ли вновь… Как уныло выглядит мой сад! И пасмурное небо, и снег, и замерзшая вода в пруду, и заиндевелые деревья всегда нагоняют на меня глубокую тоску. Но сегодня я понял, что природа в сущности равнодушна к человеческим бедам и страданиям…

Басё  А меня она всегда утешала… Я тоже очень любил природу и всю жизнь описывал ее красоту. Ноя никогда не имел ни собственного сада, ни собственного дома… Тебе повезло больше.

Акутагава  А кто вы?

Басё (тихо)     Первый снег в саду!

                               Он едва-едва нарцисса

                               Листики пригнул…

   Это моё. Теперь узнаёте?..

                Акутагава  Да, узнаю. Вы… неужели вы, Басё?!.

                Басё  Да… Мацуо Басё. Тот самый, о жизни которого ты написал.

Акутагава  Но… как… как вы здесь?

Басё  Как и при жизни, я продолжаю странствовать по свету…

Акутагава  Но ведь вас давно нет… Вы умерли…

Басё Поэты бессмертны. Хотя поэзия, в сущности, пустое времяпрепровождение. И вместе с тем оно самое трудное занятие, какое только может выбрать себе человек… Я всю свою жизнь писал стихи… Я это знаю…

Акутагава  А я не знаю человека, который бы относился к этому пустому времяпрепровождению с такой серьезностью как вы…

Басё Спасибо. Мне ничего другого уже не оставалось. Но ведь и ты тоже…

Акутагава Да. Потому что и мне тоже ничего другого уже не остается. Я тоже выбрал искусство и сделал его единственным смыслом всей своей жизни…

Басё (вскрикивает громко)  Несчастный!.. Такой же несчастный, как я!.. Берегись! О, горе тебе! Тебя ждет страшная судьба! (Быстро уходит, стуча посохом по замерзшему мосту, потом по ледяному покрову пруда, все время повторяя) Несчастный! Такой же несчастный как я! (Так же исчезает через сёдзи, и сквозь них видно, как он переходит пруд и скрывается среди деревьев).

Акутагава (приходит в себя, тихо)

                               Десятой годовщины день,

                               А будто бы вчера Басё не стало…

                               Плакучей ивы тень…

Появляется Цунэто Кё.

Цунэто Кё (Акутагаве)  Доброе утро, Рюноскэ.

Акутагава  Доброе утро.

Цунэто Кё (вглядываясь в Акутагаву)  Ты чем-то расстроен?..

Акутагава Многим. Но главным образом тем, что я лишен свободного досуга, а значит, и возможности писать.

Цунэто Кё  Но насколько я слышал, ты оставил преподавание…

Акутагава  Да, и императорский флот можно с этим поздравить. Но времени на творчество у меня по-прежнему нет.

Цунэто Кё  Почему?

Акутагава Я подписал контракт с одной из газет и стал их постоянным корреспондентом. Контракт был подписан на довольно приличную сумму. Именно это и дало возможность уйти из училища. Я думал, что смогу наконец-то посвятить себя творчеству. Но этот договор налагает на меня тяжелые обязательства. Я превратился в настоящего литературного поденщика. На творчество, как и раньше, остаются считанные часы.

Цунэто Кё  Ну, так расторгни контракт…

Акутагава  Я взял уже под него довольно крупную сумму, вернуть которую почти не в состоянии. К тому же существуют определенные обязательства перед газетой. Я должен работать как проклятый. Но из нужды выбиться до сих пор не могу. Семья растет, жить становится все труднее. Я получаю всего 90 йен за страницу.А в мелких журналах вообще платят мало.

Цунэто Кё  Я слыхал, что твой сын едва выжил?..

Акутагава  Да. Знаешь, в день его рождения я думал: зачем судьба дала ему в отцы такого человека как я – никчемного, непрактичного, неуживчивого, не умеющего ничего, кроме как писать? (Горестно вздыхает) А когда он был между жизнью и смертью, я так привязался к нему, что едва не лишился ума от горя. Да и сейчас я не представляю себе жизни без него…

Цунэто Кё  А как же твоя теория?..

Акутагава И в то же время я готов повторять снова и снова, что искусство и только искусство – единственная цель в жизни художника. Во всяком случае – моей. И Ёсихидэ прав! Трижды прав! Только за радость приобщения к искусству приходится платить огромную цену. И тогда эта радость оборачивается проклятьем…

Музыка. Входит Жена Акутагавы.

Жена (Акутагаве)  Наш Докаси умер.

Акутагава (С отчаянием)  Какое горе! Умер Учитель! Я должен успеть на вечерний поезд.

 

                                              З а т е м н е н и е

 

                                              = Конец 1 акта =

 

                                 Сон третий. «Мера Зоила».

 

Ночь. Кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава сидит в кресле и читает. Видно, как он засыпает с книгой в руках. Кресло, в котором сидит Акутагава, приобретает вид тростникового шезлонга, а из темноты комнаты высвечиваются атрибуты пароходного салона. Рядом с креслом Акутагавы светом обозначается другой тростниковый шезлонг, в котором сидит длинноволосый, седобородый старик в костюме 18 столетия, внешне напоминающий персонаж с картины Хогарта (серебряная треуголка расщитый камзол и т.д.). Он читает газету. Спустя некоторое время откладывает ее и громко зевает.

Старик  Скучно. Ох, скучно. (Акутагава «вступает в действие», открывает глаза и удивленно смотрит на старика) Не правда ли, скучно? Пока доедешь – умрешь от скуки… (Встает, подходит к буфету, достает оттуда бутылочку сакэ и две чашки) Не выпьете ли со мною?

Акутагава Нет, благодарю. Скажите, кто вы? И где мы находимся?

Старик Обо мне вы узнаете потом. А находимся мы с вами на пароходе одной английской компании. И плывем в страну Зоилию. Это исстари знаменитая страна. Ее в свое время посещал даже Гомер. А недавно тамошними профессорами изобретен измеритель ценности. Это новейшее чудо света. О нем уже знают во всем мире. Он называется «Мера Зоила».

Акутагава  Впервые слышу об этом. Что это такое?

Старик Этот измеритель применяется для измерения ценности произведений искусства.

Акутагава  Какой ценности?..

Старик  Главным образом, художественной. Он имеет вид обыкновенных весов. На его чашу кладут книги, рукописи, картины или ноты. Он и показывает их истинную ценность.

Акутагава  Удобная вещь, однако.

Старик  Очень удобная. Этот аппарат жители Зоилии установили даже на таможнях.

Акутагава  А это еще для чего?

Старик Потому, что теперь все рукописи, картины и ноты, которые ввозят в Зоилию из-за границы, проверяются на этом измерителе. И вещи, лишенные ценности, ввозить не разрешается. Недавно проверяли произведения искусства, привезенные из разных стран света.

Акутагава  И каков результат для японских произведений?

Старик Неважный! А ведь, на мой взгляд, у вас в Японии писатели, художники и музыканты как будто сносные… Да вы сами послушайте, что об этом пишут в «Вестнике Зоилии». (Вновь берет в руки газету и пробегает ее глазами) Вот, здесь приведена ценность рассказов японских писателей за прошлый месяц.

Акутагава (с интересом) Это интересно. Фамилия покойного Нацумэ Сосэки есть?

Старик (смотрит в газету) Есть. И вот здесь написано, что его книги никуда не годятся.

Акутагава  Но Нацумэ Сосэки – великий писатель! Это не только мое мнение. К тому же он был моим Учителем в литературе… Скажите, а что пишут о Кикути Кане?

Старик (снова смотрит в газету) Его очень хвалят за занимательность сюжета и красочность изложения. Его любовные романы выше всякой похвалы, ибо стрелка на измерителе показывает наивысшую ценность.

Акутагава Ну да, публика всегда с наслаждением читает низкопробные романы, в которых описана жизнь богачей и аристократов. Читателей, способных понять литературу по-настоящему, удивительно мало.

Старик Простите, весьма сожалею, но и ваши новеллы здесь тоже упомянуты.

Акутагава  И что же пишут?..

Старик  Почти то же самое, что и о Нацумэ. Что в них нет ничего, кроме общих мест… По их мнению, в своих новеллах вы утверждаете лишь одну мысль, что мир прогнил и катится к гибели. Стрелка измерителя показала самую низкую ценность произведений Нацумэ и ваших… Да вы не огорчайтесь. На этом измерителе всем приходится туго. Придется вам засесть за работу и начать писать вещи, представляющие настоящую ценность.

Акутагава  Значит, вещи, созданные художниками Зоилии, тоже проверяются на измерителе?

Старик  Это запрещено законом Зоилии.

Акутагава  Почему?

Старик  Пришлось запретить потому, что когда их произведения попали на измеритель, стрелка показала полную  бесценность. И они должны были или отрицать правильность измерителя, или – ценность своих произведений. Ни то, ни другое им не улыбалось. (Смотрит в подзорную трубу) Вот мы и прибыли. А теперь позвольте мне представиться и откланяться. (Подает Акутагаве визитку) Вот вам моя визитная карточка. Успехов в творчестве. (Злорадно смеется).

Акутагава (берет карточку из рук старика и громко читает) Лемюэль Гулливер. (Изумленно) Но позвольте, как же это? Ведь вас никогда  не было и нет, ведь вы… только литературный герой… Я прочел о вас как раз накануне…

Раздается страшный треск, мебель с грохотом опрокидывается, из буфета сыплется посуда.

Акутагава (кричит)  Что это?!

Старик  Кораблекрушение! Кораблекрушение! Мы сели на мель!

Внезапно все атрибуты пароходного салона пропадают, Гулливер исчезает тоже, Акутагава «выходит из действия» и просыпается.

 

                               Пробуждение. «Предчувствие».

В кабинет-спальню вбегает Жена Акутагавы.

Жена (испуганно Акутагаве) Вы тоже проснулись?.. Что это было сейчас?.. Почти все вещи в доме перевернуты…

Акутагава (недоуменно смотрит на жену, с трудом приходя в себя от только что увиденного во сне) Наверно, это подземный толчок – вестник скорого землетрясения… А я-то думал, что мне это приснилось…

Жена  Что приснилось?

Акутагава  Кораблекрушение…

Жена  Хоть бы миновало нас это несчастье… А к вам там пришли из газеты, за рукописью. Говорят, что вы обещали сегодня ее передать.

Акутагава  За рукописью? За какой?

Жена  За очерком.

Акутагава Ах, да, за очерком. Вспомнил. Он готов. Скажи, что я сам принесу его сегодня в редакцию. (Жена выходит. Акутагава себе самому) Похоже, что сегодня стрелка измерителя Зоила остановится на самой низкой шкале.

 

                                     З а т е м н е н и е

 

                    Сцена из реальности. «Оценка».

Столовая в доме Акутагавы. Жена Акутагавы, сидя на дзабутоне, что-то шьет. Резко раздвинув сёдзи, в дом стремительно входит Акутагава. Он возбужден и расстроен.

Акутагава (жене резко)  Дай мне скорее чаю. Я продрог. (Развязывает фуросики и вынимает оттуда рукопись. Бросает ее на татами.

Жена  Что это?

Акутагава  Моя статья о Китае. Редактор попросил переделать ее. Написать только об экзотических достопримечательностях Китая, не касаясь никаких социальных и политических тем, словно их не существует. По сути он предложил мне надеть маску этакого рядового туриста, которого интересует только китайская природа, искусство и не более того. Ведь маска – опасная вещь.

Жена  И что вы?..

Акутагава  Я предпочитаю маску Хеттоко. Маску шута. Ведь для того, чтобы говорить правду, она испокон веку была самой удобной. (Резко встает) Я не буду пить чай. И ужинать – тоже. Пойду к себе и постараюсь сегодня пораньше уснуть, если получится… (Уходит).

 

                                              З а т е м н е н и е

 

                     Сон четвертый. «Маска Хёттоко».

Кабинет-спальня в доме Акутагавы. Акутагава спит. Постепенно комната приобретает вид празднично убранной улицы, запруженной толпой, к которой то и дело подходит полицейский с уговорами разойтись по домам.

Голоса из толпы:  - Не имеете права нас разгонять!

                                       - Сегодня сакураюми!

                                       - И мы пришли полюбоваться на ее цветы!

                                       - Мы ждем праздничного шествия!                    

 С другого конца улицы показывается группа нарядно одетых людей с идущим впереди небольшим оркестром. Слышится бодрый стук барабанов, звуки флейты и сямисэна…

Голоса из толпы:  - Смотрите, идут! Идут!

                         - Слышите! Это марш «Весна в вишневом цвету»!       Толпа разражается радостными возгласами. Слышится плач придавленного в сумятице ребенка. Шествие приближается к толпе. Акутагава «вступает в действие» и медленно поднимается. На нем шутовская маска хёттоко. Он останавливается поодаль и наблюдает картину праздника. Музыканты расступаются, группа нарядно одетых людей начинает исполнять священные танцы и увлекает в свой круг сопротивляющегося Акутагаву.

Женский голос в толпе пронзительно кричит: Эй, смотрите! Вон, вон тоже танцует!

Все следят за Акутагавой, который делает неуклюжие телодвижения и отчаянно жестикулирует в подражание священным танцам.

Голоса из толпы:  -    Вот это танец!

-          Отродясь такого не видел!

-          Потеха! Ой, смотрите, споткнется!

-          Кто это такой?

-          Да лучше б он без маски танцевал!

-          Все равно не умеет!

Толпа окружает Акутагаву, громко улюлюкает. Акутагава тщетно пытается прорвать кольцо, но люди вновь и вновь толкают его в круг танцующих, которые продолжают вовлекать его в свой танец. Акутагава продолжает танец, приобретающий характер стремительной и почти безумной пляски. Толпа беснуется еще больше. Движения Акутагавы становятся постепенно все более замедленными, и он, покачнувшись, вдруг падает.

Голоса из толпы: - Он упал!

-          Смотрите! Упал!

-  Притворяется! Он не хочет больше танцевать!

Музыканты в голос:   - Наверное, ему не нравится наша музыка!

Женский голос в толпе (испуганно): - А может, он умер?

           Голоса из толпы:  -    Да ну! Поднять его!

-          Заставить танцевать!

-          Пусть продолжает!

-          Пусть повеселит нас еще!

Несколько человек поднимают Акутагаву, но он вновь падает.

Женский голос:  - Да говорюже вам, он умер!

Некто из толпы (срывает маску с лица Акутагавы, испуганно):

- И взаправду умер!                        

Все мгновенно умолкают. Один из танцоров (вглядывается в лицо Акутагавы):          - Я его знаю! Это писатель Акутагава Рюноскэ! Знаменитый Акутагава! (Акутагаве) Акутагава-сан! Ну что за шутки вы себе позволяете? Стыдно.

Голоса из толпы: - Наверно, набрался по случаю праздника!

-          Не надо было так напиваться!

Другой из танцующих (вглядывается в лицо Акутагавы.Торжественно):

                                       -  Он мертв!

Толпа и танцующие мгновенно пропадают. Вновь высвечивается кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава спит.

 

                                              З а т е м н е н и е

 

                                    Пробуждение. «Холод».

 

Утро. Столовая в доме Акутагавы. Акутагава в домашнем кимоно сидит у хибати и греет над нею руки. Видно, что он мерзнет. Жена хлопочет по хозяйству.

Акутагава (Жене)  Снег всё еще идет?..

Жена (выглядывает в окно)  Да, идет.

Акутагава (зябко поеживаясь)  Холодно, однако… Не подложить ли еще угля?..

Жена  Угля в доме больше нет. И не на что пока купить. Уголь с наступлением холодов вздорожал, а угольщик не дает больше в долг. Лавочник тоже отказал нам в кредите.

Акутагава  Потерпи немного. Скоро должен выйти новый сборник моих новелл. Я получу гонорар. Хотя и его вряд ли хватит надолго… Видимо, мне уже никогда не вырваться из этой мучительной бедности. Конечно, деньги не самое важное. Но иногда хочется позволить себе немного больше самого необходимого. Например, угля… (Смотрит в хибати. Вполголоса самому себе) В такие морозные утра я почему-то всегда представляю себе холод внеземных мировых пространств и чувствую большую симпатию к огню…

Жена (продолжает заниматься своим делом. Рассеянно)  Что?.. (Акутагава грустно молчит)  Как вы сегодня спали?

Акутагава  Довольно плохо, но к утру уснул и опять видел сон… На этот раз я был в нем самим собой. Проснулся рано и сел за новый рассказ. (Подходит к заснеженным сёдзи и вглядывается в морозные узоры, нарисованные на них) Что это?.. Мороз обозначил на сёдзи очертания этого же сна, что я видел ночью… Те же лица людей, смеявшихся надо мною, и та же комическая маска, в которой я сегодня плясал во сне перед уличной толпой… Что же это?.. Галлюцинация?.. Или плод моего воображения?.. Или новое повторение сна?.. (Задумывается) Но в любом случае я действительно только шут на огромной ярмарке жизни. Жалкий шут, не более того…

 

                                              З а т е м н е н и е

 

                                    Сон шестой. «Убийство».

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава спит. Сквозь сёдзи видно, как за ним в саду занимается пожар. Акутагава «вступает в действие», встает и, раздвинув сёдзи, выбегает из дома. Внезапно пожар перекидывается на дом, и часть дома тотчас рушится. Акутагава возвращается и видит, как огромная деревянная балка, горящая ярким пламенем, придавила его жену…

Жена (кричит)  Помогите! Помогите! (Акутагава, обжигаясь о пламя, тщетно пытается сдвинуть балку с места. Пламя разгорается. Жена кричит с еще большим отчаянием) Я сгорю! Спасите меня, спасите!!! (Акутагава продолжает безуспешные попытки спасти жену. Жена кричит страшно) А-а-а! Я горю! Я горю! Убейте меня! Убейте! Я не могу больше терпеть!..

Акутагава берет в руки кирпич и бьет жену по голове до тех пор, пока она не умолкает…

 

                                              З а т е м н е н и е

 

                        Пробуждение. «Землетрясение».

 

Кабинет-спальня. Акутагава продолжает спать в той же позе. Внезапно просыпается, садится в постели, ошеломленно оглядывается. Почти бесшумно раздвинув фусума, входит Жена с чайным прибором на подносе.

Жена  Доброе утро. Вот ваш чай… (Акутагава так же ошеломленно смотрит на жену) Что с вами? Что-нибудь случилось?..

Акутагава (быстро встает с постели, подходит к жене и обнимает ее)  Ты жива?..

Жена  Да что же случилось?..

Акутагава  Ничего. Просто опять видел сон. Очень страшный сон. Страшнее не бывает. Сон, похожий на кошмар…

Жена  О чем?..

Акутагава  Этого нельзя даже произнести вслух.

Жена  Тогда и не нужно. Пейте ваш чай. (Ставит поднос на стол)

Акутагава Спасибо, что-то не хочется. Я все думаю о том, не бываем ли мы в снах самими собой. И если так, не происходит ли это с нами только в снах?.. Скажи, я, наверное, очень невнимателен к тебе?..

Жена  Нет, что вы, я всем довольна.

Акутагава  Нет, нет, я знаю, что я дурной муж. Но всё это из-за моей работы… Прости меня. Я так занят, что не замечаю уже, как день переходит в ночь, а ночь в день, как сон обращается в явь, а явь в сон… Если теперь со мною случается что-нибудь, мне кажется, что это уже было однажды в каком-то из снов… И наоборот, то, что происходит в жизни, я иногда принимаю за сон… И мне кажется, что жизнь – это лишь продолжение моих снов…

Внезапно слышится сильный подземный гул, сопровождаемый огромной силы толчком, вещи в комнате смещаются и падают. Где-то невдалеке слышится грохот, шум, крики, стоны людей, сквозь сёдзи видно: где-то занимается большой пожар.

Жена (испуганно кричит)  Что это??? Что это?!.

Акутагава (тоже кричит, стараясь перекричать шум за окном) Землетрясение!! (Подземный толчок повторяется. Жене) Надо спасать детей! Беги к ним. Уходите на улицу!

Жена  А ваше имущество?!

Акутагава (еще громче и требовательнее) Бери только детей и уходите немедленно из дома! Немедленно и как можно дальше! Не оставайтесь здесь! Не оставайтесь! Вещей не брать!

Жена (испуганно плачет)  Но как вы?..

Акутагава  (начинает собирать рукописи)  Не беспокойтесь обо мне! Уходите! Я должен взять свои бумаги! Я не могу их бросить здесь!

Слышен третий подземный толчок, и видно, как пожар за сёдзи набирает силу. Жена убегает…

 

                                              З а т е м н е н и е

 

               Сцена из реальности. «Уличный пейзаж».

 

Пустые, разрушенные и обгоревшие городские кварталы. Кое-где еще курятся пепелища… Акутагава медленно бредет по улице…

Акутагава (вполголоса самому себе)  Мертвый город… Какой мертвый город… Мертвый город Токио… Все выжжено, разрушено, пусто… И как кругом тихо… (Прислушивается к чему-то) Что это за звон?.. Где-то звенят колокольчики. Да… Колокольчики звенят. Что это?.. Где? Откуда этот чистый, мелодичный, грустный звон?.. Да…  Это звенят бубенчики на моих поккури. (Смотрит на свои поккури) Сегодня отчего-то я вспомнил свое детство и решил надеть поккури… В детстве они звенели очень весело. А сегодня звук этих бубенчиков напоминает мне погребальный звон… Но по ком звонят они?.. По тысячам несчастных, погребенных под эими каменными развалинами?.. А может быть, по мне, по моей мертвой душе, погребенной под тяжелыми сводами земного бытия, обрушившегося на меня… Как печально звенят мои поккури!.. О, как невыносимо печально звенят они!.. (Проходит дальше и останавливается у разбитой витрины большого магазина, заставленной манекенами в обгоревшей одежде. Разглядывает их) Странно, как могли уцелеть эти манекены?.. Люди погибли, а эти неживые полые существа совершенно целы… (Берет за руку один из мужских макененов и обращается к нему) Какая холодная рука и какой пустой взгляд у тебя… Впрочем, все вы тоже мертвы… И ты… Насколько же я сам сейчас похож уже на тебя? Молчишь?.. Не знаешь?.. А я знаю. Я – такой же мертвый и пустой, как ты… (Идет дальше. Поккури на гэта Акутагавы звенят так печально…)

 

                               З а т е м н е н и е

 

                               Глава 3. «ЛЕТО»

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Жаркий летний полдень. Акутагава работает за письменным столом. В проеме между раздвинутыми сёдзи виден сад, заросший буйной зеленью так, что производит впечатление совершенно запущенного. Входит Цунэто Кё.

Цунэто Кё (Акутагаве)  Здравствуй, Рюноскэ.

Акутагава  Здравствуй. Давно не был у нас…

Цунэто Кё Я надолго уезжал. Только что приехал и сразу к тебе… Думал, ты в саду, но не нашел тебя там…

Акутагава (оставляет работу и смотрит в сад. Печально) Там сейчас вообще ничего невозможно найти. Мой сад совсем заглох. Недавно я хотел вернуть ему прежний вид и долго работал. Так долго, что у меня стало мутиться в голове. Но зря усердствовал… Как далеки друг от друга человек и природа. Она не только равнодушна, но даже и жестока к человеку…

Цунэто Кё  А что стало с твоей лилией?..

Акутагава (горько)  Она погибла… Даже зимой я ее спас… Но сейчас проклятый бурьян и чертополох замучили. Вчера я не смог уже ее найти… (Грустно умолкает).

Цунэто Кё  Ну, рассказывай, как ты. Наслышан о твоих успехах…

Акутагава  О каких успехах ты говоришь? Да, с деньгами стало легче, но я разочарован. Ведь я по-прежнему литературный поденщик. Веду жизнь суетную, суматошную до головокружения. У меня едва хватает времени для настоящего свободного творчества. Едва выпадает минута, чтобы подумать о завтрашнем дне, а о вчерашнем я уже почти не вспоминаю… Забыл даже, где находится могила моего Учителя Нацумэ. Я искал ее вчера на кладбище целый день и не мог найти… Когда я смотрю на мой сад, я невольно чувствую, что в моей жизни чему-то приходит конец…

Цунэто Кё Ты просто устал. Тебе нужно отдохнуть,и все пройдет.

Акутагава Да, я устал. Устал от работы, забот о семье, болезней, а еще больше – от собственных противоречий. Я думал раньше, что мой долгий и горький жизненный опыт может привести меня к правильным решениям. Но я, наверное, не так практичен, чтобы извлекать из жизни уроки.

Цунэто Кё  Ты очень изменился за это время.

Акутагава Я много пережил, передумал, но остался верен себе. И ничего не растерял. В этом моя трагедия. Было бы гораздо легче, если бы я мог стать таким, как все… Многие из писателей стали другими. Новое время диктует новые нормы жизни. Сейчас ценится не самоотверженность, а цинизм, цепкость и холодный расчет. А то, что я написал и продолжаю писать, – скоро никому не будет нужно.

Цунэто Кё  Но ведь ты свободен в своем выборе?..

Акутагава Да, я всю жизнь старался быть свободным. Но только сейчас понял, какое это трудное искусство.

Цунэто Кё Но ведь ты не продаешь, как другие, своих произведений?

Акутагава Я не продаю их, когда нет покупателей. Или когда есть деньги на еду и можно не продавать. Но дельцом от литературы я никогда не был. Я пишу не из-за денег. Гораздо больше я смог бы заработать другим способом.

Цунэто Кё  Отчего же ты продолжаешь писать?

Акутагава  Я писатель и не могу уже не быть им, это хроническая болезнь. Ведь почти в каждом произведении я отражаю часть собственной жизни, не прожитой, а просто воображаемой. Я словно пытаюсь уйти таким образом от серости своего существования. Но в то же время я пишу о человеке, для человека, раскрывая ему глаза на мир, на него самого и на его душу. Иногда я кажусь себе кукловодом в театре Дзёрури. На сцене жизни движутся герои моих новелл… а я лишь бесстрастно наблюдаю со стороны. А бывает, что я и сам участвую в этом представлении на правах такой же марионетки, потому что не умею бороться с жизнью и за нее… (После паузы) Иди в дом. Здесь холодно. Я сейчас закончу и тоже приду.

                          Цунэто Кё уходит.

 

 

        Сон седьмой. «Отшельник из горной кельи».

 

Ночь. Кабинет-спальня Акутагавы, тускло освещенная слабым светом гифу. Акутагава сидет в кресле, задумчиво глядя на гифу, вокруг которого вьются ночные мотыльки, потом засыпает. Тихо прикрыв сёдзи, в спальню входит древний монах в старом платье и садится напротив Акутагавы. Акутагава «входит в действие».

Акутагава (удивленно)  Кто вы?..

Монах  Я даосский монах-отшельник. Живу я далеко, в одинокой гоной келье.

Акутагава  Как же вы попали сюда?

Монах Я и мое учение существуем вне времени и вне пространства. Я могу свободно переноситься из одной эпохи в другую, так же, как и бывать в разных странах… Мой дух, уже отторгнутый от тела, странствует по всей вселенной и воленг пребывать везде, где захочет.

Акутагава  Простите, но что привело вас ко мне?..

Монах В своей новелле «Отшельник» вы описали жизнь даосского монаха-отшельника. Она так похожа на мою, что я подумал – не обо мне ли? И все-таки одна вещь мне показалась не совсем точной и верной…

Акутагава  В чем же моя неточность?

Монах В рассуждении о кругах ада. Вы говорите обо всех кругах, кроме одного – самого страшного. Он никогда не сравнится с другими по мере страдания, которое испытывает человек, попавший туда.

Акутагава  И что же это за круг?

Монах (торжественно-громко)  Это ад одиночества!.. Попавший в него человек окружен множеством людей, но ощущает себя в полной пустоте. Перед ним тьма соблазнов, но ни один из них его не волнует. Он может общаться со всеми людьми, но он не способен к общению. В этот ад ввергаются самые страшные грешники. Вот об этом круге вы и забыли написать в своей новелле! (Акутагава меняется в лице. Теперь оно выражает крайнюю степень безнадежного отчаяния и душевной боли. Монах, вглядываясь в лицо Акутагавы, участливо) Вы расстроены своим промахом?.. Или, как и всякий человек, думающий о загробном мире, боитесь попасть именно в этот круг ада? Простите, но неужели вы так грешны?..

Акутагава (отрицательно качает головой)  Конечно, я грешен, но беда моя в другом. В келье своего духа я чувствую себя таким же монахом-отшельником, как и вы. Но, проводя здесь почти круглые сутки, день за днем, я живу в вымышленном мире… И все время мечусь из него в мир реальный. Только древние могли находить во всем изумительную гармонию, покой и счастье. А я словно блуждаю в какой-то тьме… У меня нет жажды жизни. У меня есть еще лишь жажда творчества.

Монах  Но жажда творчества – это тоже жажда жизни, не так ли?

Акутагава Для меня это разные вещи. Раньше я много писал от избытка любви к жизни. Теперь я пишу от отвращения к ней. Я пуст и обессилен. Да и из чего я могу почепнуть хоть немного сил?.. Из темной пропасти ошибок, которыми было наполнено мое прошлое? Из опостылевшей суеты, в которой тянутся мои унылые, серые дни, похожие один на другой? Из моего больного духа иил воспаленного, расстроенного воображения?.. Нет, нет и нет. Мне некуда уже уйти от своего прошлого и от настоящего, ни от себя самого… И сейчас меня волнует лишь одно. Смогу ли я найти в себе силы для этого последнего круга своего ада? А может быть, и рая… Может, этот ад обернется для меня тогда раем?..

Монах  Вы так сильно желаете смерти?

Акутагава  Мысль о смерти вливает силы в мою душу. И я не могу не думать о том душевном покое, который принесет смерть. Ведь иногда жизнь бывает страшнее смерти. И в самоубийстве, как и в искусстве, для меня существует постоянное дьявольское искушение. Может быть, меня ждет огненная колесница. Как и Ёсихидэ! Я всю жизнь платил искусству не меньшую дань, чем он, и готов заплатить сполна своей жизнью…

Монах Мне больше нечего вам сказать. Вот-вот наступит рассвет, и я должен исчезнуть. Прощайте. Я буду молиться о вашей душе!

Исчезает. Акутагава «выходит из действия» и продолжает спать.

 

                                З а т е м н е н и е  

 

                Пробуждение. «Ад одиночества».

 

В комнате светлеет…

Акутагава (внезапно просыпается, рассеянно глядит по сторонам, словно ищет кого-то, и с глубоким отчаянием, громко) О Боже! Покарай меня, но не гневайся! Я погибаю! Пошли ко мне кого-нибудь, кто бы потихоньку задушил меня, пока я сплю! (Встает, подходит к сёдзи и распахивает их).

С улицы слышится женский голос, жалобно и протяжно поющий под аккомпанемент сямисэня: «Тогда случилось так… В битве при Сува Муцумото родич, князь Ё-сиэ-сама. У орудий крепости соизволил быть // Пышен был его наряд.//  В этот ясный день.// Величавой поступью вышел на врага// Славный воин и герой.// По всему видать//… Вражья пуля просвистит, грудь его пробьет//. Ах, не миновать того.// Жизнь бренная его// У моста Тоё// Как росинка на траве// Хоть и пропадет// До скончания веков имя будет жить…//

Акутагава (тихо повторяет) До скончания веков имя будет жить…

 

                           З а т е м н е н и е

 

                 Сон восьмой. «Распятие».

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава спит. С шумом и криками, раздвинув сёдзи, в комнату вваливается толпа стражников, несущих терновый венец, розги и большой деревянный крест. За ними следуют уличные зеваки. Грубо тормошат и будят Акутагаву. Он просыпается и «входит в действие».

Стражники под дикое улюлюканье толпы молча и деловито венчают Акутагаву терновым венцом. Затем избивают его розгами и распинают на кресте. Акутагава не издает ни звука. Видно, что он тотчас же «умирает».

Из его рта вырастает большая белоснежная лилия…

Голоса в толпе:    -    Он уже испустил дух!

-          Бог дал ему легкую смерть!

-          Смотрите, а это что такое?!!

-          Это лилия!

-          Вот чудо! Смотрите, это лилия!

-          Значит, он и вправду святой!

    Стражники и толпа в ужасе выбегают из комнаты.

              

                          З а т е м н е н и е

 

                Пробуждение. «Поругание».

 

Столовая. Жена, сидя у хитати, что-то шьет. Раздвинув фусума, входит Акутагава.

Акутагава (устало)  Ух, наконец-то, кое-как дописал…

Жена  Как вы спали?..

Акутагава  Я спал только до рассвета. Закончил новый рассказ, но настроение почему-то скверное. Хотя я писал все это с большим старанием. Ну что же, пойдем спокойно на расправу к критикам… Вчера я уже получил от них приличный разгром. (Берет со столика пачку газет, показывает их жене) Вот!

Входит Цунэто Кё.

Цунэто Кё  Добрый день.

Акутагава (обрадованно)  А-а, это ты! Проходи, садись. Хорошо, что пришел… Ты только послушай! (Разворачивает одну из газет) Ну, например, здесь. Это пролетарский орган: «Писатели, подобные Акутагаве, – это насекомые на теле льва японской литературы». Ну, и тому подобное… Но еще больший разгром устроила мне клика Кинути Кана в ответ на мою статью против них. (Берет со стола другую газету, зачитывает) Его книги – переделки чужих произведений, перекроенные на скорую руку. Заслуга его в том, что он удосуживается прочесть оригинал. Всё, что пишет Акутагава, – лишь результат усердия, и только. У него ничего нет за душой. Он ничего не смыслит в современной жизни. Он старомоден!..»  Да неужели они не понимают, что во все эпохи людей волновали одни и те же проблемы, и души их одинаково страдали и продолжают страдать от невозможности разрешить их до конца, страдают от трагизма собственного существования, от страха перед смертью, от отчаяния безнадежной любви. Как бы ни менялось время, душа человека будет неизменно уязвима для бед и неизменно прекрасна в борьбе с ними… (Снова читает) «В своих произведениях он недостаточно серьезен…» (Говорит) Всегда сохраняет серьезность только египетская мумия. (Читает) «Акутагава слишком национален…» (Говорит) Литература, лишенная национальной почвы, обречена на гибель. (Читает) «Он мало пишет о своей личной жизни…» (Говорит) Я не занимаюсь публичным раздеванием! Специалистов по бульварной литературе у нас и без того полно! (Читает) «В произведениях Акутагавы слишком много холодной рассудочности…» (говорит) Пристальное внимание к человеческой лучше вульгарной занимательности. (Читает) «Акутагаве иногда не достает занимательности…» (Говорит) Развлечение не входит в задачи искусства… Ну и прочее в этом духе. (Бросает газеты на пол) Но главное, что все они единодушны в том, что я стал якобы мало писать. Но я не могу, как они, организовать литературную фабрику, на которой бы нищие студенты сочиняли для меня сюжету и писали черновики. Я рабоаю один и делаю то, что успеваю сам. И я не умею, как другие, толпиться в прихожей издателя в трепетном ожидании приема. Теперь ведь издатель диктует писателям свою волю. Издатель заказывает и издатель платит!

Цунэто Кё  Конечно, похвально, что ты не склонил голову. Но издатели отлично знают, что помыкать тобой им нет никакой выгоды. Ты постоянно в фокусе читательского внимания.

Акутагава  А кто эти мои читатели?! Образованная элита и околокультурные недоучки. И еще литературная клика. Мне этого мало. Я писал и пишу вовсе не для них.

Цунэто Кё  А для кого же?

Акутагава Для народа. Конечно же, народ просто неразвит и необразован. Но все великие вышли из его лона. И этим нужно гордиться. Народ – истинный источник и единственный ценитель, а не потребитель искусства.

Цунэто Кё  О! Это что-то новое!..

Акутагава  Да, это мое недавнее открытие. Я даже задумал роман, героем которого будет народ.

Цунэто Кё Представляю, какой шум поднимут опять твои враги…

Акутагава Великий Нацумэ учил меня жить в искусстве по своим собственным законам и идти своим путем, не обращая внимания ни на что. Только тогда можно что-то сделать… Теперь художники творят для того, чтобы жить: иметь дорогой дом, быть одетым в дорогое платье, выезжать в модные дорогие рестораны. Это престижно! И не дай Бог выглядеть хуже, чем другие, не иметь того же, что имеют другие. Публика, свет могут простить ремесленничество, халтуру, даже бездарность! Все что угодно, кроме бедности! Публика может простить даже фальшивое произведение, но фальшивых запонок в ваших манжетах она вам не простит никогда. Уж будьте уверены. Искусство продается в розницу и оптом, распивочно и на вынос. Но не тем, кто его ценит, а тем, кто может за него заплатить. Их увлек хаос дешевых соблазнов, ложной популярности и пустопорожней болтовни! Они изменили высоким идеалам!

Цунэто Кё (Осторожно) Разве ты пишешь, не думая о деньгах и славе?..

Акутагава Когда я пишу, я меньше всего думаю об этом. Пишу потому, что не могу не писать. Потому, что живу. А продолжаю жить потому, что могу еще писать. Вот и все. Только пишу не о том, о чем они!..

Цунэто Кё   Да, это уж точно. Довольно одной твоей статьи о землетрясении. Ее невозможно читать без содрогания.

Акутагава  Как нельзя было видеть без содрогания и последствия землетрясения. Мой пруд в саду был завален горой трупов. И я разглядел, что все это были трупы детей! Это поистине ужасно!.. А сколько погибло людей вообще. Сколько сгорело домов. Страшная катастрофа! После землетрясния я целыми днями бродил по городу, и город действительно был мертв. Он глядел в меня черными глазницами пустых окон, голые каркасы разрушенных домов были похожи на скелеты; повсюду я натыкался на трупы людей, над которыми молчаливыми каменными надгробьями возвышались чудом уцелевшие здания… Сколько бесценных произведений искусства погибло при этом! Но все они не стоят и одной унесенной человеческой жизни.

Цунэто Кё  Вот как?.. Странно слышать это от тебя. Раньше ты думал иначе.

Акутагава Да, теперь я считаю, что искусство существует постольку, поскольку существует жизнь. И жизнь неизмеримо выше и ценнее искусства. Искусство лишь исследует жизнь во всех ее формах. Помнишь китайскую притчу о юноше, который выучился бесподобному умению сдирать шкуру с дракона и делал это очень умело. Ему в этом не было равных. Но шкура была никому не нужна. Так вот, это великое землетрясение повергло в уныние отчаяние человеческие сердца. И мое – тоже, ибо я еще человек, а не бесстрастный наблюдатель жизни. И таким же маленьким и ничтожным пигмеем показался и кажусь я себе самому сейчас со своими прежними мечтами о великом искусстве! Мое сердце содрогнулось от незнакомой мне прежде любви, боли и сострадания, ия понял, что уже никогда не смогу писать так, как раньше. Искусство имеет смысл, только когда служит добру и гуманности. Поэтому я и другие художники должны создавать современные произведения. Иначе наше служение искусству станет бессмысленным.

Цунэто Кё Не собираешься ли ты примкнуть к пролетарским писателям?

Акутагава (спокойно) Нет, я не собираюсь примыкать ни к каким политическим и литературным течениям. А что касается разгрома со стороны Пролеткульта, то считаю совершенно недопустимым критиковать произведения только за отсутствие в них пролеткультовской идеологии. Лирические поэты всего мира, даже находясь под знаменем рабоче-крестьянского правительства, будут воспевать печаль, боль, любовь и прочие вечные вещи так же, как это было во все времена… Требовать же от лирической поэзии пролеткультовской идеологии – все равно что заказывать бифштекс из бабочек…

Цунэто Кё  В чем же ты видишь для себя выход?

Акутагава В том, чтобы смело говорить правду! Ведь дорога, ведущая на Парнас, далеко не то же, что токийская улица, и она существует не ради прогулок и удовольствия. Когда же, наконец, проснется в писателях совесть?!. Совесть художника и гражданина! Разумеется, совесть не проявляется с возрастом, как борода. Чтобы приобрести совесть, требуется мужество! А оно есть, к сожалению, не в каждом. И вряд ли кто-либо из них решится назвать вещи своими именами: деспотов – деспотами, а рабов – рабами!

Цунэто Кё (удивленно) И это я слышу от тебя – утонченного эстета?

Акутагава Сейчас все вокруг только и говорят что о политике. Это модно. Но такой интерес к ней не идет, как правило, дальше знания того, какую шляпу носит лидер такой-то партии. Я же думаю об этом гораздо серьезнее и глубже. Для меня этот вопрос сейчас – вопрос жизни…

Цунэто Кё Ну, что же, пока до встречи. Не грусти и не падай духом.

Акутагава Приходи ко мне. Ведь у меня после отъезда Рюити никого уже нет…

Цунэто Кё Приду, конечно же, приду.  (Уходит, слышится звон колокольчика у входной двери).

Спустя некоторое время входит Жена с письмом в руке.

Жена  Это почта. Вам письмо. (Кладет письмо на столик).

Акутагава  Что это?.. (Вскрывает конверт. Жене) Приглашение на банкет. Кикути и его друзья отмечают сегодня вечером в ресторане какое-то торжество. Они приглашают и меня. Это после всего… Странно, зачем?..

Жена Вы пойдете?

Акутагава (После недолгого раздумья. Твердо) Да, пойду. Иначе они подумают, что я струсил и ослаб. Пойду и скажу им, наконец, все что о них думаю…

 

                                 З а т е м н е н и е

 

                 Сон девятый. «Встреча с двойником».

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Появляется двойник Акутагавы. Акутагава «входит в действие».

Двойник Однако ты ввел меня в заблеждение. Перестань притворяться, будто ты силен. Внутренне ты слаб. Ты считаешь себя человеком, полным сил, если решил бросить вызов обществу?..

Акутагава Будь я самым сильным, я превратился бы в истукана. Но я и не слаб…

Двойник  Но ты боишься общества.

Акутагава  А кто его не боялся?..

Двойник Лукавый болтун! Больше никто не захочет иметь с тобой дело.

Акутагава И не надо. У меня есть природа, волнующая мое сердце. И есть книги, которые я люблю.

Двойник  Но ты навеки потеряешь своих читателей.

Акутагава  У меня появятся читатели в будущем.

Двойник  А будущие читатели дадут тебе хлеба?

Акутагава  И нынешние не дают его вдоволь.

Двойник  Почему? Ты слишком прост?..

Акутагава  Нет, я слишком сложен. Я должен был писать проще, но я не смог.

Двойник В таком случае ты можешь быть спокоен. У тебя будут читатели в будущем.

Акутагава  Да, может быть, после моей смерти.

Двойник  Но то, что ты написал, оригинально и талантливо.

Акутагава Может быть, и талантливо, но отнюдь не оригинально.

Двойник  Однако, ты учишь людей.

Акутагава Я учил только невозможному. Будь это возможно, я сам бы сделал это раньше, чем стал учить других.

Двойник  У тебя нет идей. А если изредка они и бывают, то всегда противоречивы.

Акутагава  Это доказательство того, что я иду вперед.

Двойник  Ты похож уже на безумца.

Акутагава  Может быть. Но я еще не безумец.

Двойник  Ты ученик Нацумэ-сэнсэя!

Акутагава  Конечно, я ученик Нацумэ-сэнсэя!

Двойник  Ты знал лишь Нацумэ-писателя. Но ты, вероятно, не знал другого Нацумэ – гениального, похожего на безумца.

Акутагава  Все гениальные сродни безумцам. Я знал это всегда!

Двойник Ну так страдай сколько хочешь. Тебе уже не остается ничего иного, как жить на свой лад. Или же на свой лад…

Акутагава  Умереть!

Двойник  Похоже, что ты не боишься смерти?

Акутагава  Я боюсь смерти. Но умирать нетрудно. Я уже не раз набрасывал петлю на шею. И после нескольких секунд страданий начинал испытывать даже какое-то приятное чувство.

Двойник  Жизнь не настолько мрачна, как тебе кажется.

Акутагава  Для таких, как я, она мрачна.

Двойник  Зачем же ты продолжаешь писать?..

Акутагава  Только потому, что я не могу не писать.

Двойник  Ну и пиши. Пиши до самой смерти…

Акутагава  Мне ничего другого не остается.

Двойник  Ты, сверх ожидания, спокоен.

Акутагава  Нет, я ничуть не спокоен. Ты – владеющий мною демон. И я всегда боюсь твоего прихода.

Двойник А я всегда буду приходить к тебе. Ведь когда у тебя в руке перо, ты сам зовешь меня.

Акутагава  Я никогда тебя не зову. Ты являешься сам.

Двойник  Но ты всегда попадаешь ко мне в плен.

Акутагава  Да, я всегда в плену у тебя, когда начинаю писать.

Двойник  Тогда ты будешь вечным моим пленником. Берегись!

Акутагава  Я избавлюсь от тебя по-другому.

Двойник  Для самоубийства нужны силы…

Акутагава  На это у меня хватит сил. Это единственное, на что у меня еще хватит их.

Двойник  Тебе решать. А пока до свидания. Я ведь скоро приду к тебе опять.

 

                              З а т е м н е н и е

 

                 Сцена из реальности. «Прозрение».

 

Поздний вечер. Кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава сидит за столом и что-то пишет… Входит Цунэто Кё.

Цунэто Кё  Добрый вечер, Рюноскэ.

Акутагава  Здравствуй. Что ты так поздно?.. Что-то случилось?..

Цунэто Кё  Нет, просто я пришел с тобой проститься.

Акутагава  Ты опять уезжаешь?..

Цунэто Кё  Да, но на этот раз далеко и навсегда…

Акутагава  Какая жалость! Теперь я совсем останусь один!.. Меня оставили даже мои сны.

Цунэто Кё  Отчего? Много работы?

Акутагава  Как всегда. Но сейчас, к тому же, я совершенно не могу спать. Теперь у меня хроническая бессонница, и никакие снотворные не действуют. И все-таки я жду и жду своего последнего сна… Сна, в котором мне, быть может, приснится, что мне уже ничего не снится и что я уже не живу на свете, что я уже мертв…

Цунэто Кё  Бессонница – опасная штука.

Акутагава Благодаря ей я сейчас пишу как никогда много. Но для того, чтобы писать, необходимо здоровье. А именно его у меня нет. Меня мучает сейчас даже свет солнца. Поэтому я завел совершенно темные сёдзи. Теперь работаю днем при свете фонаря. Как старый слепой крот в своей норе.

Цунэто Кё  Ты опять плохо себя чувствуешь? 

Акутагава Как никогда прежде… Я все время вижу перед глазами зубчатые колеса. И с каждым днем их становится все больше и больше… Они уже заполняют все поле зрения. Обычно это длится недолго, потом начинается головная боль. Я не знаю – галлюцинации ли это. (Попеременно закрывает то один, то другой глаз рукой) Вот и сейчас. Опять эти колеса. И день ото дня я чувствую себя все хуже…

Цунэто Кё Что же ты хочешь?.. Сказываются годы твоей напряженной работы и твои прежние болезни… Может, тебе нужно обратиться к врачу?..

Акутагава  Я уже обращался.

Цунэто Кё  И что?

Акутагава Он сказал, что это нервы. И что я должен куда-нибудь уехать отдохнуть. Но у меня нет такой возможности. Я должен заботиться о своей семье. А еще мне кажется, что болезнь нервов – это лишь следствие настоящего моего недуга.

Цунэто Кё  Какого?..

Акутагава  Я как-то незаметно потерял интерес к жизни. И от этого теперь постоянно слабею, как дерево, сохнущее с вершины…

Цунэто Кё Это чувствуется и по твоим последним рассказам. Они всё печальнее и безысходнее.

Акутагава Так же, как и моя жизнь… Кроме того, я вышел из зоны безопасности, причем, вряд ли я в ней когда-либо находился…

Пауза.

Цунэто Кё  Что ты пишешь сейчас?

Акутагава  Я решил написать свою автобиографию. Нечто вроде исповеди. Я назову ее «Жизнь идиота». Конечно же, она может найти отклик только у тех, кто прожил такую же жизнь, как я. И, вспоминая ее, я чувствую, как к моему горлу подступают слезы и холодный смех. (Помолчав) Вчера я в лавке старьевщика случайно увидел чучело лебедя. Он стоял с гордо поднятой головой, но его пожелтевшие крылья были изъедены молью. Этот лебедь так похож на меня. Не знаю, что ожидает меня в скором будущем: смерть или безумие…

Цунэто Кё (испуганно) Да что ты!.. Не нужно думать об этом!

Акутагава  О нет, я к несчастью, пока совершенно нормален. Может быть, мне было бы легче жить, если б я сошел с ума. Но я не могу себе позволить даже этого. Самое опасное – стать не таким, как все… Если все нормальны, то и я должен быть нормальным. Меня постоянно преследует вечный ужас перед возможным безумием, неотвратимым роком сумасшествия, унаследованным от матери. Почти животный страх. Я чувствую, что мне уже не устоять. Боюсь, у меня не хватит ни сил, ни времени дописать все, что задумал. Каждый раз, глядя в свой сад, я с грустью думаю о записных книжках и неосуществленных замыслах, о незаконченных пьесах и новеллах, которые сгорели во время пожара… Хотя я и не жду никакого признания в будущем.

Цунэто Кё  Почему?..

Акутагава Потому, что суждение публики всегда ошибочно и постоянно бьет мимо цели, а публика всегда одинакова, во все времена. Уверен, что она и через сотни лет не сможет отделить золота от песка.

Цунэто Кё А может быть, в будущем появится идеальная публика?

Акутагава Возможно. Но вопрос еще в том – вечно ли воздействие литературного произведения? Ведь идеи не в силах выйти из-под власти времени. Иногда я представляю себе, как лет через двадцать, а тем более через сто, даже о моем существовании никто не будет знать. В то время как книги мои будут погребены в пыли где-ниубдь в углу на полке у букиниста  Канда в тщетном ожидании читателя. А может быть, они станут пищей безжалостных книжных червей, и никто не разберет на их растрепанных и обгрызанных страницах ни одной буквы… От таланта нас отделяет всего один шаг, и этот шаг – длиной в тысячу ри, но ни современники, ни потомки этого не понимают. Современники из-за этого убивают талант. Потомки из-за этого курят перед ним фимиам. Гению же нужно готовиться к самому худшему. Поскольку гений ломает все и всякие каноны, его не понимают ни в то время, когда он живет, ни в скором будущем. Я же не гений. Может быть, просто лишь немного одарен. Может быть, даже талантлив… Но трагедия таланта именно в том, что при жизни его наделяют эдакой маленькой уютной славой. Или скандальной, как, например, меня. И я не ожидал ничего другого. Но я писатель и обязан писать до последнего своего вздоха!.. Конечно, творчество – всегда риск. В своей обыденной жизни художник может быть зависим от сильных мира сего, невежественная чернь может смеяться над ним или бояться его, его могут поразить болезни, страдания и смерть, но когда художник творит, он свободен, всесилен и бессмертен! В нем сливаются в одно целое Бог и человек! Это чтобы мог он вырваться из ада одиночества, отчаяния и безнадежности… Но все равно каждый из нас должен твердо знать, что он немногого стоит на самом деле. Только те, кто это знает, хоть чего-нибудь да стоят. И ничего не стоит то, что я написал. Моя жизнь не стоит тоже ничего. Ведь я «евнух жизни». Ничего не стоит и моя смерть. Но насколько эта смерть, даже если она и ничего не стоит, желанней, чем жизнь!..

Цунэто Кё  Но отчего ты так мучаешься?..

Акутагава Не знаю… До сих пор не знаю… Может быть, оттого, что изнемог в борьбе с жизнью и самим собой. Может, оттого, что боюсь безумия. Может, оттого, что не в силах больше терпеть постоянного соприкосновения с пошлостью. Может, оттого, что запутался в противоречиях, которых не могу для себя решить. Как и многие, я не принимаю общественных порядков, но и не нахожу в себе сил бороться с ними. Мои идеи не в силах выйти из-под власти своего времени. Я смотрю на приход новой эпохи спокойным взором. Осыпать ее сарказмом или относиться к ней скептически не позволяет мне ум. Но у меня нет и пыла, чтобы встретить эту эпоху с распростертыми объятиями.

Цунэто Кё Отчего бы тебе не примкнуть к революционному движению?

Акутагава Для многих такое присоединение – кратковременное увлечение, либо дань моде, а иные откровенно спекулируют на этом. И смешиваться с этими людбми я не хочу. И в то же время сам я не могу уже пойти по другому пути. Я по-прежнему в тупике. Может быть, оттого, что я сделал не в том порядке свои открытия…

Цунэто Кё  Какие?

Акутагава  Как ты знаешь, сначала я считал, что искусство выше жизни. Потом я пришел к выводу, что жизнь выше искусства и оно существует лишь постольку, поскольку существует его потребитель – народ. Но это открытие я сделал слишком поздно. Да, слишком поздно. И я знаю уже, что дорога к народу для меня закрыта. Я не сумел стать вровень со своим временем! Народу не нужно мое творчество, я в этом уверен. Я не смог слиться с живыми силами действительности и потерпел неудачу. Но то, что создало меня, создаст и кого-нибудь другого. Гибель одного дерева – частное явление. Пока существует великая земля, хранящая бесчисленные семена в своем лоне, искусство не умрет. Из одного стебля может развиться множество новых побегов. И они принесут когда-нибудь прекрасные плоды… Я же обречен… Я сужу себя сейчас самым строгим судом… И смогу вынести себе самый суровый приговор…

Цунэто Кё А что ты думаешь сейчас? Что же все-таки выше – искусство или жизнь?

Акутагава Смысл всей жизни художника как раз и состоит в постоянном и мучительном решении этого неразрешимого вопроса. Но я смогу сказать тебе лишь одно: жизнь враждебна искусству, но оно выше смерти. Это единственное, что дает художнику право на бессмертие, а вместе с ним и право на обладание истиной. Но чтобы получить это право, нужно вначале умереть. И наверное, за это стоит отдать жизнь!..

 

                                      З а т е м н е н и е

 

                     Сон десятый. «Явление матери».

 

Поздняя ночь. Кабинет-спальня Акутагавы. Акутагава сосредоточенно пишет за письменным столом, постепенно голова его склоняется на рукопись, он засыпает… Сёдзи бесшумно раздвигаются, и в комнату также бесшумно входит Мать Акутагавы в халате мышиного цвета. Она подходит к спящему Акутагаве и осторожно дотрагивается до его плеча. Акутагава «входит в действие», поднимает голову и оборачивается. (Удивленно) Мама?.. Ты?.. Здесь?.. Но как?.. Ты, тебя… тебя ведь уже давно нет… (Мать молча отрицательно качает головой) Да… я слыхал, что это иногда бывает. Но как ты разыскала меня?.. (Мать молчит) Ты не отвечаешь?.. Да, я помню: ты всегда была молчаливой. Но я все равно рад тебя видеть, хотя и не понимаю, как это происходит… Скажи, зачем ты пришла?.. (Мать продолжает молчать) Я забыл, к чему снятся покойники. А ты мне сейчас снишься. Я знаю это. Знаю, но проснуться не могу. Что ты предвещаешь мне? Что мне грозит? От чего предостерегаешь?.. Ну, скажи хоть что-нибудь!.. Неужели призраки не говорят вовсе?.. (Мать согласно кивает головой и исчезает. Акутагава замечает исчезновение матери, кричит) Где ты, мама?! Где ты?! Я хочу так много сказать тебе! Я так одинок! Вернись! («Выходит из действия» и снова засыпает в прежней позе).

 

                                              З а т е м н е н и е

 

                                 Пробуждение. «Болезнь».

 

Ночь. Кабинет-спальня Акутагавы. Свет погашен, в ней почти полная темнота, лишь в пространство между раздвинутыми сёдзи сюда проливается лунный свет. В этом свете виден Акутагава, который сидит у порога и молча смотрит на свой сад и на луну, освещающую его.

Акутагава (внезапно напрягшись, оглядывается, смотрит в угол комнаты) Кто здесь?.. Никого… Ни одной живой души… Странно… Кто бы это мог быть?.. Ведь я ясно слышал, что меня окликнули по имени… И окликнул мужской голос… (В комнату осторожно входит Жена. Акутагава, испуганно вздрагивая, оборачивается) Кто здесь?

Жена  Это я.

Акутагава (с облегчением) А-а.

Жена (участливо) Почему вы испугались? Ведь в доме, кроме меня и детей, никого нет. И здесь нет никого, кроме вас.

Акутагава Я все время пытаюсь убедиться в этом. Но мне последнее время кажется, что за мной постоянно наблюдает кто-то посторонний. И сколько я ни гоню от себя это ощущение, оно только усиливается. Вот и сейчас мне опять чудится, что здесь кто-то есть, что этот таинственный и невидимый мне человек притаился где-то в моей комнате, и его глаза испепеляют мое лицо, всего меня… (Указывает в угол) Он вон там… Зачем он ко мне явился?.. Что ему от меня нужно?..

Жена  Но здесь никого не может быть. Ведь дверь заперта. Да и комната ваша совершенно пуста…

Акутагава Может быть, это всего лишь навсего мои нервы. А может… Нет, это конечно же мои нервы… Но нет же, нет! Я вижу, что он здесь, он вон у той стены. (Показывает на стену) Смотри!

Жена Это все от лунного света. Зажгите фонарь.

Акутагава  Да, пожалуй… (Включает фонарь).

Жена  Вот видите, здесь никого нет…

Акутагава  Ты думаешь?.. Нет, этот отвратительный человек не боится яркого света. Он, ни на секунду не отрываясь, смотрит в мое лицо! (Закрывает лицо ладонями) Мне страшно, я не могу вынести его взгляда! Я не могу больше переносить этого! Не могу!

Жена Да успокойтесь же! Здесь действительно никого нет! Такое кому угодно может привидеться…

Акутагава  Но вчера я слышал его смех, раздавшийся внезапно с небес…

Жена Мой дед говорил, что такие вещи происходят часто… И что смех с неба – дар богов. Так говорил мой дед…

Акутагава (с раздражением) Да-а!.. А он не говорил тебе, как сходят с ума?! (Показывает на тихо подкравшуюся кошку) Видишь? Кошка будто чует здесь кого-то!.. И она будто трется о чужие ноги… Нет, здесь кто-то есть. Вот он! Смотри! Смотри! Мне от него уже не спастись! Нигде! Никогда! Это мой двойник. Однажды он явился ко мне во сне и с тех пор постоянно преследует меня наяву. Существует поверье, что явление двойника – признак близкой смерти. Но может быть, смерть придет к моему двойнику раньше, чем ко мне? Хотя она уже неотступно стоит за мной. Как и он.

Жена Наверное, вы переутомились. А может, это от лунного света… И вообще, зачем вы смотрите на луну? Старые люди говорят, что те, кто подолгу смотрит на луну, становятся несчастными или…

Акутагава   Или?..

Жена  …безумными.

Акутагава Причем здесь лунный свет? Я и без него всю жизнь несчастен. А с ума сходят вовсе не оттого. Я очень люблю лунный свет. Он не раздражает меня, как солнечный… И в этом свете все мои несчастья и проблемы кажутся мне уже призрачными, как и вся реальная жизнь, которая мне опостылела. (Выключает фонарь) Взгляни, какой он чистый, прозрачный. И как хороша эта ночь, тихая, безветренная… (Прислушивается к чему-то) Но почему же так сильно шумит море? Слышишь?

Жена Нет, я не слышу. Да ведь море отсюда далеко, и как бы оно ни шумело, услышать его все равно нельзя.

Акутагава Ты думаешь? Но почему же я слышу его? Правда, впервые… Нет, наверное, ты права. Это шумит в моей голове, в ушах…

Жена  Опять плохо себя чувствуете?

Акутагава  Да. Сегодня мне особенно плохо. Болит голова, сердце… Душа болит… Жить в таком душевном состоянии – невыразимая мука. Уж лучше действительно умереть… Ночью я видел во сне мою мать. Она приснилась мне впервые в жизни. Страшный сон… Она словно хотела меня от чего-то предостеречь… Но молчала… И так быстро ушла… А я хотел поговорить с нею.

Жена Покойники всегда снятся к перемене погоды. Или хотят, чтобы их помянули… Сегодня божница открыта. Я зайду туда и помяну ее…

Акутагава  Нет, она снилась мне не потому. Ведь ты знаешь, что моя мать была сумасшедшей. Я никогда не знал материнской любви. Она ни разу не была нежна со мною.Обычно она всегда сидела одна целыми днями и молча курила трубку… У нее было маленькое лицо, и сама она вся была маленькая. И лицо ее почему-то было безжизненно-серым. (Помолчав) Она была похожа на мышь… Маленькую серую мышь… Она умерла, когда мне было одиннадцать лет. И тоько перед самой смертью к ней вернулся разум. Похороны ее я помню плохо. Помню лишь, что она посмотрела на меня и мою сестру, и из глаз ее полились слезы… И мне кажется, что она явилась ко мне для того, чтобы предсказать мое скорое сумасшествие… (Обхватывает голову руками) Какая жестокая головная боль!

Жена  Нужно меньше курить.

Акутагава Причем здесь это? Мое состояние вызвано отвращением к жизни, к людям, к себе, невыразимой мукой повседневной жизни. А больше всего – страхом перед возможным безумием. И таким, что я предпочел бы смерть сумасшествию.

Жена (робко)  Может быть, вам лечь в больницу?..

Акутагава (кричит) Что?! В больницу?! В психиатрическую?! Да я лучше умру! О Боже! Я знаю, что я преступник! Я отдам себя во власть дьявола! И я погибаю! Покарай меня! Но не гневайся! Не насылай на меня безумие! Пошли мне сон! Или кого-нибудь, кто бы задушил меня, пока я сплю! Пошли ко мне смерть! Опять эти зубчатые колеса… Их все больше и больше… Беспрерывно вертящиеся зубчатые колеса… И они вертятся все быстрее и быстрее. А иногда они перестают цепляться дрг за друга… и тогда мне кажется, что за этими колесами притаилась какая-то непостижимая для моего сознания тайна. Тайна, разгадка которой равносильна смерти… (После паузы) Сейчас у меня дрожит даже рука, которой я пытаюсь взять перо. И я уже ничего не пишу – еще и от этого… Мало того, у меня стала течь слюна. Голова моя бывает ясной только при пробуждении ото сна. А сон приходит ко мне, ты знаешь, только после веронала. Большой дозы веронала… И то ясной она бывает только каких-нибудь полчаса. Все остальное время я провожу будто в вечных сумерках. Словно опираясь на тонкий меч со сломанным лезвием… Я словно отчаявшийся игрок, который проиграл жизнь! (после паузы) Я уже не могу даже читать… Почему-то мне кажется, что в каждой книге скрыты острые иглы… А сегодня утром после еды я вдруг увидел на дне чашки змеиную голову… Когда я хожу по улице, клочки бумаги, валяющиеся на асфальте, напоминают мне почему-то человеческие лица… Все принимает такой вид, будто я вижу это сквозь граненые стекла. А вчера я подошел к городскому пруду. Там плавал одинокий карп. И он… он со мною заговорил… Потом я подумал, что сплю, и этот карп тоже из моего сна, из моего подсознательного «я»… Но самое страшное – это… (Умолкает).

Жена  Что?..

Акутагава Призраки… Со всех сторон… Безобразные призраки обступают меня, они глумятся надо мной, угрожают мне, мешают видеть вещи в их истинном свете.

Жена  Какие призраки?..

Акутагава Это и моя мать, и дочь сумасшедшего, с которой я был в связи и которую когда-то ласкал. И обезображенный труп мужа моей сестры, этого незадачливого жулика-самоубийцы, и невнятные голоса по телефону, и странные взгляды случайных прохожих. Откуда, из каких щелей, из какой преисподней выползает на меня вся эта мерзость?

Жена (Подает Акутагаве лекарство) Вот, возьмите ваше лекарство. Я пришла из-за этого.

Акутагава (берет лекарство)  Это веронал?

Жена Примите его и поспите хотя бы немного. А я пойду и не буду вам мешать.

Акутагава Нет, посиди со мной. Мне отчего-то очень страшно сегодня одному. Спасти меня сейчас может только сон. Но его как раз нет. А мучиться дальше без сна совершенно невыносимо. Только мне уже ничего не помогает. Монах был прав. Больную душу нельзя исцелить никакими лекарствами.

Жена  Монах?.. Какой монах?..

Акутагава Который приходил ко мне однажды в одном из моих снов… А теперь мне давно уже ничего не снится… А жаль. Эти сны, какими бы они ни были, все равно вносили в мою жизнь какое-то разнообразие. (Тихо декламирует):

                               В пути я занемог,

                               И всё бежит, кружит мой сон

                               По выжженным лугам…

   Но изо всех моих снов мне запомнился больше всего один…

Жена  Какой?

Акутагава  Самый первый.

Жена  О чем?

Акутагава О том, как я летал к Солнцу. Помнишь, я рассказывал тебе его?..

Жена  К Солнцу?..

Акутагава  Да, к Солнцу. Оно, наверное, и есть символ вечного и бессмертного искусства, чей свет тоже неиссякаем…

Жена  И что же?

Акутагава Я не долетел тогда до него совсем немного. Ведь ты разбудила меня тогда. А может, у меня просто не хватило еще сил. С тех пор этот сон мне никогда больше не снился. Но я хотел бы взлететь к Солнцу снова и снова… Или взлететь к нему хотя бы один раз, пусть даже в последний… Взглянуть ему в лицо и постичь, наконец, тайну искусства, всю жизнь мучавшую меня своей недостижимостью. И иногда я надеюсь, что этот сон повторится… Но хватит ли у меня сил долететь до Солнца?.. Ведь для того, чтобы взлететь так высоко, нужна легкость, почти, наверное, невесомость. А ее может дать только…

Жена  Что?..

Акутагава  Смерть! То есть вечный сон…

Жена (испуганно) Что вы! Не нужно говорить о смерти!

Акутагава  И тем не менее, за одну только возможность дерзко взглянуть в лик Солнца, разгадать тайну и истину искусства я отдал бы свою жизнь безо всякого колебания. Да пожалуй, что и отдам…

 

                                         З а т е м н е н и е

 

                               Сон одиннадцатый. «Исход».

 

Кабинет-спальня Акутагавы. Почти совершенно темно… В этой темнице едва виден спящий Акутагава. Вдруг откуда-то сверху в комнату проникает луч невидимого солнца, свет которого лишь угадывается в скрытой от нас высоте… Луч падает на лицо Акутагавы и пропадает. Он вздрагивает и «входит в действие», в образе Икара медленно взлетает вверх…

 

               

 

          

 

                                                            

 

1987 – 2003

 

 

                                                                                     Сергей БАРАБАШ

 

              КОМАНДИР ИНВАЛИДНОЙ КОМАНДЫ

                           (Повесть. Отрывок. Начало в №2)

 

16. Июль 1941 года

Вторая стычка.

 

   Через три   десятка шагов от поляны  Деев вышел к краю болота. Это было обширное гнилое урочище. На укрывающем топь ярко-зеленом ковре травы и мха вразброс стояли чахлые березы. Местами, как спины огромных ежей, из рыжей болотной воды торчали широкие кочки, обросшие жестким болотным разнотравьем. Зубчатыми, плоскими тенями проступали вдали низкорослые  ели.

    Деев  внимательно огляделся и вытянул  из-за голенища сапога  тяжелый кинжал.  Сдвинув автомат за спину,  он почти без взмаха, одним коротким  точным движением срубил стоящую рядом тонкую березку, и ловко очистил ее от веток.  Превращенным  в слегу стволом деревца он  ощупал дно болота  и  шагнул  на  ближайшую кочку. Кочка всхлипнула, задрожала, но выдержала вес пулеметчика.  Деев, помогая себе слегой, шагнул дальше на другую кочку.   Болото  вздохнуло, покрылось рябью и, разрывая  тонкую зеленую ряску, с шипением вытолкнуло из-под кочки   пригоршню лопающихся,  вонючих  пузырей.   Пулеметчик на секунду замер и, рассчитывая каждый шаг, стал удаляться вглубь болота к маячившим вдали елям.                 

    Через полчаса, взмокший, на дрожащих от напряжения ногах Деев  выбрался на твердую почву и,   сверяясь   с компасом,   сразу же углубился  в чащу леса.  Через полсотни шагов от болота  Деев  увидел  то,  что  искал.

 

    Отослав  Деева  разведать путь к жилью через болото, Васина, организовавшего чистку оружия, лейтенант направил за  спрятанной  в лесу повозкой с музейным имуществом. С Васиным ушел Митрофаныч. Сам Титоренко присоединился к автоматчикам, разложившим на плащ-палатке содержимое трофейных жестяных футляров приборов для чистки оружия. Вставляя со стороны патронников металлические цепочки со щетками и фитильными концами, автоматчики протаскивали их сквозь каналы стволов. Зина  орудовала протиркой для ствольной коробки.

     - Что, непривычно чистить без шомполов? – спросил  лейтенант,  персонально ни к кому не  обращаясь, и замер - в небе,  нарастая, послышался гул самолетных моторов. Задрав голову,  белобрысый автоматчик Гоша в просветы между верхушками деревьев попытался сосчитать плывущие в голубой вышине на восток немецкие бомбардировщики.

     - Куда это Гера  полетел? -  сказал он.

     - Почему  Гера? – спросил лейтенант.

     - Ну, Геринг, - смутился автоматчик, - мы ведь с Лешей из Липецка, земляки, - кивнул он на второго автоматчика, такого же белобрысого и коренастого, как он сам, - на одной улице жили. И призывались в один день. Так что Геринга, можно сказать, лично знаем.

     - Как это лично? Знакомы, что ли?

     - Не то, чтоб, знакомы, но в Липецке с ним здоровались, когда встречались. Хоть и пацаны, мы еще были.

     -  Ничего не пойму? – лейтенант недоверчиво посмотрел на автоматчика, - При чем здесь Геринг и Липецк? Объясни толком.

     - А вы не знаете? – Гоша довольно гоготнул, показывая искрошенные зубы.

     - В Липецке же летная школа была. Немецкая летная школа. В двадцатых годах в этой школе и Герман Геринг обучался. Красивый, скажу я вам, мужик был. Как сейчас помню, на танцы в клетчатых гольфах приходил. Говорят, он тогда уже женатый был, но девчата липецкие все одно по нему сохли.

     -   И что, у него тоже зазноба была?

     - А как же,  товарищ лейтенант, конечно, была! Дело ведь молодое. Надя Горячева. Жила она, помню, на окраине, где-то в районе Нижинки. Тоже писаная красавица была, а гордая – не подступись, однако вот прилипла к своему Гере.  Как ни бился с ней отец, он станционным смотрителем работал, но ничего поделать  не мог. Чем все это закончилось, я не знаю, но  аккурат в начале войны пропала Надя. Никто не знает,  куда пропала.  А Геринг еще раньше к себе в Германию укатил.     

     - Ну черт с ним, с этим Герингом,  ты мне лучше скажи, что у тебя с зубами? Как ты  их угробил?

     - Как угробил, - обиделся автоматчик, - так и угробил. Я ведь  войну телефонистом начинал, а там, сами знаете, на день до десятка обрывов бывает, если бой. Кусачки или пассатижи не всегда под рукой, вот провод чаще всего зубами и сращиваешь. Да еще оплетка как камень, особо, если провод немецкий,  как ее ободрать?  Опять же зубами, а в проводе и стальная жилка бывает. А вы «угробил». -  Автоматчик  махнул рукой и с остервенением принялся за чистку оружия.  

    Титоренко на минуту задумался  и покачал головой, дивясь переплетению людских судеб.  

     - Значит, Надя Горячева, - пробормотал он и сразу забыл о разговоре. Одолевали свои   заботы.

         Между тем  для  рейхсмаршала  Германа Геринга,  гордая липецкая девушка Надя, видимо, очень много значила. Возвратившись из  летной школы «Виф-Упаст» в Германию он продолжал переписываться с ней. Жену он  похоронил  задолго до войны с Россией и больше так и не женился.   Когда перепиской  заинтересовался  НКВД, переписка прервалась.

    Вот, кажется и все, но на Липецк, находящийся  на направлении главного удара германских войск, бомбы не падали. Авиация Геринга беспощадно бомбила только соседние города. Может, именно любовь рейхсмаршала авиации Германии Германа Геринга к русской девушке Наде спасла город от уничтожения в начале войны. Кто знает? Но, наверное, именно так и было.

 

    Первым вернулся Деев. Усталый, в грязном и мокром обмундировании, опираясь на  слегу,  он показался из леса  и сразу подошел к лейтенанту.

    - Все нормально, - сказал он,  и протянул лейтенанту  планшет. - На карте я отметил, - добавил он и с силой воткнул в землю рядом собой слегу.  

    Титоренко  открыл планшет,  развернул карту, положил ее у ног на траву и сел рядом.

     - Докладывай, - сказал он, жестом приглашая Деева садиться, - только подробней.

     - Значит, так, - Деев мизинцем указал точку на карте, - здесь домик. Можно сказать, избушка. Только избушка эта, не на курьих ножках. Крепко поставлена, что твой дот. Рядом  сарай, или дровяник - это уж как угодно,  но тоже, скажу я вам,  прямо отдельная пульточка. А внутри колодец, может, там и скотину держат – сарай-то большущий. Все это из бревен сложено. Погреб вплотную к дому сооружен, в земле, тоже бревнами крыт, но входа в погреб со стороны не наблюдается. Сдается мне, что вход туда прямо из дома оборудован. Все это забором окружено,  причем забор тоже из бревен, только бревна потоньше. Ворота и калитка из толстенных досок,  рядом будка собачья. В общем,  острог какой-то.

     - Говоришь,  все забором обнесено, а как же ты все это высмотрел?

     - Я, товарищ лейтенант, на дерево залез,  что поближе,  но чтобы собака не учуяла. Кобель там – как медведь годовалый.

     - Жильцов видел?

     - Конечно. Дождался, пока кто выйдет. Мужик там  и баба. Сколько лет мужику не разберешь, борода лопатой, но судя по бабе, еще не старый.  Баба  вышла к грядкам,  огородик там небольшой, а мужик дрова колол.

     - Дорога  к дому есть?

     - Есть. Я вокруг обошел,  везде чаща непролазная  и сыро, может, там и болота дальше, но не ходил далеко. Дорога,  правда, посуху идет, но откуда и куда, не знаю. Только дорога эта так… Колея от телеги. Видно редко ею пользуются.

     - Ладно, - сказал лейтенант, - подождем Васина, а там решим, что делать. 

Он поднялся на ноги и хлопнул Деева по плечу:

     - А ты иди обмундирование вычисти и умойся. Ясно?

     - Ясно, товарищ  лейтенант.

      Деев вырвал из земли слегу и пошел к ручью.  Возле журчащей воды он  вдруг остановился и повернулся к Титоренко.

     - Слышите, товарищ лейтенант?

     -  Слышу. – Титоренко хищно подобрался и подхватил с травы автомат, - Деев бери МГ и за мной! – Метнувшись с поляны в лес, он обернулся к автоматчикам и прокричал: - Всем в кусты! Занять оборону! Болото оставить в тылу!   

    Со стороны большака, куда ушли  Васин  с Митрофанычем,  на пределе слышимости, часто бухали винтовочные выстрелы и гулко с расстановкой бубнили немецкие автоматы. Изредка  эти звуки перечеркивала густая строчка русского ППД.

 

    До замаскированной в лесу повозке шли долго. Когда вышли к поляне, где произошел бой с немецкими танкистами, солнце уже высушило утреннюю росу и не на шутку стало припекать.   

Лошадь издали почуяла приближение хозяина и подала голос. Ориентируясь на лошадиное ржанье, Митрофаныч не осторожничал и  напрямую, с треском проламывался сквозь кустарник. Васин едва поспевал за ним, досадуя, на поднятый шум.  Было видно, что Митрофаныч обрадовался  обретенному вновь музейному имуществу. Он суетливо осмотрел содержимое повозки и сунул во влажные губы лошади кусок рафинада.

     - Всё на месте, - сказал он Васину, - ничего не пропало.

     - Если все в порядке, - ответил Васин, - чуток передохнем и обратно.

    Васин присел на травянистый бугорок  и достал кисет. Скрутив по самокрутке, Васин с Митрофанычем  задымили. Между тем  даже через густые кроны деревьев чувствовался  жар солнца и когда, передохнув, сержант встал он  ощутил, как по спине под гимнастеркой поползли струйки пота.  Приближаясь к шоссе, Васин услышал характерный стук колес повозки по твердому полотну дороги и замедлил шаг.

    -   Стой! – повернулся он к Митрофанычу. – Придержи коня!

    Митрофаныч натянул вожжи и накинул их на ближайший сук дерева.

    -   Пошли, глянем, - прошептал сержант, - как бы не немцы.

Осторожно пробравшись поближе к дороге, сержант лег на траву и пополз. Митрофаныч пополз следом. Наконец они приблизились к кювету и сержант выглянул из придорожного подлеска. На шоссе действительно были немцы. Тесной группой численностью примерно в два отделения они ехали на велосипедах в сторону Могилева. Над раскаленным полотном дороги уже дрожало знойное марево, и немцы ехали в одних трусах. Только сапоги на ногах и автоматы на голых шеях. Следом быстро катилась армейская пароконка. Две лошади бойко тащили повозку с солдатским скарбом. На повозке боком сидел пожилой усатый старшина.Он был  в полной красноармейской форме с вожжами в руках. Васин узнал в коноводе одного из  ездовых  санитарного обоза и помрачнел.

     - Накрылся наш обоз, - прошептал он Митрофанычу и подтянул поближе автомат.

    -  Что делать будем? – Митрофаныч вопросительно посмотрел на  сержанта.  Рядом с ним лежал немецкий карабин, которым его вооружил Титоренко, отправляя за повозкой.  Митрофаныч тоже подтянул карабин поближе. 

     - Стрелять то хоть можете? – кивнув на оружие, спросил Васин.

    -    Действительную служил, - усмехнулся Митрофаныч, - а там известно, - он похлопал ладонью по затвору карабина, - несколько лет подряд каждый день - стебель, гребень, рукоятка. Штыком вперед коли! Прикладом назад бей!  А стрельба, это уж непременно. Так что не беспокойтесь. 

    Васин удивился неожиданному  многословию Митрофаныча,  неопределенно хмыкнул  и сказал:

    -     Как только немцы заедут за поворот,  повозку перегоните на другую  сторону дороги и лесом быстро обратно. Понятно? И поспешайте.

     - А вы, товарищ сержант?

     - Я за немцами немного пройду. Попробую старшину отбить.

Митрофаныч  согласно кивнул и отполз назад. Через пару минут он вернулся с повозкой и, подгоняя лошадь, повел ее через дорогу. Немцы к этому времени уже скрылись за поворотом,  только тарахтение колес повозки еще слышалось за изгибом шоссе.

    У сержанта не было определенного плана действий. Решив, что обстановка сама покажет как необходимо будет поступить он легким, кошачьим шагом,   побежал через лес. Срезав угол дороги, он вышел навстречу немцам, опережая их на несколько десятков метров. Укрывшись за ближайшим кустом, он быстро огляделся, проверил автомат и сквозь прорезь прицела посмотрел в сторону   велосипедистов.  Немцы двигались серединой дороги.  Уже можно было слышать, как они негромко переговаривались между собой. Старшина обозник вел повозку в гуще  основной группы. Васин судорожно вздохнул,  снял автомат с предохранителя и поймал на мушку участок дороги сбоку пароконки, куда должен был выехать высокий чернявый  немец.  Сержант  почему то принял его за командира. Немец вспухал на  мушке, и Васин повел стволом следом за ним, плавно потянув спуск. Длинная рокочущая очередь смела с дороги несколько голых фигур, освобождая обознику дорогу к лесу.

    - Беги, старшина! – закричал Васин и перенес огонь на другую сторону шоссе. Немцы, бросив велосипеды,  разом попадали на дорогу,  выставив перед собой короткие оружейные стволы. Жарко пахнули в ответ первые автоматные очереди, сразу сделавшись прицельными. Залепив правое ухо тугой пробкой,  пули взвихрили пыль перед  лицом сержанта,  больно стеганув его  песком по щеке.  Еще с десяток пуль  косо секанули  рядом  и сухая земля ключом  закипела  совсем  рядом. Васин коротко огляделся - старшины на повозке не было. Надо было уходить не мешкая, но взбешенные  дерзостью одинокого бойца, немцы видимо не собирались выпускать его живым. Вжимаясь в землю за ветками куста, быстро редеющего под пулями, Васин краем глаза увидел, как они  охватывали его справа и слева,  не давая поднять голову. Он, изловчившись, потянул из кармана лимонку.

 

    Услышав  выстрелы, Митрофаныч торопливо  привязал лошадь к первому попавшемуся дереву и, на ходу досылая в патронник карабина патрон, кинулся на звук перестрелки. От дороги он отошел еще  недалеко  и через короткое время  увидел ее  в просветах между стволами деревьев и в разрывах густого подлеска. К счастью, он оказался  в тылу у немецких велосипедистов и сразу открыл частый огонь в их сторону, не утруждая себя тщательным прицеливанием. Немцы оказались между двух огней. На несколько секунд стрельба с их стороны прекратилась.

     - Ложись, Митрофаныч! – надрывая голос, закричал Васин и громко выругался, увидев, что тот открыто, в рост, стоит между деревьями  и продолжает стрелять.

      - Ложись, мать твою!..- Васин рванул гранатное кольцо и, убедившись, что Митрофаныч наконец  рухнул в траву, с секундной задержкой расчетливо швырнул лимонку в немцев. Едва  свистнули над головой осколки, сержант кубарем откатился от посеченного пулями куста в спасительные заросли.

 

   Далекий   гранатный  взрыв как бы подтолкнул  Титоренко в спину. Казалось, бежать быстрее уже нельзя, но лейтенант прибавил ходу, и пулеметчик едва успевал за командиром. Впереди опять вспыхнула стрельба, однако, судя по звукам, долетавшим со стороны дороги,  до места боя было еще далеко.

     Лейтенант уже совсем не ориентировался во времени, когда навстречу из-за стволов сосен показалась повозка.  Повозку вел усатый старшина,  шагая сбоку с вожжами в руках. Титоренко увернулся от лошади и с разбега  наткнулся на тележное колесо. Рукавом гимнастерки он размазал по лицу заливавший глаза пот и прерывающимся  голосом  спросил:

     - Кто? Вы кто? – Титоренко положил автомат на повозку и, опираясь о край телеги обеими руками, тяжело переводил дух. Лицо старшины показалось ему знакомым  и, наконец, он узнал в нем ездового из санитарного обоза.

    -  Что там? – кивнул он в сторону стрельбы. – Где Васин? – Сержант Васин, - уточнил лейтенант и задыхаясь добавил, - где?

    -   Старшина  Иван Пилипенко, - козырнув, представился ездовой. – Сержант, - ездовой кивнул в сторону дороги, - приказал повозку к болоту гнать. Сам он с одним гражданским  от немцев отбивается. Наседают немцы.

    Лейтенант обратил внимание, что ездовой без оружия,  вопросительно посмотрел на него и спросил:

    -  Оружие есть?

Старшина отрицательно мотнул головой. Титоренко   достал из кобуры ТТ и сунул его ездовому.                                                                   

     - За мной!

     - Есть! – Ездовой  принял оружие, обрадовано  козырнул  и с неожиданным проворством кинулся следом за Титоренко. 

 

    Пулемет решил дело. Как только ударила первая очередь МГ,  зло зарычал автомат лейтенанта и захлопали пистолетные выстрелы, немцы стали отходить.  Преследовать их не не имело смысла.

    Деев  выпустил вслед немцам последние пули и с размаху сел на траву, положив рядом с собой дымящийся МГ. Не сговариваясь, все обессилено попадали рядом. В наступившей тишине было явственно слышно, как, остывая, потрескивают раскаленные оружейные стволы. Кисло пахло сгоревшим порохом.

 

    Назад, несмотря на усталость и необходимость выбирать путь для повозки, добрались достаточно быстро. Васин едва успел рассказать лейтенанту о событиях на шоссе, а старшина  о санитарном обозе. Из рассказа старшины Пилипенко следовало, что обозники наткнулись на немцев неожиданно и  немцы захватили обоз почти без выстрела.

     - Только один сержант, раненый, успел подорваться на гранате, - закончил  старшина Пилипенко и  посмотрел на Васина.

     - Резунов, что ли? – Васин даже на секунду остановился.

     - Как его фамилия, я не знаю, но вы лично его в обозе устраивали, - ответил Пилипенко.

     - Значит, Резунов, - вполголоса  пробормотал Васин и сокрушенно покачал головой.

     - А вы? Вы что делали? Сколько времени вы у немцев пробыли, – лейтенант посмотрел на  старшину и договорил, - в плену?

    Пилипенко отшатнулся, как от удара,  и  опустил голову.

    -   В плену я почитай и не был. Обоз немцы только что захватили. И  в плен никто не сдавался. - Старшина посмотрел лейтенанту в глаза. - Не ожидали мы немца в тылу встретить.

     - Почему вас немцы ездовым взяли,  если в плен вы не сдавались?

     - Кнут у меня за голенищем был,  и оружия в повозке не было.

     - И все?

     - Да, - ответил старшина.

     - Верните пистолет, - потребовал лейтенант и, заметив, как испуганно вздрогнул от этих слов Пилипенко, пояснил, - этого добра у нас сейчас хватает.

    -   Понятно, - успокоился старшина и выдернул из-за пояса ТТ. – Только патронов нет, кончились, - протянул он оружие лейтенанту.

Титоренко кивнул головой и выщелкнул из пистолета обойму. Зачерпнув из кармана горсть патронов, он  на ходу  стал снаряжать магазин.

 

 

 

                                                   *  *  *

                                                 \\  //    \\  //

 

                                      П  А  М  Я  Т  Ь

 

                                                                                     Арсений СЕМЕНОВ

 

Имя поэта Арсения Семенова, нашего земляка-дальневосточника, за те четверть века, что его нет с нами, увы, полузабыто. Заслуженно или нет, предлагаем судить вам самим. Он прожил классически короткую жизнь поэта – 37 лет. Знаете, как у Высоцкого: С меня при цифре 37 в момент слетает хмель. Вот и опять – как холодом подуло. На этой цифре Пушкин подгадал себе дуэль. И Маяковский лег виском на дуло…При жизни у Арсения Васильевича вышло три поэтических книжки: «Родство» (Москва, изд-во «Советская Россия»), «Свет» и «Синь-синева» (Хабаровское книжное изд-во). Столичное издательство так предсталяло поэта: «Арсений Семенов принадлежит к тому поколению, чье детство соприкоснулось с войной. Война служит как бы отправной точкой размышлений поэта, заставляет его переосмысливать героические страницы русской истории от нашествия монголов до вторжения фашистских полчищ. Творчество Арсения Семенова отличает ярко выраженная философичность».

Кучность боя – этот термин, оказывается, есть не только в стрелковом спорте, но и в поэзии. На стрельбах общая оценка мастерства спортсмена зависит как раз от «кучности боя». У хорошего стрелка пули ложатся одна около другой, густым ситом. И очень плохо, если они уходят в сторону, «в молоко», как говорят стрелки. «В поэзии, – говорит Евг.Винокуров, – существует та же кучность боя. Поэт должен бить в свое яблочко – в этом случае книга получится». Человек драматической судьбы, Семенов в программном стихотворении говорит: И я пою над омутом тревоги пронзительные песни бытия. Даже простое созерцания моря вызывает у него неостывающие образы жертв вселенской трагедии, звучащие образы. А ведь написано это до Чернобыля.

 

 

                                         *   *   *

 

                 Когда, под ветром заходясь от гула,

                 Ты мне открылся, Тихий океан,

                 Не вечностью беспамятной дохнуло,

                 Но бурей, сотрясающей орган.

                 Какие трубы в этом хоре пели,

                 Какая боль над миром проплыла!

                 Бездонный миг! В душе моей доселе

                 Набатные гудят колокола.

                 Там, в Хиросиме, догорало лето.

                 Шел человек, печатая следы.

                 И пламень пал. И человека нету.

                 Следы поднесь дымятся у воды…

 

                                         ДЕТАЛИ

                 О ночь сорок первого, полною чашей

                 Тебя зачерпнул я. Ребенком меня

                 Траншеи кормили крапивною кашей,

                 «Катюши» баюкали в зыбке огня.

 

                 Игрушки мои! Я приклад деревянный

                 Винтовки немецкой в игрушках держал,

                 А возле окопа солдат оловянный,

                 Раскрывши стеклянные очи, лежал.

 

                 И всё это только детали той дали,

                 Которая многим уснуть не дает.

                 Темнело в глазах, когда эти детали

                 Еще на детали дробил артналёт…

                

 

                

 

                       ЛЕС

                 1

                 Лес щиты вздымает надо мною,

                 Тесно от шеломов и кольчуг.

                 Здравствуй, здравствуй, воинство лесное,

                 Посвисты каленые пичуг.

 

                 Чьи полки колышутся ошую?

                 Одесную чья клубится рать?

                 Игоревым временем дышу я:

                 «Лепо, братья, смертью смерть попрать!»

                

                 Лепо корни памяти забросить

                 До прапрадалекого узла,

                 Где кипит земная соль и проседь,

                 Нашего зачатия зола.

 

                 Где поет над голосами леса,

                 Дикой честью пращуров свежа,

                 Кровь тысячелетнего замеса,

                 Чистое, как лезвие ножа.

 

                 2

                 Июньский лес подобен шалашу.

                 Он густо ветви надо мной смыкает,

                 Он медом разноцветья затекает,

                 Я им, как древней родиной, дышу.

 

                 А бедный лес сомнения томят,

                 И думает он, тычась мне в ладони:

                 «Он весь до пят в железе и бетоне,

                 Похожий на примата автомат.

 

                 Увы, не он качался на ветвях,

                 Не он по кронам прыгал, как кузнечик.

                 Утратил душу этот человечек,

                 Бензином и синтетикой пропах.

 

                 Где зрение орлиное, где нюх?

                 Обезволосел он и обеззубел.

                 Печален тот, в ком выпал или убыл

                 Берложий корень и бродяжий дух».

 

                 Ворчи, мой лес, родитель старый мой,

                 К тебе нечасто мы бываем в гости,

                 И только пепел, только наши кости,

                 Как древле, возвращаются домой.

 

                 А души не воротятся назад,

                 Они в смоле и олове кипели,

                 Над ними трубы плакали и пели,

                 А об иных доселе голосят.

 

                 От бунчуков поганой татарвы

                 До свастики легло души горнило.

                 В горниле том душа не сохранила

                 Речей древесных, языка травы.

 

                 Но в клокотанье атомных котлов,

                 В кипенье звездном, как в огромном тигле,

                 Мы, обжигаясь, вырвали, постигли

                 Язык тебе непостижимых слов.

 

                 И ныне, от тебя отделены,

                 К тебе бываем часто мы жестоки,

                 И льем отраву в чистые истоки,

                 Как будто бы объелись белены.

 

                 Но мы тебя научимся беречь,

                 Как сладкое души воспоминанье,

                 Где в равной мере знанье и незнанье

                 Слагали нашу корневую речь.

 

                 3

                 Ничего не случится со мною

                 В этой жизни мгновенной, пока

                 Под наплывом июньского зноя

                 Лес вершинами пьет облака.

 

                 Здесь, ловя запредельное эхо,

                 Вечный синтез бушует окрест,

                 За прорехой латая прореху

                 В крупнолиственном своде небес.

 

                 Здесь дыханье мое, отлетая,

                 Меж стволами снует неспроста,

                 Жизнь вторую свою обретая

                 В углекислой основе листа.

 

                 Пусть по капельке вытечет сила,

                 Я клетчаткой взойду на земле

                 Или вспыхну зерном хлорофилла

                 На зеленом родимом стволе.

 

 

 

 

С л о в о    м у д р е ц а м

 

Уважение к минувшему – вот черта, отличающая образованность от дикости.

                                                                 А.С.Пушкин (1799 – 1837)

 

Дело не в промышленности, а в нравственности, не в экономическом, а в нравственном возрождении России…

Конечно, всё придет своим чередом, но мы надолго отстанем в развитии, если не будем сознавать свою цель… Наоборот, понимая себя нравственно, мы не только бы удесятерили наши экономические силы, но придали бы развитию их самостоятельный характер.                                                 

                                                     Ф.М.Достоевский  (1821 – 1881)

 

Власть в России на деле безбожна, ибо неминуемо становишься безбожным, если не признаешь существования живого непреложного закона, стоящего выше нашего мнимого права, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол... Наш высоко образованный политический кретинизм даже с некоторой примесью внутренней измены... отбросы русского общества... И подобные негодяи управляют Россией. Да, конечно, Россия окажется тем, за что они ее принимают, если она будет и далее сносить позор того, что во главе ее находятся такие негодяи...

Сталкиваясь с подобным положением вещей, буквально чувствуешь, что не хватает дыхания, что разум угасает. Почему имеет место такая нелепость? Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего собственного, кстати, очень невысокого уровня, эти выродки находятся и удерживаются во главе страны, а обстоятельства таковы, что нет у нас достаточно сил, чтобы их прогнать? Это страшная проблема, и разрешение ее... боюсь, находится вне наших самых пространных рассуждений. Есть одно несомненное обстоятельство, но до сих пор оно еще недостаточно исследовано... Оно заключается в том, что паразитические элементы органически присущи святой Руси.

 

                                                                            Ф.И.Тютчев (1803-1873)

 

Искусство потому и бедно, что принадлежит народу.

 

                                                                                        Вл.Зуев, СПб

 

 

Весь годовой бюджет России меньше той суммы, которая выделяется на школьное образование одним только городом Нью-Йорком. Это говорит о слабости государства, оно не в состоянии помочь тем, кто не имеет своих ресурсов для старта.

 

Блэр Рубл, директор Института русских исследований им.Д.Кэннана

 

 

Не случайно в Петербурге уже давно дан ответ на известный американский вопрос: «Если ты такой умный, то почему не богатый?» Ответ довольно простой: «Не всем же быть богатыми. Кому-то надо быть и умным».

                                                                Андрей Столяров, журналист

 

 

Что же такое масса? Это не класс, не сословие, не народ и не нация… Масса – это безличный коллектив, скопление «атомизированных», безразличных друг другу людей («толпа одиноких»), связанных между собой чисто внешними и формальными узами…

Массовое общество из читающего постепенно становится глазеющим (социологи отмечают обратную связь между чтением и просмотром телепередач), а на смену письменной (книжной) культуре постепенно приходит аудиовизуальная, основанная на восприятии зрительных и звуковых образов.

Человек, сознание которого сформировано восприятием зрительной информации, теряет способность видеть умом, мыслить, рефлектировать по поводу увиденного… Зрением он заменяет воображение, которое еще Кант считал главной способностью мышления. Таким сознанием легче манипулировать, внушать ему все, что угодно манипуляторам.

Парадоксально, но факт: с увеличением объема аудиовизуальной информации, оседающей в головах массового зрителя и слушателя, его способность запоминать, осмысливать и анализировать эту информацию не усиливается, а, наоборот, снижается до минимума.

                                                 Вадим Межуев, д-р философских наук

 

 

В свое время голливудский режиссер Занук сказал, что мы с Советским Союзом воевать не будем, мы будем посылать туда американские фильмы… Что касается массовой культуры, то американские журналисты заявляли: «А чего вы хотите? У нас каждый пятый неграмотен, и мы должны на потребу дня давать то, что мы даем». Это было очень неожиданно, я не ожидал, что американцы сами себя буду активно критиковать. Критикуют. Более того, считают, что их массовая культура несостоятельна, а куда двигаться, они не знают…

Высокая культура оперирует эмоциями. А массовая культура оперирует инстинктами… Мы страна сдавшаяся, мы полностью сдались западной массовой культуре, причем худшему варианту этой культуры.

                                                             Игорь Михайлов, политолог

 

 

 

Я коренной москвич, два года назад – так сложились семейные обстоятельства – уехал в Германию. Это комфортная страна… где есть все признаки, как принято говорить, цивилизованных стран. Но, может быть, я удивлю россиян тем, что скажу им сегодня то, чего они не слышат от своих политиков и даже деятелей культуры: у России, переживающей сегодня нелегкий период, есть будущее! Потому что оно «зашифровано» в творчестве великого Пушкина, только надо уметь его прочесть. Россия – страна великого поэта, следовательно, и будущее ее велико. Не повторяя ставшей, увы, банальной фразы о том, что Пушкин – «наше всё», скажу о том, что важнее всего в пророчествах гения и что сегодня особенно нужно его Родине. Во-первых, это понятие чести («невольник чести»), что для Александра Сергеевича было равносильно понятию об Отечестве своих предков. Во-вторых, это умение учиться и «образовываться» в самом прямом смысле этого слова. Если Россия и сегодня будет учить и учиться «чему-нибудь и как-нибудь», она погибнет как неконкурентоспособная страна! А если она будет исповедовать только модный ныне прагматизм – без чести и совести, без патриотизма и ответственности, – она исчезнет в Лете истории без следа. Менталитет народа, его несломленный, строптивый «пушкинский» характер, умение в самых тяжелых ситуациях думать о будущем и о новых поколениях, как умел это делать Александр Сергеевич, – вот в чем сегодня сила России.

Я читаю Пушкина с детства, и со мной сейчас в Германии книги в старых темных переплетах со знакомым профилем, которые когда-то были подарены мне моими родными в юности. И я говорю своим российским соотечественникам: читайте Пушкина! Читайите его своим детям и внукам – и спасетесь! Нужно только уметь думать и размышлять над каждой его строчкой.

                                                         просто Николай Фетисов

 

 

 

                 П О Л О В О Е   В О С П И Т А Н И Е

 

Всё, что мудро, просто, а краткость, как известно, сестра таланта. По всему поэтому артист Евгений Леонов занимался половым воспитанием сына, без всякого сомнения, гениально. Он говорил:

            - Сынок, береги пипиську!

Мы не претендуем на гениальность, и потому… Небольшая статья в тему из «Плейбоя», «Мурзилки», откуда угодно…….

 

                                         *       *       *

 

Нынешний гость в «Избе» – народный ежемесячник «Лукоморье» (редактор Ник. Морозов). Из лукоморских подарков детям:

 

                                                                Элеонора ШТИЛЬНИКОВА

                                                                            г.Партизанск

                             МЕДВЕЖОНОК

                 Медвежонка принесли из леса,

                 Напоили тёплым молоком

                 И, надев ошейник, под навесом

                 Привязали к столбику чулком.

                 И пока хозяин строил будку,

                 Звякал цепью, ладил вертлюжок,

                 Понемногу осмелел Мишутка,

                 Сделал неуверенный шажок.

                 Хвост ершом, взвилась под крышу кошка.

                 И хотя имела много прав,

                 Испугалась бедная немножко,

                 Жителя лесного увидав.

                 Выскочил на солнце из сарая

                 Хрюкающий маленький нахал,

                 Новосёла явно презирая,

                 Его миску пятаком угнал.

                 И щенку по прозвищу Лукашка

                 Надоело лаять и визжать,

                 Стал носиться с радостной мордашкой,

                 Приглашая гостя поиграть…

                 Заглянули невзначай соседи,

                 Тему подходящую нашли,

                 Сдержанно спросили о медведе.

                 Школьники с учителем пришли,

                 Девочки конфетки доставали,

                 С мишкою делились пополам,

                 Мальчики солидно рассуждали,

                 Подражая взрослым мужикам.

                 Свечерело. Потускнели краски.

                 От волненья пробирает дрожь.

                 Смотрят в ночь обиженные глазки:

                 «Что ж ты, мама, к сыну не идёшь?»

                 Нет реки и нет родного леса.

                 Все заснули, только ты не спишь,

                 До утра вздыхаешь под навесом.

                 Какова судьба твоя, малыш?..

 

                                                                Людмила ШИРОКОВА

                                                                            г.Уссурийск

                                В ЛЕСУ

                 Тут берёзка, там осинка,

                 Рядом крепкий дуб растёт.

                 Наклонилась – под травинкой

                 И меня грибочек ждёт.

                 Оглянулась, а вокруг

                 Семь груздей я вижу вдруг!

                 Наполняется корзинка,

                 Нет в лесу ни ветерка.

                 Затенённая тропинка

                 Довела до родника.

                 Почему у родника

                 Как в зелёнке берега?

                 Зелень тины убрала я,

                 Не осталось и следа.

                 И бежит вода живая,

                 Очень вкусная вода!

                 Родничок, журчи, дружок,

                 В свой серебряный рожок!

                 Напилась я и умылась,

                 Неспеша иду домой,

                 Слышу, как над головой

                 Тихо лес шумит листвой:

                 «Приходи ко мне с утра,

                 Каждой встрече буду рад!»

 

 

А это – и детям, и взрослым. Но обратите внимание: все авторы – на Ш, то есть адресуются самой Широкой Аудитории, хотя посвящение и конкретно: детям поселка Козьмино, их мамам и папам!                                                    

                                                            Светлана ШКЛЯЕВА

                                                                г.Владивосток

                

                 РЫЖИЙ ЛИС И НАИВНЫЙ НАРОД

                                         (Басня)                      

                 Все с детства с баснями Крылова

                 знакомы. Только верим снова

                 тому, кто нам соврёт покруче.

                 И время ничему не учит.

                 Мой сказ слегка иного тона:

                 то не крыловская Ворона,

                 на лисий клюнув голосок,

                 свой проворонила кусок.

                 И не Лиса, а Рыжий Лис

                 распределил, пардон, на рыло –

                 по ваучеру, вместо сыра,

                  и то – за деньги.

                                         Чтоб он скис!

                 Реклама уболтала мигом –

                 внести бумажки под процент

                 в какой-нибудь «надёжный центр».

                 И весь народ остался с фигой.

                 А Лис… что Лис? Он полон сил,

                 он сам себя не обделил.

 

 

Ну и как же тут обойтись без Шипицына, тем более, что написано на весьма современную тему?!

                            

                                   Александр ШИПИЦЫН

 

=  =  =  Р и с у н о к  =  =  =

 

                             ЗАРПЛАТА ПИРАТА         

 

                 Пих-пах! – и уже у пирата

                    В кармане большая зарплата.

                        Пих-пах! – и в кармане зарплата,

                             А бедному глазу – заплата.

                            

 

                 СУМАСШЕДШАЯ БУКВА Ё

 

                             Купила буква Ё

                             Патроны и ружьё,

                             Кричит: - Я букву Ю

                             Сегодня погублю!

 

                             Глаза свои вращает,

Патроны заряжает.

 

Кричит ей буква Я:

- Опомнись, так нельзя!

Кричит ей буква И:

- Ты буквы не губи!

Никто без буквы Ю

Не скажет «Я люблю!»,

И много слов тогда

Погибнет навсегда.

Эй, слышишь, буква У,

Ё отвези в тюрьму!

 

Тут буква Ё сказала:

- Я этого не знала.

Сейчас же букве Ю

Цветочек подарю.

 

 

 

 

       *Л*И*Т*П*О*Д*Р*О*С*Т*

 

                                                                                                                                                                                

                                                                              Анастасия ПОПОВА,

                                                                                 11 кл., г.Находка

                                                                               (ныне студ. ДВГУ)

                   Вечер во Владивостоке

Когда закат целует в губы

                 И солнце смотрит мне в глаза,

                 Когда пестрят ночные клубы,

                 Те самые, куда нельзя.

                 Когда обняться хочет ветер,

                 Когда вокруг меня друзья,

                 Когда такой чудесный вечер,

                 Что не влюбиться и нельзя.

                 Когда как странника-безумца

                 Вдруг накрывает вас гроза,

                 А воздух слаще чупа-чупса,

                 Такой, что позабыть нельзя.

                 И взгляд когда чужого парня

                 Бежит от плеч до пят, скользя,

                 И мысли прыгают отчаянно

                 Туда, куда совсем нельзя.

                 Когда туман скользит уныло

                 И скачет по ладоням ток,

                 Влюбилась я в тебя, мой милый,

                 Прекрасный мой Владивосток.

 

                             Нокаут

 

                 Не любовь, а азарт в сердцах.

                 Чувство глупой борьбою стало.

                 Я в глазах твоих вижу страх,

                 Я отправлю тебя в нокаут.

                 Нет намека в моих словах,

                 Не кричат нам с трибуны «Вау!!!»

                 Но, любимый, увы и ах,

                 Я отправлю тебя в нокаут!

                 Пораженье в твоих глазах,

                 Ты не выстоишь даже раунд,

                 Ты продуешься в пух и прах,

                 Я отправлю тебя в нокаут…

     

 

                                                                                        Галина ПЕТРОВА

                                                                                           г. Владивосток.

В «И-Ч» №1 была подборка ее стихов.  И значит, вы – свидетель роста юного поэта…                

 

                             *   *   *

                 В клубах корней – тревоги гул.

                 Втянувшись нитями основ,

                 Как ток, бежит по волокну

                 Под кожей по ветвям озноб.

                 Утраты утренний дурман…

                 Сочится сквозь покров коры

                 Смолистый сок душевных ран,

                 Не ощутимых до поры.

                 Как в первый раз проснуться врозь?

                 Проснуться деревом, любя,

                 Вдруг обнаружить: ствол мой врос

                 За семь галактик от тебя…

                 Энергию – в тугой комок,

                 Из боли собранной, пустить

                 В упругую иглу-росток…

                 Я – дерево,

                                    я – жизнь,          

                                                     я – стих…

 

                             *   *   *

                 Считаю сиреневых сусликов.

                 Сегодня их очередь.

                 Я теперь каждую ночь тружусь в зоопарке,

                 Вкалываю без выходных,

                 И – никаких сверхурочных!

                 А тут еще слон затесался,

                 Нечаянно, так, по запарке,

                 И всё – сон насмарку.

                 А так бы хотелось: закрыла глаза –

                 И в плаванье, чтоб мысли – лавиной,

                 Как лемминги – бульк, и – покой…

                 Или сбежать в персональный космос,

                 Карманный вакуум – как баночка от витаминок,

                 С наклейкой: «Не беспокоить!»

                 Всегда под рукой.

                 Так нет! До утра сортирую звериков.

                                                     И этот слоняется…

                 А завтра буду придумывать всем имена.

                 Вообще-то могло быть и хуже.

                 Мне даже нравится!

                 Вот только – одна…

 

                 Н А Ш  С Л О В А Р Ь

 

На сей раз мы возьмем у Владимира Ивановича Даля напрокат самое нынче «модное», самое насущное для приморцев слово –  В О Д А .  Однако статья на это слово заняла бы здесь добрый десяток страниц, а потому даем ее в сокращении:

ВОДА – стихийная жидкость (во Владивостоке не всегда, бывает нередко даже политическим оружием. Примечание редакции. Дальнейшие комментарии – за Вами, читатель), ниспадающая в виде дождя и снега, образующая на земле родники, ручьи, реки и озера, а в смеси с солями – моря. Кипящая вода обращается в пар, мерзлая образует лед; испарения водные (влага, мокрота, сырость) наполняют мироколицу в виде облаков, тумана, росы, дождя, снега и пр.. Едва ли не все жидкости в природе содержат в себе воду; твердые тела ею б.ч. проникнуты, а с иными она сама обращается в твердое тело (с известью, гипсом); сама же она состоит из двух газов: водорода и кислорода; первый, сгорая при помощи последнего и соединяясь с ним, образует воду… Мертвая вода, сказчн., от которой срастаются части изрубленного человека, оживающего затем от живой воды… Целебные воды; он уехал на воды… Послали лечиться на теплые воды (попал в немилость)… У воров, мошенников вода – то же, что в играх крик: огонь или горит, т.е. берегись, беги. Уменьшительное: водица, водичка; водка, водонька, водочка (костромское). Но водкою обычно называют перегонное вино, хлебное, а иногда из плодов, как например кизлярка, из винограда; водицей, водичкой называют водянку, шипучку, ягодный брожёный отвар, с прибавкой сахару, пряностей и осьмой части водки… Вода всему господин: воды и огонь боится. И царь воды не уймет. С огнем, с ветром да с водою не дружись (а с землею дружись). Подле огня обожжешься, подле воды обмочишься. От огня и вода ключом бьет… Водой мельница стоит, да от воды же и погибает. Тихая вода берега подмывает. Вода всё кроет, а берег роет. Всегда жди беды от большой воды… Где вода, тут и беда… Пришла беда, разлилась вода: переехать нельзя, а стоять не велят. Из огня да в воду  (в полымя)… Где много воды, там больше будет; где много денег, еще прибудет… Что за беда, коли пьется вода… Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою. Хлеб да вода – молодецкая еда (солдатская, мужицкая, бурлацкая еда). Сыт крупицей, пьян водицей… Огонь чистить, вода моет (оправдание тех, кои едят то, что другими считается поганым)… На ухе ожегся, так на воду подуешь. Кто на молоке ожегся, тот и на воду дует… Воду толочь – вода и будет. От воды навару не будет… Отчего ты так глуп? У нас вода такая… Мир (сходка), что вода: пошумит, да и разойдется… У скупого много пива, меду, да пора его и совсем в воду… Деньги, что вода… С ним говорить, решетом воду носить… На упрямых воду возят. Вода Божья, за нее деньги брать грешно. За водопой деньги брать – вода пропадет. Есть и вода, что стоит крови (слезы)… Как чужую беду я водой разведу, а на свою беду, сижу, да гляжу ( а к своей беде ума не приложу)… Что гусь без воды, то мужик без жены. Помутилась вода с песком (о ссоре супругов)… Не плюй в водицу: случится напиться… Водяной, водяник, водяной дедушка, нежить, нечистый, бес, сидящий в омутах и в бучалах, под мельницами. Он ходит нагой или косматый, бородастый, в тине, иногда с зеленою бородою (бывает с толстой грязной шеей. Прим.редакции); он товарищ лешему и полевому, недруг домовому, но злее всех их и ближе в родстве с нечистой силой. Водяной просыпается от зимней спячки на Никитин день (3 апр.). Рыбаки угощают водяного, утопляя (чужую)  лошадь: вот тебе, дедушка, гостинце на новоселье: люби да жалуй нашу семью. Водяной всплывает колесом или бороной на воде. Водяным называют смотрителя при водяном сообщении, чиновника или рядового этого ведомства… Водовоз – человек, занимающийся возкою воды; лошадь, возящая воду, или – водовозница, водовозка. Водовозная бочка. Водовозня… Водонос, водоносец, водоносица, водоноска – человек, носящий на себе воду (Господи, да прямо про нас! Послед.примечание редакции).

 

 

 

                             Содержание

 

Избяное эхо

Стихи и проза:

П.Шепчугов. Стихи, рассказ

В.Шабанская. Стихи

П.Ткаченко. «Лесной человек», рассказ

Д.Старцев. Зачин плутовского романа «Третий Константин»

С.Плахутина. Стихи

М.Мелешко. «Мария Ивановна», р-з

Наш «косяк»

Наша публицистика:

Из периодики (стр. 17, 41)

А.Егоров. «К истокам» (стр…..)

Б.Мисюк. «Родионовы» (стр…..)

Драматургия, проза и стихи:

А.Скиба. «Байки», миниатюры

П.Котенок. Короткие рассказы

В.Караман. Стихи

Л.Калушевич. Стихи

Ю.Кабанков. Стихи

Т.Залевская. «Сны Акутагавы», пьеса

О.Губанов. Стихи

А.Бочинин. Стихи

Д.Блохин. Проза, стихи

С.Барабаш. «Командир инвалидной команды», отрывок из повести

Память:

Арсений Семенов

Слово мудрецам

Ф.М.Достоевский, Б.Рубл, А.Столяров, В.Межуев, И.Михайлов

Гости «Избы»:

Поэты-авторы «Лукоморья» Э.Штильникова, Л.Широкова, С.Шкляева, А.Шипицын (все на «Ш»!)

Клубничка:

Немного о половом воспитании

Литподрост:

А.Попова

Г.Петрова

НАШ СЛОВАРЬ

 

                  

     

   !!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!!

 

 

 

 

РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА БЛАГОДАРИТ РЫБАКОВ КОМПАНИИ «ИНТРАРОС» ЗА МЕЦЕНАТСКУЮ ПОМОЩЬ, РЕДКОЕ, УВЫ, ЯВЛЕНИЕ НЫНЧЕ, И ОТ ВСЕЙ ДУШИ  ЖЕЛАЕТ  ПОЛНЫХ  ТРАЛОВ

                           И ПРОЧИХ МИЛОСТЕЙ НЕПТУНА!

 

                

 *     *     *       

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

                 * * *   В «ИЗБУ» № 4  * * *               

 

    Если годовщина военная -

на обложку      –        Юрий БЕЛАШ :

 

                 Тут волей-неволей – срастешься с природой.

                 Опять возвратишься к началу начал –

                 к тому, что ты раньше не замечал

                 в своей коммунальной прокисшей квартире.

                 Теперь ты в другом – разгороженном мире,

                 где всё первозданно, где всё оголённо,

                 где нет примусов, занавесок на окнах,

                 где даль беспредельна и небо огромно

                 и где, под дождем на походе промокнув,

                 ты спишь не в кровати – на голой траве…

 

                                         Александр МЕЖИРОВ

 

      Что ты плачешь, старая развалина,

      Где она, священная твоя

      Вера в революцию и Сталина,

      В классовую сущность бытия…

                

      Шли, сопровождаемые взрывами,

      По своей и по чужой вине.

      О, какими были б мы счастливыми,

      Если б нас убили на войне.

 

 

Совастеев – из «ИЗБЫ-2», Т.АЛЁШИНА, Ю.Кабанков – из сайта «лавка языков». Дм. БЛОХИН, 56 - 82 стр. – выбрать прозу из «Пойманного на слове»

              С 246 до 149 «В кругу бессмертных»

 

      В «ИЗБУ» №4 !!!

 

 

                                         Виктор ДУДКО (у вдовы – рукопись)

 

Альберт МИФТАХУТДИНОВ – сканировать р-з «Звонок в Копенгаген», «Собачий вальс», о Мифте – Б.Василевский, «Память сердца»

 

 

 

 

                                                 Павел ТКАЧЕНКО

 

              Сканировать р-з «Лесной человек» - 7 стр-ц

                            

 

 

 

НАША ПУБЛИЦИСТИКА

 

 

 

«ТАМ ФЛЕЙТЫ ФЕБОВОЙ СЕРЕБРЯНЫЕ ЗВУКИ,

ТАМ И ПРОКЛЯТЫХ СРЕБРЕНИКОВ ЗВОН...»

                 /отрывок из книги/

«Золотой век» – век моцартианской, век высшей, абсолютной гармонии. Божественной гармонии – и потому неисчислимой, непостигаемой до конца. «Золотой век» как явление «поверить алгеброй» на всех уровнях невозможно. «Серебряный век» – век сальерианский. Это «век» блестящих «делателей», «конструкторов», «виртуозов», «импровизаторов», «мистификаторов», «маэстро», «мастеров». И его искусную, но все же искусственную, не Богом данную, но «рукотворную» гармонию попытаться «поверить алгеброй» можно...

У познания должен быть высший духовный смысл и должно быть Божье благословение. Русский человек, принимаясь за новое дело, всегда крестился и говорил: «С Богом!..» Петр Великий ринулся в иноверную Европу за знанием без Бога.

Вместо храма византийской государственности, увенчанной крестом, Петр начал возводить, по сути, «Вавилонскую башню». Не на духовном камне Христовой веры, но на природном граните, в который он ритуально заковал брега непокорной Невы. Вершину новой, готически крутой государственной иерархии венчал не крест, но агрессивно грозящий Небу шпиль – «игла интеллекта» – символ обожествившего себя ума. Был совершен революционный государственный переворот сверху: переворот в метафизической основе своей антихристианский...

Было богоотступничество – будет возмездие. Конец «третьего Рима» был предрешен...

От дворянской аристократии чума безверия и языческого гуманизма, чума «римской» героики пошла распространяться вниз, к другим сословиям. Высшая царская власть в течение полутора послепетровских столетий постепенно «выздоравливала» и в лице Александра III стала наконец снова тем, чем и должна была быть в православной России, – именно православной монархией. Низшие сословия в это же самое время – заболевали. Болезнь жажды самоутверждения (а значит, и революционных перемен) распространялась вниз и вширь – от вершины государственной пирамиды к ее основанию. Все происходило прямо по Библии: пришел на Святую Русь «князь», соблазнил русского «Адама» плодом с европейского «древа познания» и посулил ему за это грешное с точки зрения Православия дворянское право «быть как Бог» по отношению к остальным тварям – православным русским холопам. (Недаром Петра называли антихристом!) И так же как для Адама библейского кончилась «святая вечность» пребывания в духовном блаженстве и бессмертии и пошло бежать время – началась новая история, так и для «Адама» дворянского началась новая земная жизнь с ее духовными и душевными болями, болезнями, смертью. Появилась тоска, пришло «Каиново» недовольство жизнью и всем Божьим миром. Появилась вечная жажда обновления, ожидание перемен, чаяние обретения нового мира как нового рая на земле взамен утерянного Эдема. «Охота к перемене мест» стала «добровольным крестом» для многих...

«Безумство гибельной свободы», либерализм как декларирование и осуществление «права личности» на любое безоглядное действие всегда начинаются с безверия. Такова логика: «Если Бога нет, то все позволено». Такая «свобода» – это чаще всего лишь «сладкое слово “cвобода”»: оно редко помогает преодолеть, перетерпеть горечь суровой реальной жизни. Отречение от Христа и от «жизни вечной» интеллигента-материалиста оборачивается для него унынием и тоской: социальные законы и законы «равнодушной» природы (главный из которых – закон смерти) неумолимы.  Даже сказочно богатый, не ограниченный в своей власти, премудрый царь Соломон, подводя итоги духовного опыта язычества, заплакал, когда осознал, что «все идет в одно место; все произошло из праха, и все возвратится в прах» (Еккл. 3,20) и поэтому, как ни живи, «все – суета и томление духа!» (Еккл. 2,17). Поэтому как не застонать интеллигенту-язычнику, зажатому в тисках между государством и капиталом!.. Это христианин может принимать мучения спокойно, даже с радостью, он даже может просить для себя у Бога страданий и испытаний, в которых он мог бы проявить себя достойно...

Восприятие жизни как тюрьмы и могилы повлекло за собой волну самоубийств: ведь сдерживающего религиозного начала, ощущения греха уже не было – «только лопух вырастет». Многие в своем страстном желании уйти от мира в иную реальность сходили с ума, спивались, уходили в кокаиновое забытье. Поэтизировалось отречение от жизни, поэтизировалось безумие. Ведь только в собственном выборе способа ухода из жизни-тюрьмы да в погружении в безумную или пьяную грезу может обрести свободу без всяких условий «осознания необходимости» рефлектирующий материалист.

Те же, кто был сильнее своим природным духом, кто, как страдающий Онегин, «не спился, не сошел с ума», старались любой ценой сокрушить двери своей темницы, вырваться из тюрьмы на волю. А если уж умирать, так «помирать с музыкой» и, расставаясь с жизнью, так напоследок «хлопнуть дверью», чтобы весь этот земной дом за спиной рухнул. Рождалась так называемая поэзия борьбы: переводились и сочинялись революционные песни, песни-призывы к беспощадной борьбе, песни-скорби о павших в борьбе товарищах и песни-клятвы, зовущие отомстить, устроив «кровавую тризну»...

Начинается все с философского атеизма. Потом идут кощунства, эстетические уродства, природные извращения (попрание всех естественных природных норм) и, наконец, кровь. И чем ближе к бездне либерального хаоса, тем все ниже и ниже в духовном и эстетическом плане выискивается кумир для поклонения. Правила «жизни-игры» становятся все менее строгими и ни к чему не обязывающими. «Игра» примитивизируется, опошляется – от скрипки и шахмат – к картам, к домино... к русской рулетке. Единый природный мир рассыпается на пестрое множество «равноценных» частей и состояний, как белый свет разлагается искусственной призмой на все цвета радуги. «Фламандской школы пестрый сор». Калейдоскоп. Все ярко, пестро, весело! И «все позволено»! Кощунствуй, пересмешничай, фривольничай, «живи играючи» «здесь и теперь» и – будь терпим ко всему, будь «толерантен»: все равно «все из праха в прах»...

Сталкивание сознания с уровня «небесного» (христианского) на уровень «земной» (языческий, мифологический) шло не только через «схождение в Европу». Помимо «интеллигентского», «западнического» пути оязычивания русского человека, существовал и другой путь «введения во природность»... Для «квасных» в буквальном смысле слова патриотов, территориально-этнического толка, была протоптана тропа вниз, через славянскую «самобытную культурную языческую традицию»...

Цель народа языческого есть племенное благоденствие и самоутверждение себя среди других племен. Поэтому для народов языческой ментальности этнический нацпатриотизм может оказаться выигрышным. Но для народа русского как народа православного, вышедшего за рамки славянского этноса и шагнувшего с уровня крови на уровень христианского духа, ставка только на этнос заведомо оказывается поражением. Да и мыслимо ли русских объединять по чистоте породы, по крови? Кто поручится, что в нем – как язвил Ф.М.Достоевский – «не сидит татарин»? Русских может вывести из рассеяния и объединить только надкровное, надприродное начало – культурно-религиозное. Православный крест – вот в чем русская богатырская сила. «Сим победишь!» 

                                                                 Андрей БАЖЕНОВ

 

           

О СВОИХ И ЧУЖИХ «ПОГАНЫХ»

 

Корр.: Сейчас очень много спекуляций на тему времени возникновения русской национальной государственности. Здесь и Велесова книга, и Этрусский камень, и археологические открытия. В итоге полная неразбериха. Не отстают и наши соседи. Которые наперегонки бросились доказывать свое первородство, оголтело дистанцируясь от всего русского. Вот уже и украинцы произошли от неких укров... Что дальше?

Игорь ФРОЯНОВ, проф., завкафедрой русской истории С.-Птрб.университета:

Я весьма скептически отношусь к Велесовой книге и подобным ей источникам. Наша государственность возникла как многонациональная изначально. Я не хочу рассуждать о государстве, относимом к античным временам, как это пытаются делать сегодня. Я говорю о возникновении русской отечественной государственности начиная с VIII века н.э.. На северо-западе был очаг русской государственности, который образовали славяне и финские племена. Не случайно в Новгороде – столице северо-западной Руси – был финский конец, район. А на юге аналогичную роль в создании русской государственности сыграли кочевники, так называемые летописцем «свои поганые». Были «чужие поганые», а были свои, которые жили на южных границах Приднестровской Руси. Они охраняли южные рубежи и в XI – XII веках принимали активнейшее участие в политической жизни Киевской Руси.

Эта особенность Русского государства со временем становилась более явственной. Поэтому у нас многовековой опыт общения с иными этносами. Достаточно прочитать древнерусские летописи, повествующие о событиях XIII – XIV веков, и со всей очевидностью можно представить, что вопрос русского этноса существовал и в те времена. Что касается происхождения украинцев от укров – это та же чушь, что и история Руси по Фоменко. У нас с украинцами один славянский корень. На насильственно разделили по политическим мотивами вследствие воздействия внешних сил.

 

                          ПОЯВЯТСЯ ИНОПЛАНЕТЯНЕ, ПЕРЕВАРИМ И ИХ...

Корр.: После развала Советского Союза и утраты нашим государством многих позиций на мировой арене мы видели, как силами различных фальсификаторов от оистории создано огромное количество негативных мифов о России и русском народе. Какова их цель, на ваш взгляд?

Юрий ПЕТУХОВ, писатель, этноисторик: Фальсификация нашей истории началась задолго до развала Союза... На эмоциональном уровне массового самосознания эти цели достигаются. Как говорил Ф.М.Достоевский: «самая характеристическая черта нашего народа жажда справедливости...» – вот на этом обостренном чувстве справедливости в основном и играют наши недруги, умело доводя настроения в обществе до истерии. Но на базисном уровне народного самосознания эти цели недостижимы: наш народ генетически патриот и государственник, изменить генотип невозможно, проще истребить его носителей. А вообще нам уже хватит комплексовать. Россия, по точному определению Екатерины Второй, не просто страна, а Вселенная... Даже в беде и упадке Россия велика... Россия это гигантская губка, которая всё с охотой впитывает в себя, преломляет в себе, делает своим, но уже на качественно более высоком уровне. Россия переварит любой Запад с Востоком, появятся инопланетяне, переварит и их...

Великий Рим создали от «а» до «я» этруски-расены, потомки русов-пеласгов. Италики-«романцы», вертопрахи-наследники, довели империю до абсурда, разложения и гибели. К примеру, благородные традиционные бои воинов-расенов на тризнах италики превратили в цирковые гладиаторские драки, боевые суда этрусков – в галеры с прикованными рабами. Италики не могли даже охранять свою империю, перепоручив это дело варварам. И не мифическим «германцам», а русам и славянам. Именно они сокрушили потом прогнивший «романский Рим», при этом полностью признавая Второй Рим, Византию... Можно сочинить любые мифы. Но нельзя обмануть Историю – архаическая топонимика Европы сплошь славянская, а топонимику подделать невозможно.    

 

                                                                                                          (ЛГ №8 2004)                                                        

 

СЛОВО МУДРЕЦАМ:

 

Общество заставляют двигаться вперед не те, кто колеблется между истиной и ложью, эти плясуны на канате, а люди принципиальные. Логика золотой середины может поэтому в лучшем случае поддерживать некоторое время существование общества, но она никогда ни на шаг не двинет его вперед.

                                                           Петр Яковлевич ЧААДАЕВ

                                    

 

О сатире: Нельзя иначе устремить общество или даже все поколенье к прекрасному, пока не покажешь всю глубину его настоящей мерзости.

О писателях: Обращаться с словом нужно честно. Оно есть высший подарок Бога человеку... Опасно шутить писателю со словом. Слово гнило да не исходит из уст ваших! Если это следует применить ко всем нам без изъятия, то во сколько крат более оно должно быть применено к тем, у которых поприще – слово...

Другим пишущим: Друг мой, храни вас Бог от односторонности: с нею всюду человек произведет зло: в литературе, на службе, в семье, в свете, словом – везде. Односторонний человек самоуверен; односторонний человек дерзок; односторонний человек всех вооружит против себя. Односторонний человек ни в чем не может найти середины. Односторонний человек не может быть истинным христианином: он может быть только фанатиком... Словом, храни вас Бог от односторонности! Глядите разумно на всякую вещь и помните, что в ней могут быть две совершенно противуположные стороны, из которых одна до времени вам не открыта.

 

                                                           Николай Васильевич ГОГОЛЬ

 

 

У человечества нет ни единой верной цели, всеобъемлющей Идеи, – а так, все «однодневное», случайное, «без руля и без ветрил», любительское, смотря по тому, «как складываются обстоятельства». Вот он каков упадок! Начало 19 века настолько же было всячески богаче, вернее! Общий упадок веры во всё, выпадение «стержней», студень. Потому что пропал «духовный допинг», «целеустремление», утрачен план. Такой корабль, без руля и маяка, может, конечно, и дотащиться до какой-нибудь гавани, и там оснаститься… но больше данных – наскочить, и нежданно! – на риф и – кануть. Но, придет пора – и найдутся цели, Цель, командующая, а иначе быть не может, иначе – стадо, для которого найдется пастух с кнутом. Бывают такие периоды – утраты идеи руководящей, цели… эпохи усталости, старости. Тогда вливается молодая, новая кровь. Так будет. Вопрос – что же «вольется» и оживит?.. Не «насыщение» же всех всем…

 

                                                           Иван Сергеевич ШМЕЛЕВ (1873 – 1950)

 

 

 

Если ты счастливый, – стань творцом.

                                   Если ты несчастен, – стань борцом.

 

                                                                                  Эдуардас МЕЖЕЛАЙТИС

 

 

Что сулит ближайшее будущее? Пока больше вопросов, чем признаков выздоровления. Локомотив глобализации, остановившийся в 2000 году, пока не сдвинулся с места, и никто не знает, сможет ли он вообще сделать это.

                                                                                  Джульетто КЬЕЗА

 

ГДЕ «ПОЭТИКИ»? – в «ИЗБУ» №4

В "ИЗБУ" 3: Е.Федорова (обещанное), И.Дружинину, П.Ткаченко…

              Память: Арс.Семенов, (Дудко?)

Литподрост: Поэтики(?), Г.Петрова (фото)…

 

              М.б., в «Нашу публицистику» - о выставке «Печ.двор 2003» ?

 

              Мастер-Джимные пенаты посетить и описать!

 

В «ИЗБУ» №5:

Слово мудрецам:  ... Почему не выставлял я до сих пор читателю явлений утешительных и не избирал в мои герои добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока не станешь сам хоть сколько-нибудь на них походить, пока не добудешь медным лбом и не завоюешь силою в душу несколько добрых качеств – мертвечина будет всё, что ни напишет перо твоё, и, как земля от Неба, будет далеко от правды.

                                        Н.В.Гоголь (после «Мёртвых душ»)

В десять лет внутри России столько совершается событий, сколько в другом государстве не совершается в полвека.

                                         Н.В.Гоголь. Из письма А.Н.Толстому, 1850 (?)

О мудрости: Тот, кто уже имеет и ум и разум, может не иначе получить мудрость, как молясь о ней и день и ночь, прося и день и ночь ее у бога, возводя душу свою до глубинного незлобия и убирая всё внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласья во всем. Если же она вступит в дом, тогда начинается для человека небесная жизнь, и он постигает всю чудную сладость быть учеником. Всё становится для него учителем; весь мир для него учитель: ничтожнейший из людей может быть для него учитель. Из совета самого простого извлечет он мудрость совета; глупейший предмет станет к нему своей мудрой стороной, и вся вселенная перед ним станет, как одна открытая книга ученья: больше всех будет он черпать из нее сокровищ, потому что больше всех будет слышать, что он ученик. Но если только возомнит он хотя на миг, что ученье его кончено, и он уже не ученик, и оскорбится он чьим бы то ни было уроком или поученьем, мудрость вдруг от него отнимется, и останется он впотьмах, как царь Солоомон в свои последние дни.

                          Н.В.Гоголь. Из письма С.П.Шевыреву, 1845 (?)