* * *

Слово главному жокею, т.е. руководителю Приморского литобъединения «Серая Лошадь» Дмитрию Настичу.

Дмитрий НАСТИЧ

КЛОН БОБРА

(опыты)

Трубка.

- Я думаю, - пых, пых, - жизнь дается бобрам, - пых, пых, - чтобы можно было увидеть реку, - уфф, - Паскаль с трудом раскурил свою старую глиняную трубку. Мы отдыхали после работы в его кабинете.

- Конечно, мы все живем в одной реке. Но вот парадокс – многие ее не видят. Особенно люди. Они слишком умны. Их разум всегда сосредоточен на собственной пользе. Секунды жизни летят, а они так и не замечают нашей реки. Они убивают нас, называя дикими. А в итоге вредят себе и не понимают этого. Их изощренный ум остается пуст. Они гоняются за призраками, подолгу рассматривая зеркала, но мало кому из них дано себя увидеть. Увидеть себя можно только в реке. Если ветер несильный. Поэтому я ценю благородство твоих усилий, направленных на наполнение хотя бы одного из этих пустых существ. Если кто-то из них освоит метод проникновения так, как владеем им мы, это даст им шанс. Но это очень опасно для нас самих. Подумай об этом.

Я пустился горячо и сбивчиво объяснять, что люди совсем не злые, что это глубоко несчастные и от этого часто слегка раздраженные существа. Ведь с самого рождения на плечи каждого из них ложится тяжким грузом необходимость поддерживать и развивать чудовищный механизм цивилизации, созданный предками. Их пророки пытались открыть им глаза. Люди видели многое, но река всегда ускользала от их взоров. И слова пророков покрывались золотом куполов и пылью склепов. Некоторые из людей совершали могучие рывки, создавая в заснеженных степях мелодии проникновения. Таким был Велимир.

- Я его помню, - сказал Паскаль, выпустив к потолку своей уютной норы сердечко дыма, - я был тогда с ним.

- Где гарантии того, что, увидев реку, люди примут ее как должное и перестанут брюзжать, как брюзжим мы, глядя на безмолвие вод? – Паскаль почти никогда не выслушивал меня до конца. Он всегда выхватывал что-нибудь наиболее для него привлекательное и замирал, созерцая. Я на него не обижался. Если он находил привлекательным хоть что-нибудь, значит, не все еще зря.

Как всякий добропорядочный бобр, я был ограничен в своих возможностях. И прекрасно это осознавал. Единственным утешением для меня была моя плотина. Это была пустыня моего труда. Его никчемность и конечность. Нет ничего проще создания такой пустыни в сердце человека. На первый взгляд люди социальны и не пусты. Но уже следующий пристальный взгляд дает повод рассчитывать на пространства, в которых можно строить плотину.

- Жизнь – это театр одного актера,- глубокомысленно молвил Паскаль. - Я не люблю традиционный театр людей. Но вот театр одного актера меня весьма привлекает. Эээээ... Мудрый Паскаль. Он был так стар. Старше меня, наверное, раз в десять. Я никогда не забуду того момента, когда его впервые обнаружил.

Я был мертвым в стране мертвых, пока не вошел в эту реку. Она пронизывает все капли крови, живущие на земле. Об этом мне сказал леопард, отдыхающий иногда в тени у воды. Он не был моим близким знакомым, но мы понимали друг друга, что позволяло многим из сородичей считать меня нечестным и недостойным членом доброго трудолюбивого семейства бобров, предпочитающих мясу ветки деревьев. Но я всегда полагался на собственную интуицию, как единственный критерий выбора того или иного круга знакомств. Среди леопардов он был самый большой. Он был людоед. Он-то и заинтересовал меня человеком.

Река, разветвляясь на сеть-паутину, аналогичную системе пространственных координат, позволяла выныривать где угодно и когда только захочешь, позволяла быть любой живущей душой, вторгаться в любой существующий разум, приобретать знания, не вредя другим и не оставляя следов.

“Не упускай возможности побывать тигром, - говорил леопард. - Тебе несказанно повезло. Ты фонетическиий сородич тигра. Ты тоже рык. Только в другом корневом падеже. В твоём корне бесхитростная добрая гласная отвечает на вопрос “кого?”. Имей в виду, что на тебя охотятся. И на тигра, и на меня. На всех идёт охота. Любого когда-нибудь подстрелят или сожрут. Поэтому нам нет смысла торопиться. Я набиваю брюхо антилопами и дремлю в прохладе у воды. Тебя есть не стану. Ты мне невкусен. Вот если бы ты помог мне человека подловить... Интересное мясо. Урр...”.

Белый бобр, я путешествовал по реке никем не гонимый, хотя – почем я знаю? Минуя запруды, любовался я разумной крепостью плотин. Посещая уютные хатки, прятал невольную зависть к заботам их обитателей. Они говорили, что любят меня. Но я чувствовал холод почти всегда, когда прощался. Наверное, я не любил их. Но я не мог себя заставить. Тогда я думал: “Как я могу вас любить, когда я себя не люблю? А если я себя не люблю, то разве вы меня полюбите?”. Они не могли не знать, что их река – вожделенное место для множества жаждущих существ. И гордились этим, забывая иногда, что нужно плыть не переставая и пользоваться головой не только как строительным инструментом, даже при создании грандиозных и прекрасных плотин. Бобры для улучшения пищеварения ели иногда свой кал. Смешные и милые были эти зверьки, забавные, как дети.

Я тоже строил хатку, чтобы жить. И мне, по мнению многих, неплохо удавалось строительство. Теперь иногда жаль своей недостроенной норы, но, узнав человека, я узнал и лень. С тех пор нет ничего более приятного для меня, чем лежать на белом теплом песке у воды, там, где никто не потревожит. И вот уже много лет я ищу такую возможность.

Дурные привычки человека компенсируются завораживающей ясностью иллюзий и редкой красотой живущих в нем слов. Трубка, жизнь моя, кончается, чадя. Но я знаю одно стихотворение: “Не позволяй бобрам лениться. Чтоб веткой воду не толочь, бобры обязаны трудится. И день и ночь. И день и ночь”.

Приходится прилагать немалые усилия, чтобы она устояла, эта плотина. Напор периодически изменчив в зависимости от сезона года, но его может изменить и случайный ливень. Я люблю слушать этот дождь, хотя мне и страшно оттого, что все, собираемое мною по бревнышку в течение стольких лет, может рухнуть, снесенное мутным потоком в одночасье.

Осознать смысл и цену разрушения можно, только вынырнув в существе иного порядка, например, в человеке. И тогда поразишься непредсказуемостью сущего и чудовищной силой одиночества.

Я не мешаю человеку управлять собой. Меня несет невесомость. Она бесплотна. Тогда я перестаю чувствовать воду и погружаюсь в бездну, уходя из пространства. Слушая дождь, я наслаждаюсь чистотой света, который будет за ним.

Бывают и мертвые реки. Но я вовремя меняю свои координаты. Меняю кардинально – вместе с центрами этих координат. И пока выживаю.

Смертоносные дела дня убьют время человека. А я останусь наслаждаться игрой лучей. Мы расстанемся, чтобы не встретиться никогда.

Кто-то когда-то сказал моему человеку, что у него одна душа и что она бессмертна. И он не боялся её потерять. А потеряв, подумал: зачем мне ещё жить? Я помог ему. Они меняются необратимо, когда душа из них уходит. Они шелестят, как листья, мчась на своих машинах. Или, задумчиво глядя в окна, замерзают от неясных предчувствий. Их несет вниз так быстро, что порой они этого не замечают. Им бывает некогда замечать.

Незримые реки пронизывают сердца. Они неумолимо неуловимы. Только в потоках их жизни, среди раздражающе-близких и невыносимо-любимых живых может найти свою пропасть неоднократно мертвый. Воин сна, умря еще раз, ощутит бессмертно ясный Дух, излучающий изменчивую память о чистой детской, порочной юной, циничной зрелой душах.

Он один и светел и зовет туда – в ясное небо смерти, в пустыню неизвестности, подальше от расплывающихся вблизи милых лиц. Но где найти такую пустыню, как не в сердце грязного, тесного, всегда чужого улья людей, называемого Город. Лишь здесь – далеко в себе – можно ощутить истинную любовь к ним, не жалость. Ведь они умирают так же, как и мы. Живые, узнавая, что умрут, становятся мертвыми. И только став мёртвыми, они понимают, что еще живы.

Необратимость разит меня безжалостной стрелой Эдингтона. Я не помню себя вне человеческой жизни. Но если я бобр здесь, то мог быть бобром и раньше. Пусть мой дух когда-то не был моим и сейчас не мой и перестанет им быть, как только будет на то воля господина его – необъяснимого случая. Но он понесет память о моих маленьких душах туда, где будет потом. Туда, где сольются все реки. Пусть темно вокруг, но мы несем куда-то свой свет.

Видимость времени

- В движения бобра никогда не ворвется уверенность тигра. Но и эти движения привлекательны, если роль по размеру. Движение – жизнь. Медленное движение – долгое... Мы бобры. Не позволяй никому называть тебя бобёр. Ты бобр и этим всё сказано. Не позволяй уменьшать свою значимость.

В качестве примера видимости времени Паскаль всегда предлагал мне для рассмотрения череп Кратила. Паскаль приобрел его на аукционе, и он стоил ему почти сотню лет. Он считал эту цену смехотворной. Паскаль выстукивал об него свою трубку. Но пепел никогда не стряхивал – уважал Кратила.

- Да, конечно, кольцо дыма поднимается к потолку норы само по себе. Но мы-то знаем, что оно растворится, - забавно было наблюдать за ленивыми попытками Паскаля поймать действительную иллюзию. Жирную, вкусную. Паскаль был уже стар. Старость несла с собой лень. Лень уже было даже пугаться огромных теней в темных глубинах. Светлое дно мелкой теплой запруды манило покоем.

- Реки требуют вод. Но дым влияет на состояние рек. Посуди сам. Они состоят из воды. А вода есть повсюду, если внимательно понаблюдать. И она живая вещь, черт ее побери. Там, где есть хоть капля, может быть обнаружен океан. Так вот та вода, в головах людей, откликается и на шум моря и на кольцо дыма. Ведь в нем тоже есть все та же вода.

- При тренировке интереса особенно полезна ложь. Даже ничтожная ее капля завораживающе-красива в своем устойчивом намерении утвердиться рядом с действительностью. Только тяжесть истинных событий может помешать ей взлететь кольцом дыма, или лучом света, или заморозиться куском льда. Только они помогут ей не возникать. Единственное состояние, лежащее вне влияния этих реально тяжелых тел, способное выжечь вечно кровоточащий стигмат на слизистых стенах пещеры, окутавшей сердце – это состояние света. Но оно недостижимо. Поэтому мы довольствуемся плевками звезд, вычисляя азимут желания, забывая или не замечая ночного горизонта. Границы разума ужасно приятны. И о них так хочется знать. Но там нас ждут пограничники разума. Утопая в водах наших рек, прячутся облака. Их испаряет солнце из наших же тел. Иногда они похожи на драконов, иногда на арбузы. Все зависит от силы и направления ветра. Ветер времени незрим, но он существует. И где-то гуляет смерч.

Чем мне всегда нравился Паскаль, так это тем, что всегда увлекался своим же детищем настолько, что готов был его сожрать. Выращивание вкусных иллюзий было единственным доступным ему средством существования. Не быть же он не мог. Но скользкие эти создания, казалось, имели свой неподвластный Паскалю разум, хотя по их внешнему виду трудно было даже предположить такое. И Паскаль говорил, что это так из-за отсутствия глубин вокруг нас. Ведь только в глубине жива рыба. И звал меня понырять.

- Мы животные, - всегда говорил Паскаль. Любил он поговорить в тишине. - Но мы несем в себе тайну. В нас отсутствует душа. Мы и небытие – одно. И мы есть. А души в нас нет. Но она будет. Важно проникнуть в человека. Можно это сделать по-разному. Например, стать все тем же мясом или рыбой, в конце концов. И тогда, несмотря на отрыжку, мы все же будем участвовать в великом процессе сеяния семян разумного, доброго, вечного. Но можно зайти и с подветренной стороны. Тайно проникнуть в пространство снов. И заставить себя полюбить. Мы же такие красивые. Нас так приятно гладить, лаская. И любить наши черные нечитаемые глаза, которые иногда могут показаться и глубоко красными, отражая адский свет сжигающего нас намерения. Но единственный источник, который это намерение возбуждает, есть неистребимо милый белый свет.

- Возможность обрести душу прекрасна иллюзией вечного непокоя. Это кажется на первый взгляд противоестественным. То, что покой прекрасен. Покой должен быть страшен. Ведь именно его приближение несет в себе смерч. Но движение покоя вслед за уходящими сумерками - вперед, к закату, и составляет пока нашу жизнь. А оно не вечно, поверь мне, - вещал Паскаль. - Придет конец и этому движению, закружит новый смерч. Важно чтобы все продолжалось. Продолжение движения покоя, возникшее из ушедшего состояния его потери - уже другое. Мир это покой. Его не понять. Его разнообразие вымышлено, так как кругом – одно.

Томик Кастанеды на ночном столике Паскаля уживался с Библией и рецензиями Гумилева. И то, и другое, и третье не читалось врозь. Язык, которым вынужден был оперировать Паскаль, не позволял ему овладеть Аристотелем в подлиннике. Язык Аристотеля он потерял и с сожалением говорил мне об этом. Но тот язык, который Паскалю дан в нашей реке, тоже был весьма полезен, позволяя отыскивать среди множества сетей и запруд великолепные образцы целительных первоисточников, нежась в которых он, по его словам, полностью растворялся. Это занятие всегда привлекало его куда больше, чем попытка изменить направление течения и, направив его себе в нос, двинуться туда, где осталась возможность войти в русло неведомого или основательно забытого языка. Даже ради Аристотеля. Необходимость унеслась в цепких когтях орла свободы, насмерть забитая его мощным клювом. Ах, эманация.

Снова бобр.

Единственный вопрос, который по-настоящему волнует меня достаточно долгое время, это вопрос о существовании белого бобра-альбиноса, выныривающего иногда среди моих снов.

Это точно не бухта. Потому что вода не соленая. Это река. Она была когда-то в детстве, там, среди изумрудных полян, наполненных теплым дурманом летних трав. И это существо, этот бобр... Я не убил его тогда сразу, потому что никогда раньше не видел. Бобры в наших краях не водились. Только выдры, норки и ондатры. Они шли на шапки. Как и кролики, забивать которых к нам приходила соседка. Убийство домашнего животного, которое ты выращивал и кормил, выливается иногда в целый обряд. А пожирание внутренностей жертвы превращается в ритуал. Но я видел бобра недавно по телевизору. Очевидно, это был бобр. Только белый. Совсем не страшный, но несколько слишком серьезный для сна.

Приходят годы, когда нужно побыть одному. Находиться в созерцании гор и цветов беспрерывно дано только ламам. Бобры же обязаны трудиться. И день и ночь. И день и ночь. Непрерывному труду нужны объекты. И иногда мы, ленивые бобры, находим их не далее себя. Проще валить тот лес, который тебе доступен. Ламы и мудрые змеи, и еще многие жители гор, равнин и ущелий, граничащих с нашими лесами, говорили мне, что мнимый мой разум, развитый с помощью труда, есть всего лишь производная от желания есть, которое вызывает сначала нужду в добротной плотине. На первый взгляд, я никому не делаю плохо. Это пока рыба – никто. Но если ее принимать во внимание, то... Сами понимаете, в чем они меня обвиняли.

Паскаль иногда очень уничижительно отзывался о рыбах. Плывя в разные стороны, они, по его словам были сильно склонны к тому, что многие считают болезнью и называют шизофренией. Разнообразие их семейств он считал вымышленным и утверждал, что всё это лишь различные проявления очень большой и неуловимой рыбы. Лишь тень ее видели немногие из бобров. Паскалю тоже выпадала такая возможность. После чего с ним было бесполезно спорить.

Поэтому, имея опыт общения с Паскалем, и я успешно возражал обвинителям: во-первых, в какое внимание ты рыбу ни принимай – она все рано ускользнёт. Во-вторых, желание есть у меня бы не возникало, если б я мог видеть сны так же непрерывно, как и они – ламы и змеи – круглый год. А так получается, что зимой я сплю, а летом – не могу. Все меня понырять тянет.

Но спя, что ты видишь, кроме собственного хвоста, претендующий на вечность змей? Иногда достижения человека, иногда продукты его же жизнедеятельности. Попробуй не гадить. И жизнь станет невыносимой. Смерть прекрасна неожиданным исчезновением. Остается только выбрать – себя или мира. Уходя в глубину, ты выбираешь в данном случае мир, лишив его жизни. Но чьей ты можешь лишить мир жизни, кроме своей? Разве что Отца, а там, глядишь, и Сына.

Я понимал, что ничто не делает события такими яркими, как путешествия.

Но всегда я мог двигаться только в пределах своей реки. Куда бы я ни попадал вместе с телом этого человека, река моих снов всегда была со мной. И море, куда она впадала. Мне некуда было деться от этой реки. Даже покинув человека.

А уж в пределах реки я мог уплывать так же далеко, вставив в пасть сидирума Джетро Талл. Глушить в себе рыбу Джетроталлом дано не всякому. Но такие есть. Они давно уже поняли сущность и назначение плотин. И крушат их где-то в верховьях всех рек.

Я слишком много времени тратил на маскировку своей, чтобы, всё бросив, к ним присоединиться.

Было время, банда Фродо с деревянными палками в руках гналась за мной с дикими криками: “Забейте его! Это белая гигантская крыса из подземелья!”. Может быть, я и крыса. Но разве то завещал добрый Фродо?

Я тоже строил нору, чтобы жить. Я, как и все бобры, хотел спокойно трудиться и наслаждаться плодами трудов своих. Белые кости предков на дне центральной запруды – моя боль, моя совесть – не давали мне спокойно лежать на спине, как выдре.

Там, на поверхности, меня навязчиво продолжают мучить мысли о здешней глубине. Я знаю, что где-то есть и океаны дна. Но мне приятно это солнце на мелководье. Я не хочу участвовать в плавании Титаника на закат. Я хочу туда, откуда ранним сиреневым утром появляется лодка Ра.

Сирены морей поют о многом. Бобры рек кряхтят и пердят. Им чуждо божественное. Живые, они знают, что умрут. Вонь разложения – подтверждение тому. Трупный запах разлагающегося разума во всем – вот участь не имеющего места в пустыне.

Этот малыш называет меня Паскалем. Ну и пусть. Пусть он видит меня таким, каким желает видеть. Ведь все равно это не более чем сон. Хоть он уже и привык. И силен настолько, чтобы успеть здесь сориентироваться. Здесь достаточно глубоко даже для видавшей виды души. Он утонет. И я воспользуюсь его шкурой, чтобы жить дальше. Может быть, еще кто-то заплывет. Сеть реки так обширна. Он думает – он бобр. Для меня он даже не рыба. Я тоже все вижу через собственные линзы, данные мне от рождения. Он спорил со мной о цвете камня. Я тогда представился ему Уайтхэдом и заманил достаточно глубоко. Но ему все еще был необходим воздух.

Он придумал себе веру. Веру в то, что он бессмертен. Эта глупая вера будет сопровождать его всю его короткую жизнь. Бедняга, повезло же ему родиться бобром. Да еще таким крупным и красивым. По нему плачут оба ствола большого ружья. Биг-бум скоро настигнет его. И дальше я опять буду один в этой запруде, старый мудрый Паскаль. Как прилипчивы имена.

Меня все-таки не прекращают терзать сомнения. Ну почему, почему он считает своим то, что создал я, потратив на работу всю жизнь? Это всё его вера в бессмертие и непогрешимость всеобщего доверия. Я не могу ему доверять. Мне кажется, он безнадежно болен. Я так ясно вижу его конец. Только жалость заставляет меня лгать ему и доверять все, что я создал. Моя плотина прекрасна. Я знаю это.

- Несмотря на очевидность своей ирреальности, ты умудрился в сжатые сроки поднять и стабилизировать маленькую запруду в одном из рукавов реки. Должен тебе заметить, это может не понравиться тем, кто живет ниже по течению.

- А что делать, что делать... Недаром совет оценил мою голову подходящей для строительства именно в этом месте. К тому же, я и сам долгое время пользовался тем, что оставалось после других.

- Совет... Значит, ты знаешь, что строил с утра до вечера то, что твоим не будет никогда?

- Ну и что. Зато я был при деле.

- Да, ты прав, это, пожалуй, главное. Налей-ка себе рюмочку коньячку, раз уж мы здесь.

- А можно мне будет еще и закурить?

Жалобное мигание звезд заставило меня когда-то думать только о небе. Но я – бобр. И с этим ничего не поделать. До каких же пор мне строить эту плотину? Она слишком грандиозна, чтобы быть устойчивой.

Бобры. Онтология.

Офтальмолог заметил бы белесые отсветы в воспаленных по краям замерзших озерах. Оккультолог заметил бы призрачность этих отсветов, скорее напоминающих тени. Все это частности. Лишь блефолог мог бы определить достоверно уникальную игру света на белых шкурах бобров-альбиносов.

Они жили, потому что хотели жить. И селились там, где им нравится. Их при этом беспощадно уничтожали, не думая о трудовых резервах, необходимых при возведении плотин. Они тоже не были совсем уж безобидными существами, хотя старались к этому стремиться. Жизнь их осложнялась еще тем, что, имея склонность к объединению, они продолжали делать свое дело в одиночку, рассчитывая только на себя. Они полагали, что, будучи изначально добрыми бобрами, сохранят свое добро, как возможность правильного выбора на пути возведения плотин. Плотины вроде бы не так уж необходимы, если не задумываться о быстротечности и силе потоков за их пределами. Альбиносы самоуверенно полагали, что им дано определять степень этой необходимости и объемы затрат, тесно с ней связанных. А поскольку идеалом плотин для бобров являлись древнеегипетские пирамиды, то сами понимаете...

У меня есть позитивная цель. И я хочу ее зафиксировать. Цель моя – преодоление. Это процесс. Он может не иметь видимого позитивного результата. Но цель очевидна. Преодолевать себя ежесекундно – единственный выход из засасывающей воронки одиночества. Когда окружающее предстает отражением в темном, стремительно крутящемся потоке неумолимого времени. Ад понимания давит. Расслабься, опусти руки. Все закончено. Ты проиграл. Кури.

Нет смысла дергаться. Тщетно. Прими эту дозу как освобождение от страха перед смертью. Похолодей. Почувствуй безразличие трупа. Кто эти люди? Они близки тебе? Стань животным, и все пройдет. Пей кровь. Грызи плоть. Терзай душу близких своих. Тебе уже все равно. Ты обогнал себя, зашел с другой стороны. Все увидел. И был побежден. Но заключительным аккордом должен стать твой уход. Насовсем. Иначе никто не поверит твоим страданиям. Ты должен пролить реальную кровь. Но только свою. Ты волен. Но ты не один в этом далеко не бессмертном теле. И что с того, что кто-то из любимых уйдет с тобой? Ведь они догонят тебя, так или иначе. И очень скоро. Ты забрал с собой их сердца. Они уже не могут тебе помочь. Ты потерял свою душу. Ты отдал ее мне. Я грызу тебя, как крыса. И не даю спать. Кто я? Трудолюбивая тварь. Бобр, одним словом. Оставь меня без крови навсегда. Иначе не взойдет твоя звезда.

Люди всегда оценивают нас, когда мы уже мертвы. Мягкость наших шкурок на телах людей создаёт уютный эффект. Таковы мы – бобры. И этого не отнять.

Перестаньте дружить с нашими шкурками, и что-то пройдет. Перестаньте дружить со своим телом, и пройдёт еще больше. Убейте нас, и все пройдет, кроме глупости. “Вот и конец пути. Бултых”.

Гек Финн

ВОИН СНА 1998-9.

“Там, где воин сна не ищет смерти, он спит”, - серая большая голова Лося за спиной Паскаля, висящая на стене его кабинета, чаще молчала, ничем не напоминая о себе. Но иногда позволяла себе высказывания, ставящие меня в тупик. Так как почти всегда, когда это происходило, я и сам собирался сказать то же самое. Но не успевал. И это всегда вызывало у меня досаду. “Когда костюм состарится, - произнес Лось, выдержав как всегда паузу, - ты поймешь, как важно количество выкуренных тобой трубок”. Костюм пожелтеет и пропахнет дымом, сморщится от этого, не нравясь своему носителю. Я так явно представил это. “Но есть же все-таки какой-то выход”, - игнорируя Лося, я опять обращался к Паскалю. И ему ничего не оставалось, как вступать в спор с лосиной головой, которую он уже лет триста ненавидел. Он смотрел мне в глаза, но говорил с Лосем.

Федор давал мне иногда свою машину. Зимой приятно было забраться в холодное нутро. Ледяной ветер переставал тогда сечь глаза мелкой снежной крупой. Мокрое лицо приятно горело, отогреваясь. Через некоторое время урчащее нутро прогревалось, и становилось тепло и уютно. Разноцветные огоньки на приборной доске светили знакомым неярким светом. Одиночество Федора становилось живым и ощутимым, даже навязчивым, когда я, ткнув пальцем кассету в пасть магнитофона, очередной раз слышал приятные, но успевшие надоесть до чертиков аккорды Дайер Стрэйтс. Федор мог иногда по полгода слушать одну и ту же кассету в машине. Дайер Стрэйтс на морозе. Дайер Стрэйтс у теплого летнего моря. Дайер Стрэйтс в тишине. Следующие полгода это мог быть Цеппелин. Через пару лет – опять Дайер Стрэйтс. И так далее. До победы. Там, где воин сна не спит, он слушает.

Я же искал, как всегда, радио Бога. Федор не знал этой частоты. Я ему не говорил. Я никому не говорил. В радиоприемник машины Федора я впаял узкополосной усилитель, усиливающий сигнал в определенном участке спектра, и декодер, позволяющий воспринимать этот сигнал в нужном мне виде. В принципе я мог думать о том же самом, слушая Дайер Стрэйтс. Но тогда бы я совсем по-другому относился к тому, что думаю. Обитель красоты звука населена иными слугами, чем обитель красоты тишины. Именно сигнал тишины, затмевающий и это урчание теплой машины, и этот постоянно тревожащий стук недолгого сердца, помогал мне выследить нужные мне иллюзии. Красоту несотворенного звука несла в себе тишина. Красоту творимого восприятия нес в себе звук. Красоту несло в себе все, что заставляло замирать в теплых, пронизывающих волнах света. Даже телесериалы иногда. Необходимо только было не реже раза в день, лучше всего на ночь, включать радио Бога.

Это Радио не запрещало ничего, и любой посвященный мог занимать эфир всем, что считал нужным и важным. Такая политика руководства давала многим посвященным возможность пороть в эфире разнообразную чушь. Я не понимал, зачем это нужно руководству. Но раз так, значит, нужно. Я жадно слушал всё подряд, даже когда передавали результаты очередного тура высочайшей из лотерей, в которой я никогда не принимал участия. Каждый делает ставку в игре. Ставят иногда помногу. Но редко – всю жизнь. Год-два – это можно легко. Лет пять-десять? Это можно, но уже с трудом. Всю жизнь? Извините, с кем мы так договаривались? С Господом Богом? Передайте ему, что мы все искупим, только немного позже. Бай.

Чему только не удивишься в засоренном эфире. Нередки и такие сообщения. Они заставляют глушить двигатель посреди стремительной реки и нестись вниз, чертыхаясь и чистя фильтр от набившейся в него грязи.

Если Федор забывал вдруг в машине сотовый телефон, мне тоже выпадала возможность попачкать эфир. Он и не догадывался, как удачно я модифицировал его трубку. Я не стыжусь говорить то, что мне кажется правдой на данный момент, но по прошествии всего лишь нескольких минут эта правда может показаться мне именно тем, чем пачкают эфир. Последний раз, например, я вылезал из своей скорлупы, чтобы сказать пару слов в защиту Майка Тайсона, который откусил всего кусочек уха ни в чем не повинному Эвандеру Холлифилду. Я утверждал тогда, что действительным творцом этого события был Бастер Дуглас. Несколько лет назад этот Бастер выбил из тела Майка его дух серией мощнейших ударов в голову. Последний удар крюком слева сделал своё дело. Прекрасно вылепленное и ужасно сильное, тяжелое тело непобедимого Майка, вокруг которого не могли не роиться претенденты, рухнуло как подкошенное прямо под канаты ринга. Красавец Бастер стал чемпионом. Но на него никто не обратил внимания. Все с нездоровым интересом наблюдали, как это поражение отразится на Тайсоне. И восторженно замирали, когда очередной, бросающий в дрожь поступок Чемпиона становился доступен суду общественности. И мало кто, по-моему, связывал это с тем, что Тайсон уже не был Тайсоном. В тот момент, когда его тело лежало под канатами ринга после ударов Бастера Дугласа, над ним происходил чемпионат среди духов. Они отрабатывали свои раунды за неуловимые доли секунды. Так что за одну секунду прошел весь чемпионат. Я умолчал тогда о том, кто стал победителем. Иначе он непременно бы нашел и убил меня. Тело Майка это позволяло. Посмотрите ему в глаза – это непроницаемые глаза зверя. И мы его любим, как любим животных – многое им позволяя за решеткой. Когда Майк натаскивал своего зверя – с детства, он, сам того не понимая, готовил своё тело для самого сильного, а значит и самого злобного духа. Он думал, как и многие, что кулак добра может быть не менее силен. Но эта общепринятая ошибка засоряет эфир еще со времен Торквемады. И наряду с притчей о правой и левой щеке дает право на существование иной морали: поднял на ближнего левую руку, подними и правую. Попал слева – добей справа. И наоборот. Да, я хотел выступить в защиту Тайсона, как очередной жертвы культивируемой среди нас морали двоемыслия, но, как всегда, съехал на собственные ощущения и начал рассказывать о том механизме, который позволял мне судить о телах и духах.

Но я редко вылезал с высказываниями, предпочитая слушать и размышлять. Бывало о чём поразмышлять. Например, следующая несущаяся куда-то фраза: “Добро – это то, что всё приемлет. Зло – это то, что не приемлет ничего”. Можно сказать и наоборот. Ничего от этого не изменится. Только всё будет наоборот. Здесь ключевым является слово “всё”. Я всегда цепляюсь к словам, подчеркивая их абсурдность и множественность. С одной стороны, они – инструменты, изобретенные людьми для своей пользы. С другой стороны, слова – самодостаточные сущности, способные изменять даже саму эту пользу, поскольку она, как и всё остальное человеческое, не может вне слов существовать.

Сказав слово, мы обозначаем предел, очерченный всеми его определениями. Слова Добро и Зло, имеющие бесконечное множество определений, по идее, предела иметь не должны. Так же как слова всё и ничто. Встаёт вопрос о бесполезности их использования. Вновь и вновь рыцари этики ломают копья на турнирах. Но польза – прекрасная дама их сердца все так же холодна и печальна. Изредка разве что она улыбнется и махнет платочком кому-то слишком уж горячему, зная, что долго он не проживет. Но большинство этих мрачных мужчин готово бескорыстно умереть ради нее нищими и безвестными.

И все-таки польза есть. Она заключена в самом звучании этих беспредельных слов. Говоря Добро, мы определяем и Зло. И границы между ними размыты. Но каждая из противоположных сторон крепит внешние границы пространств, заключенных между ними. Слуги Добра, приемля всё, могут дойти до границы Зла, и там им может понравиться. Слуги Зла, не приемля всё, могут уничтожать его до самых границ Добра, сделав тем самым доброе дело, если оно приемлемо. Но выйти за границы друг друга ни те, ни другие не смогут. Здесь их предел. В самом звучании. Говоря, мы творим, и творим что-то определенно конкретное. И дай нам Бог. Это его эфир. Его звучание. Оно не слышимо ухом. Но чем его еще назвать? Приставки инфра и ультра бессильны. Может быть только Благо... Благозвучие. Подойдет, о, госпожа?

Я готовился к турнирам в основном перед зеркалом. Я не любил ринг. Но иначе не проживешь. Приходилось убеждать свою госпожу. Бой с тенью может показаться самым легким. Но именно он дает возможность смотреть противнику прямо в глаза. Мысли князя Кропоткина видятся совсем по-другому, когда лежишь на сером, твердом, шершавом асфальте, истекая кровью. Иначе чем с ринга мирового чемпионата, иначе чем из кресла у экрана или табуретки у репродуктора. Особенно, если над тобой стоят при этом человек шесть чеченцев, один из них – рыжий, а в руке у него нож. Если ты отвел взгляд, ты изрезан. Вот и впускаешь в себя самого сильного из духов, постоянно бьющихся над тобой в такие секунды. Ты еще не пришел в себя. Там, в тебе, еще пусто и пахнет трупом. И ты, тупой и медленный, еле ворочаешь языком, пытаясь вытолкнуть застрявший где-то в глубине сгусток крови. А он уже вошел и управляет светом твоих глаз. И этот свет спасает тебя. Они зовут себя волками, но они не волки. Они такие же, как и ты, только наоборот.

Яков Твидов.

Письмо Еженьке, хозяйке виртуального салона. 1999.

Здравствуйте. Меня зовут Фёдор. Он уже присылал вам текст, в котором упоминал про меня. Мой бедный друг Яков Твидов. Ваш адрес остался в почтовой программе моего компьютера. Я давал ему иногда поработать. Но до сих пор меня не интересовала его переписка.

Зря я давал ему свою машину. Этот идиот подкинул мне сюрприз на старый Новый год – взял и скончался. Я так старался помочь ему, но ничто не могло уже его остановить. Считая, что ведет свою игру, мой друг сильно ошибался. И по этому поводу придется формировать из его бредовых отрывков внятный текст. Что весьма сложно, имея дело с высокой степенью галлюцинирования. В нашей локальной сети я обнаружил еще слова, которых там до этого не было. Последнее, что я сделаю – достойно похороню его. А его последние строки отправлю вам.

“Голубая лилея не дает скучать. Этот цветок не на груди Марсиньяка. Не на груди церебральной девушки Линча. Этот цветок на моей груди. Он был на мне, когда я въезжал в Кунь-Тинь – концентрационный город циников. Но она преподносит мне сюрпризы – змея. Я теперь уже ее не вижу. Это плохой знак.

Пора отдохнуть. Купер приглашал снова поохотиться на бобров. Придется пересекать границу. Самые большие и блестящие бобры водятся лишь на границах лесов Твин Пикс.

Денег, наверное, у меня хватит. Я поставил на Тайсона. Скоро он опять выходит на ринг. Я думаю, что в нем сейчас, кроме прочих, есть дух и матери Бастера Дугласа. И если я прав, то бедняга Тайсон станет немного умнее. А вы что думаете, он не бедняга? Смотря на каких весах взвешивать. На некоторых перетянет тяжесть потерянного духа, на других – приобретенного. Если же я не прав, то большая черная Ма придет и уничтожит меня. Духи сильнее – у них-то нет тел, которые можно уничтожить”.

Мне кажется, он ошибался. Просто старый добрый дух Майка пришел и отбил ему мозги. Увы, напрочь. Прямо под старый Новый год. Старый Новый год для старших - не по возрасту - сильных братьев. Способных пережить. Магаданская школа бокса тоже не способствует пониманию отчаявшейся души. И вообще, не обязательно на Тайсона ставить, духов так много... За что Якову отдельное спасибо – так это за мой новый сотовый телефон.

До свидания.

Фёдор

Авторское послесловие

Представленные выше тексты были написаны в начале 1999 года. “Клон Бобра” (приведен с небольшими изменениями) занял 2-е место на конкурсе Сетевой Литературы “Большая буква” в этом же году. Без ведома автора текст был опубликован в сетевой версии газеты “Новое русское слово”, издающейся в Нью Йорке. Будучи поставлен в известность (постфактум) о публикации в “НРС” председателем жюри “Большой буквы” Александром Ромадановым (ник – Алексрома), автор сильно обиделся на председателя за то, что с ним предварительно не согласовали столь ответственное решение, и отказался от премии размером в пятьдесят виртуальных ам. Долларов. И надеется теперь, что они пошли на пользу всей сетевой литературе. Пива на виртуальные деньги можно попить, кажется, тоже только виртуального. Поэтому автор не жалеет о потерянной премии, но приносит публичные извинения за свое жутко неустойчивое нервное состояние тех лет, повлекшее за собой обиду на всех и вся и чрезвычайно неучтивое поведение по отношению к уважаемому литературному сообществу. “Воин сна” и “Письмо Еженьке” (приведены практически без изменений) посылались в виртуальный литературный “Салон”. И, кажется, тоже выставлялись в нем на обозрение. В данной редакции тексты собраны вместе, так как, по мнению автора, имеют явно прослеживаемую общую идею и отношения персонажей. Подписи под текстами – псевдонимы. Два последних получили дальнейшую жизнь как имена персонажей в более поздних текстах “Слепая Защита” и “Некролог Теодора”.

ооо ООО ооо

Юрий БЕЛАШ

Санинструктор

Она была толста и некрасива.

И дула шнапс не хуже мужиков.

Не хуже мужиков басила

и лаялась – не хуже мужиков.

Грудастая, но низенького роста,

в растоптанных кирзовых сапогах –

она была до анекдота просто

похожа на матрешку в сапогах.

Она жила сначала с помпотехом.

Потом с начхимом Блюмкиным жила.

А когда тот на курсы в тыл уехал,

она с майором Савченко жила.

И, выпив, она пела под гитару

в землянке полутемной и сырой,

как Жорка-вор свою зарезал шмару

и схоронил ее в земле сырой...

Она погибла в Польше, в 45-ом,

когда, прикрывшим телом от огня,

на плащ-палатке волокла солдата

из-под артиллерийского огня.

И если,

недоверчивый к анкетам,

ты хочешь знать, какой она была,

не Савченко ты спрашивай об этом –

ты тех спроси,

кого она спасла!

НАША ПУБЛИЦИСТИКА

- Скажи-ка, дядя: ведь недаром

Страна, спалённая Гайдаром...

Идет обычная беседа

То ль про Егора, то ль про деда.

Борис Брайнин

Александр ЕГОРОВ

О ТОЛЕРАНТНОСТИ

/под иным углом зрения/

^{Перефразируя слова
буревестника революции получим: «Толерантность – это звучит гордо!» Труби труба.
Сколько угодно.}

^{Разумения – на
грош. Ровно столько же получили от симпозиума во Владивостоке в сентябре 2003
года, который прошел под экзотическим названием «Экология духа». Что также
звучит гордо.}

^{Прежде чем говорить об абстрактной толерантности, я
хочу остановиться на экологии тела. Большинство населения страны живет в
катастрофически быстро разрушающихся зданиях, с ужасной питьевой водой, с
перебоями в электро- и теплоснабжении. Заработки на селе, если есть работа,
составляют 200-300 рублей. Но и эти деньги товарищи (а колхозы переименованы в
«Товарищества» при тех же коммуно-феодальных отношениях и тех же
бурмистрах-председателях) на руки никогда не получают. Все уходит в оплату за
топливо, зерно, сено, аренду земельных участков, за хлеб и крупу, что покупают в
сельмаге под запись. Литр молока на селе стоит 3 рубля, литр воды (на ст.Чаны
Новосибирской ж.д.) - 12, килограмм пшеницы - 1 рубль, а хлеба в городе - 16
рублей! Даже в городах люди давно не покупают книг, из-за дороговизны не
выписывают газет, не пишут писем, не ездят в отпуск и даже на свадьбы и похороны
родственников. Сгоревший холодильник, телевизор, даже утюг или чайник – для
многих настоящая экономическая катастрофа.}

^{Русская
интеллигенция сто лет тому назад говорила о таких вещах.}

^{Постсоветская же
интеллигенция, не замечая бед народных, помалкивает, а по сути – подыгрывает
сильным и сытым мира сего. Предпочитает говорить на языке новомодном (если не
новоязе?!) об экологии духа и толерантности. Предвидя возражения, попытаюсь
объяснить. И уверен, что кое-кто из «теоретиков» со мной согласится.}

^{Кто вверг
народ в пучину нищеты, тот сегодня сеет вражду в межэтнические и
конфессиональные отношения, кто вел нас и штыками подгонял в коммунизм – тот
сегодня прикарманил все национальное достояние. Создав марионеточные
национал-социалистические партии и партейки, при помощи желторотых юнцов
сознательно внедряют страх и ужас в разобщенное и легко манипулируемое общество.
Но беда не ходит одна...}

^{В
Приморский край уже много лет подряд привозят на лесоразработки гастарбайтеров
из Северной Кореи, Китая и даже из Молдавии. Жители бывших леспромхозов остаются
без работы и, следовательно, без средств существования и даже минимальной
социальной защиты. Как они могут относиться к пришельцам? Думаю, понятно,
работодатели за теневую рабочую силу в краевой бюджет не платят ни копейки.
Тайга изнывает от тотального нашествия сборщиков дикоросов, браконьерской добычи
пушнины, заготовки пантов, медвежьих лап и желчи, а тигр и вовсе в китайской
медицине используется безотходно. Такое же положение в рыбной отрасли и частично
на морском транспорте. Люди, по много месяцев отпахав в море, годами не могут
получить зарплату. Даже в столице Приморского края десятки тысяч людей работают
без трудовых книжек, а следовательно – на птичьих правах. Милицию, прокуратуру и
суды (которым отведено место преторианской гвардии времен упадка Рима) – можно
смело называть праворазрушительными органами, а в итоге: российской
государственности. Власти, по-своему понимая толерантность, завозят все новые и
новые партии рабочих из соседних китайских провинций. Не дремлют и «туристы».
Так, по отчетам федеральной пограничной службы за 17 месяцев 1999-2000 г.г. в
нашу страну въехало 1,5 миллиона китайцев, а зарегистрировалось 237 тыс. человек
– остальные растворились на просторах нашей отчизны.}

^{Мне в 2002 году
довелось в восьмой раз проехать по Транссибирской ж/д магистрали. Увиденное
потрясло. Повсюду расхристанные окна и двери цехов и мастерских, лежащие на
земле заводские трубы и шлагбаумы, нищие и убогие, бомжи и беспризорные дети, и,
заметьте, всюду китайские коробейники. И коробейники ли еще?.. Даже на самых
пустынных полустанках видны эти пассионарные вкрапления, могущие стать теми
пассионарными волнами, о которых говорил Лев Гумилев и предупреждал Борис
Чичибабин: «Не дай-то Бог нам всем дожить до завтра...» Только промелькнет
коробейник – и снова: кучи бетона, битого стекла, шифера, асфальта, рваного
рубероида, обломки шпал и рельсов...}

^{Точно
такой же след в душах недавних «строителей коммунизма», которые ложатся спать и
встают утром не с думой о толерантности, а с животным инстинктом : где спереть
кусок «люминия», как его сбыть и прожить еще один день. Таков этот средний
житель средней полосы России, Сибири и Дальнего Востока, усредненный Кузькин,
Иван Денисович и Челкаш наших дней. Он не знает, кому предъявить счет в своих
бедах и несчастьях. Зато видит, как на его законное рабочее место привозят еще
более обездоленного и бесправного северокорейца или китайца, который, словно
заведенный, с утра до позднего вечера пашет почти забесплатно.}

^{Уже
озвучены приморскими нуворишами заботы о 6,5 миллионах китайских граждан,
которые не имеют паспортов, так как являются 2-ми и 3-ми детьми в семьях,
которые по различным причинам не смогли в бюджет уплатить налог в сумме 3,5
тысячи долларов. Они в Китае не имеют абсолютно никаких прав. Потенциально это
будущие граждане России. К 1,5 миллиона «хуа цяо» и «хуа и» – так зовутся
китайцы, длительное время проживающие за границей или по какой-либо причине не
получившие гражданства, – прибавятся еще (а время мгновенно!) и эти 6,5
миллионов. Получится в итоге – 8 миллионов.}

^{А
население всего Дальнего Востока на сегодняшний день составляет – 7,2 миллиона
человек. Отток же населения за последние десять лет (1991-2000г.г.)
составил 900 тыс.человек. По прогнозам Екатерины Мотрич, кандидата экономических
наук, ученого секретаря ДВО РАН, с 2000 по 2015 годы отток населения с Дальнего
Востока составит еще порядка 600 тыс. человек. А между тем, уже более десятка
лет ежегодный прирост ВВП (внутреннего валового продукта) Китая составляет свыше
9%. На основании чего зарубежные экономисты предсказывают: к 2040 году ВВП Китая
и США будут равны, а к 2050 Китай твердо будет стоять в первом ряду развитых
стран мира, с 50 триллионами долларов ВВП Китая и, соответственно, 37
триллионами у США.}

^{Напрашивается вывод. Если не
будет изменена экономическая политика в отношении собственного народа, то
гигантскую территорию от Байкала до Чукотки ждет участь Аляски. И заплатят ли
еще нашим вождям пресловутые аляскинские 7 миллионов – еще неизвестно. Хотя,
оговоримся, многие из них уже сегодня настолько богаты, что носят подобные суммы
в качестве карманных расходов. При этом я сознательно не упоминаю о других
(более мрачных) прогнозах, которыми полна периодическая печать.}

^{Вот о
какой толерантности мне хотелось поговорить с вами, уважаемые коллеги. Все
отчетливее проявляется курс на «Москву 2042 года». Хозяйствование временщиков,
масштабы коррупции, наркомании и преступности внушают самые серьезные опасения.
Прогнозы Владимира Войновича и Бориса Чичибабина встают на повестку дня.
Сбудутся ли? Это во многом зависит от всех нас. Давайте каждый говорить
предметно, но помня, что все мы, как из сталинской шинели, выходцы из
интернационализма, который разрушил тысячелетнюю империю. Бездумная, безадресная
толерантность может стереть с лица земли нынешние остатки российской атлантиды
окончательно. Только толерантность по отношению к собственному народу, а равно и
к другим, дает шанс к возрождению нашей многострадальной Родины.}

Прочитано на съезде СРП 21 мая 2004 г. в Смоленске.

Из «Литературной газеты»

«ПОЧЕМУ ВЫМИРАЮТ РУССКИЕ»

Так коллектив авторов назвал книгу, вышедшую в изд-ве «Эксмо» в 2004 году. Ученые-демографы уже 10 лет бьют тревогу о катастрофической демографической ситуации в стране. Смертность в России давно намного превышает рождаемость, ежегодно население сокращается на один миллион человек. Особенно угрожающее положение с русским народом – государственнообразующей нацией...

Профессор медицины И.Гундаров убежден, что Россия переживает не нормальный демографический переход, а демографическую деградацию, напоминающую по скорости и масштабам настоящую эпидемию. Разоблачая мнимые причины сверхсмертности, он выдвигает гипотезу закона духовно-демографической детерминации, гласящего: «При прочих равных условиях улучшение (ухудшение) духовного состояния общества сопровождается снижением (ростом) заболеваемости и смертности».

То есть выражение «смертельная тоска» становится уже не метафорой, а диагнозом. Потому и решение проблемы может быть достигнуто не только повышением экономического уровня жизни, но в гораздо большей степени обеспечением благополучия душевного, в первую очередь – через достижение социальной справедливости в обществе и обретение смысла жизни людей.

Системный аналитик В.Башлачев для решения проблемы возрождения народа предлагает сценарий «Русский прорыв», суть которого в двух главных направлениях: просветления самосознания и создания нового качественного поколения. От власти он требует радикальной социальной политики, чтобы многодетная семья стала престижной и выгодной. Для этого должен кардинально повыситься социальный статус родителей, нужна реформа гуманитарного образования и СМИ, чтобы помочь установить здровые нравственные взаимоотношения девушек и юношей...

Юрий Смирнов

Письмо президенту

КИНОДРАМАТУРГИЯ

Дмитрий СТАРЦЕВ

Бриллиантовая челюсть

Водевиль в семи сценах

Действующие и присутствующие лица.

Сильва Сисянская. Тетка средних лет и средней кондиции. Вахтер в проходной фабрики резиновых изделий "Народный презерватив". По анкетам холостая и непьющая. За глаза ее называют Пизанской башней, потому как кривобока и роста немалого.

Еремей Еремыч Апельсинский. Ее тайный сожитель. Работает на этой же фабрике дворником. По слухам, сексот и доносчик. Неприлично мало пьет, поэтому подозрителен. На вопрос «Почему не пьешь?» удивляется: «А что нельзя?» С вечными синяками на лице.

Семен Дырявый. Кликуха такая. По паспорту же Ыкин. Приватизационным образом стал владельцем соседнего с фабрикой завода "Гран-кирпич". Рэкетир с человеческой харей. Не то чеченец, не то цыган. Работяги зовут его Цыченец и Руководило. Средних лет, плешив. Соперник Апельсинского, так сказать замыкает классический треугольник.

Лев Львович Львак. Бывший укротитель львов. Голодные хищники откусили ему на манеже левую ногу. Теперь он на пенсии, левачит на случайных работах. Дает советы не только налево, но и направо. Левша. Родился во Львове. Папа, Лев Лазаревич Левин, как левый эсер был расстрелян в Гражданскую. Во всех компаниях свой в доску человек.

Гиви Бронетранспортидзе. Постоянный и почетный клиент фабрики резиновых изделий. Индивидуальный заказчик.

Бомбилов. Служащий этой же фабрики. Чем занимается, никто не знает. Называет себя Делопроизводителем. Бывший мичман линкора "Крановщица Мария", затонувшего у причала родного порта во время погрузки квашеной капусты. Поговаривают, что он и есть хозяин фабрики, ибо настоящего хозяина "Народного презерватива" никто в лицо не видел.

Охиренко-Тараканкин-Усь. Фабричные работяги, умные слесаря. Постоянно рассуждают о высоких материях. Любят "бить шару", калымить, левачить, а также халтурить. Не отказываются и от халявы.

Магдалина Ыкина. Нежная мама грозного рэкетира Дырявого. В прошлом бандерша, ныне хиромантка. Скуки ради вахтит в проходной кирпичного завода, принадлежащего ее сыну.

Власильев-Квасильев. Странствующий скульптор. Творит только монументальное, пьет, только минеральное. Мечтает изваять Герострата, снабдив статую эпитафией: "Мы тебя помним, Вася!"

Архимед. Заезжий рэкетир. Исполнитель особо важных заказов.

Сулейман Иванов. Священнослужитель. Мощный дядя.

Амбалы. Страшные рожи. Люди из банд Дырявого и Архимеда. Вместо классического "Кушать подано!" тоже обходятся двумя словами: "Застрелю, падла!".

Несколько камуфляжей. Бывшие военные, ныне - огородные казаки.

А также: вороны на деревьях, два огромных чугунных котла, воздушный шар, имитирующий голову на статуе Сисянской, вагон кирпичей и все остальное, что потребуется по ходу пьесы.

Все нижеследующее имеет место быть в славном городе Нашенске.

В наши нескучные дни.

СЦЕНА ПЕРВАЯ

Шабаш на площади

Небольшой уютный скверик с кустиками, скамеечками, столиком для игры в домино и распития всяческих напитков. В противоположных его сторонах расположились проходные двух соседствующих ООО.

На одной из них красуется вывеска: Завод «Гран-кирпич», на другой - скромный плакатик: Фабрика резиновых изделий "Народный презерватив".

Меж проходными тянется невысокий заборчик. За ним возвышается мощная кирпичная стена, разделяющая пополам территории этих предприятий. На каждой из них виднеются огромные чугунные котлы. В одном бурлит кипящая резина, в другом мирно киснет глиняный раствор. В окошках проходных видны две женские головки. Вахтерши.

Подошло время обеденного перерыва. Скверик наполняется народом. Отобедавшие работяги Охиренко-Тараканкин-Усь спешат отдохнуть от цехового шума. Умеренно светит солнце, поют птички, из динамика, висящего на столбе, льется музыка марша композитора Агапкина.

Прихрамывая, на передний план выходит Лев Львович Львак.

Львак: Почему этот лучший марш нашего любезного Отечества, - размышляет он вслух, - назвали так минорно? "Прощание славянки"... Не лучше ли "Славянский марш"! А впрочем... Не отражает ли это унылое название суть происходящего в славянском мире? В последнее время мы только и делаем, что с чем-нибудь прощаемся... Мда... Конец ХХ века. Расцвет приватизации и хапужества. Впервые за всю историю человечества выпала великая "шара" безнаказанно грабить собственную страну. Где еще можно найти пример, когда власть имущие втихаря, да и в открытую тоже, присваивали то, что было создано трудом всего народа. Нет такого жуткого примера в истории!

Дым и клочья летели от Земли Русской. Дикая приватизация затмила разум хапугам, дорвавшимся до бесплатного пирога. Надо скорее рвать, глотать, вывозить, пока народ не одумался, не проснулся, не протрезвел, пока не пришли Минины и Пожарские!

Почти десять лет высокопоставленные ловкачи бесконтрольно, забыв служебные дела, используя рычаги управления, воровали, присваивали, темнили. Когда еще выпадет такой сказочный случай разбогатеть не трудясь! Придет время, россияне с ужасом будут воспринимать случившееся со страной. Многие исполнители приватизации будут прокляты на веки веков. Но это будет нескоро. А пока... Не пора ли нам перекурить, добрейший Еремей Еремыч?

Махая по асфальту метлой, ко Льву Львовичу приближается дворник Апельсинский. Так как он работник резиновой фабрики, то и подметает только у своей проходной. Участок у проходной кирпичного завода захламлен.

Апельсинский: Каждый цивилизованный человек имеет право на перекур! Законом предусмотрено!

Старые знакомые усаживаются на скамеечку. Львак продолжает:

Львак: Помню я, когда этот кирпичный заводик еще принадлежал государству. И назывался пристойно "Кирпичный завод имени Адама Мицкевича". А когда его прихватизировал Семка Ыкин, то стал называться "Гран-кирпич"! Не вписывался Адам Мицкевич в цыгано-кавказские мозги нового хозяина.

Апельсинский: Это еще ничего! Терпимо! Наша фабрика после приватизации и вовсе заимела неприличное название. Ты же знаешь, что в советские времена все фабрики и заводы несли в своих названиях идеологическую нагрузку. Например, выпускающая еще при царе калоши фабрика называлась просто "Треугольник". При советской власти ее окрестили "Красный треугольник". Тогда же появились духи "Красная Москва", аккордеон "Красный партизан" и даже завод, выпускающий паровозы, именовался "Красный паровоз", хотя при самом фантастическом напряжении ума это шипящее чудище не представишь в такой раскраске. Черный он и есть черный. Но, однако, скажу я тебе, Лев Львович, эти верноподданнические приставки были выигрышны. Передовикам производства вручались переходящие знамена, помещали на Доске Почета, выдавали Грамоты...

Львак: Как же не помнить! Сам штук пятьдесят Грамот имею!

Апельсинский: Но когда хозяином нашей фабрики после приватизации стал бывший секретарь райкома Специализюк, то он моментально обновил вывеску фабрики по своему советскому разумению. "Красный презерватив" - так стало называться наше предприятие, новое название прогремело на весь мир. Как раз пооткрывали границы, расширили торговлю... Любители клубнички за рубежом засыпали фабрику заказами. Пресытившимся буржуям надоели изделия цвета национальных флагов. Захотелось чего-то революционного, баррикадного! Но все заказчики оказались обманутыми.

Изделия, как выяснилось, не были красными. А как были при советской власти бледно-спирохетовыми, такими и остались. Скандал получился громадный! Возникли судебные тяжбы, посыпались рекламации, латиноамериканский миллиардер Пивоварес подался в монахи, Пентагон пригрозил высадить десант. Прогоревший Специализюк ударился в бега.

А вот новый хозяин фабрики, уяснив, что время всего красного ушло безвозвратно, сотворил вывеску с более скромным слоганом "Народный презерватив". И приставки сочинил актуальные: "Большой выбор плюрализма!" и "Принимаем эксклюзивные заказы!". Дела после этого пошли в гору. Продукция с новой маркой, да еще с плюрализмом в придачу, не залеживается на прилавках. Сырье, закупленное в Африке, едва успевают перерабатывать. Один только Гиви Бронетранспортидзе - постоянный и почетный клиент - закупает продукции сразу на сто рублей. Индивидуальный заказчик, не шутка!

Львак: А кто, кстати, хозяин вашей фабрики? Кто этот ваш мудрый Руководило? Что-то о нем ничего не слышно.

Апельсинский: Тссс... Сия тайна велика есть! Никто на нашей фабрике не знает, кто ее хозяин! Никто его в глаза не видел! Кто он? Еврей? Кавказец? Цыган? Никто не знает даже, где его кабинет! И как звать – тоже! Фантомас и только! Поговаривают, что это все тот же Специализюк, но опять же, даже во сне его никто не видел!

Львак: Но как же он командует фабрикой, если он... неосязаем?

Апель: О! Это совсем секрет! Но представь, этот Невидимка знает абсолютно все, что творится на фабрике! Знает, кто сколько пьет, кто сколько ворует, кто филонит. Все ему известно! Есть подозрение, что Сильва-вахтерша - его шпионка! Она у него стукачка, глаза и уши! Подозреваю, что у нее даже шашни с хозяином!

Львак: Шашни? Но зачем тогда этой статной Пизанской башне весь день торчать в грязной и холодной, как собачья конура, проходной? Как особа, приближенная к императору, она могла бы и в секретаршах ошиваться.

Апель: Черт ее поймет! Но что она доносы пишет по ночам и потом в виде хозяйских указаний развешивает на доске Приказов - это точно!

Львак: Откуда ты знаешь, что она доносы по ночам...

Апель: Тссс... Я тебе, как другу, еще одну тайну поведаю. Я ее тайный сожитель! Скажу больше: Сильва Сисянская живет в моей дворницкой! Ложе со мной делит! Я ее люблю до гроба! Но если я узнаю, что она с хозяином!.. Застрелюсь!

Львак: Нужна дворничиха хозяину... У него, небось, принцессы водятся!

Беседующие друзья продолжают прогуливаться по дорожкам скверика. Они проходят мимо скамеечки, где сидят Охиренко-Тараканкин-Усь.

Охиренко: Во раньше было, при Советской власти! Имели мы деньжата. Невеликие, но имели. Но ничего на эти деньжата купить было невозможно, потому как все было в дефиците. Окромя водки. И сырка плавленого. Бутылка стоила 2 рубля 87 копеек, сырок 13. Ровно три рубля.

Тараканкин: Зато сейчас всего навалом в магазинах, да денег нет...

Усь: Вот и пойми, что лучше: то ли полные прилавки, но пустые карманы, то ли полные карманы, но пустые прилавки.

Охиренко-Тараканкин-Усь: Надо бы всего поболее.

Тяжело вздыхают.

Охиренко (мечтательно): Величайшие мелодисты ХХ века Чайковский, Кальман и Дунаевский до того, как заняться музыкой, обучались юридическим наукам. Я тоже мечтал поступить на юридический...

Тараканкин: А вот писатели Чехов, Вересаев, Аксаков и даже Горин заканчивали медицинские факультеты... Я тоже подавал заявление на медицинский.

Усь: А я заканчивал Бронетанковую Академию. Может, и нас в будущем ожидает слава на культурном поприще, раз мы такие... не по специальности... Эх, выпить бы чего... Бомбилов обещал...

На крылечко проходной "Народного презерватива" вываливается вахтерша Сильва Сисянская, гроза несунов и посторонних. Она облачена в кожаную комиссарскую тужурку, на боку – устрашающих размеров маузер революционных времен. Ее тоже тянет к людям.

Охиренко-Тараканкин-Усь (кричат ей): Бдишь! Давай, давай! Смотри, башня Пизанская, как бы тебя саму не сперли!

Сильва: Не щекочите мне систему, охломоны! Бжу, еще как бжу! Не было такого случая, чтобы мимо Сильвы Сисянской пронесли продукцию нашей фабрики! Самого Дзержинского обшмонаю! Я даже нашего почетного заказчика Гиви Бронетранспортидзе не поленилась... Этот горячий сын Кавказских бугров однажды, выписав квитанцию на десять изделий, пытался пронести одиннадцать. Напялил, подлец, неоприходованный. Не тут-то было! Вот я его! Всех пристрелю!

Для убедительности палит из маузера в воздух.

За ее спиной в дверях появляется Бомбилов, бывший мичман линкора "Крановщица Мария", собутыльник Охиренко-Тараканкина-Усь.

На животе его шелковая с тесемочками подушечка, такая, на которой во время похорон несут награды покойного. Но вместо наград на подушечке аккуратными колечками, в три ряда, покоятся пакетики с изделиями. 12 штук, совсем новые, кажется, еще шевелятся.

Сильва (задыхаясь от негодования): Ты это куда несешь! Хищение капиталистической собственности! Руки вверх!

Бомбилов (отвечает по-военному): Убери главный калибр, тетка! Не хищу я нашу родную капиталистическую собственность, а несу ее на анализ! Только что пришло предписание Палаты мер и весов!

Сильва: Какое еще предписание?

Бомбилов: А такое. Недавно Академия Наук открыла, что в каждом резиновом изделии во время действия концентрируются турбулентные завихрения, готовые вызвать полную ангиляцию. Как делопроизводитель я обязан...

Сильва: Матерь Божья!

Бомбилов: Палата мер и весов обеспокоена. Она хочет в лабораторных условиях установить степень риска. Можно ли дальше продолжать выпуск или приостановить производство.

Сильва: Мамочка моя, дожили! Давай неси скорей, да не растеряй по дороге эту турбуленцию! Ты уж уладь там это дело!

Бомбилов мышкой проскакивает мимо озадаченной церберши. И уже издали делает знак рукой Охиренко-Тараканкину-Усю, который и дураку ясен: Сейчас я эти дефицитные резинки загоню, ждите с бутылкой. Путь Бомбилова лежит мимо Апельсинского и Львака. Те останавливают его.

Апельсинский (укоризненно): "Тащи с завода каждый гвоздь, ты здесь хозяин, а не гость!" - так что ли, Бомбилов? Лозунг социализма не утратил актуальности и поныне?

Бомбилов (останавливаясь): А что поделаешь, Еремыч, жить-то надо!

Бомбилов спешит удалиться. Апельсинский и Львак продолжают моцион.

Львак: А что это, Еремей Еремыч, за штука такая - Великий Советский Плетень, о котором только и говорят в городе?

Апельсинский: Великий Советский Плетень? О, это полет фантазии нашего соседа Семена Ыкина! Когда-то между нашими скромными предприятиями стоял заборчик, в котором было больше дыр, чем досок. Ну и тащили через него в сторону резиновой фабрики - кирпичи, а в сторону кирпичного завода - резину.

Львак: Не понимаю...

Апельсинский: Для полной ясности приведу пример из жизни Бомбилова. Служил бравый мичман на линкоре "Крановщица Мария". Пришли они однажды из похода, загруженные селедкой. Ну и поставили их выгружаться в рыбный порт. А оттуда и хвостов собственной селедки запрещено выносить. Повяжут в проходной. Железа выноси - хоть весь линкор по частям. Пришлось ждать, когда поставят в судоремонтный завод. А уж из него ту же селедку хоть возами вывози. За ржавый борт посадят, а за все съедобное...

Львак: Понятно. Ну и что же было дальше?

Апельсинский: А дальше было вот что: пришел на кирпичный завод новый хозяин. Семен Ыкин. Страшно не понравились ему социалистические традиции обмена веществ между соседями. Решил он воздвигнуть забор меж ними. В Европе, сказал он, построили Берлинскую стену. В Азии - Великую Китайскую. А я у себя построю Великий Русский Забор! Пусть тогда несуны повоют под его стенами!

Львак: И воздвиг?

Апельсинский: Воздвиг! Не посрамил Отечество. Ты посмотри, какая махина виднеется! Воровать вмиг перестали. "Прощай социализм!" - горевали несуны по обе стороны забора. Но недолго. В короткий срок в Великом Заборе понаделали столько дырок, что ни один голландский сыр не мог посоперничать. Движение возобновилось. Воровство, полюбившееся пролетариату еще со времен первых мануфактур, обрело свое историческое продолжение, а продырявленный забор стали называть Великим Советским Плетнем, или Великой Дырявой Стеной.

Кипя капиталистическим негодованием, ущемленный Ыкин кинулся заделывать прорехи. Но сколько он их ни заделывал, столько же появлялось новых. Днем отремонтированный забор приобретал феодально-крепостной вид, а утром он снова выглядел таким, будто по нему всю ночь палили из осадных пушек. Но Ыкин не сдается.

Сейчас все его помыслы связаны с ремонтом стены. Кирпичный завод выпускает продукцию только на собственные нужды. Для заделывания дырок. Не принося ни копейки прибыли. Ыкину не позавидуешь.

Возвращается Бомбилов. Подсаживается к ожидающей его троице. По скверу чинно прохаживаются люди в пестрых камуфляжах и шароварах с генеральскими лампасами. Груди у всех увешаны бесчисленными медалями. На плечах погоны, но знаков различия не видно. Наверное, чин каждого из них можно определить по величине живота. Чем больше пузо, тем выше чин.

Бомбилов (обращаясь к ним): Привет городским казакам!

Полные достоинства камуфляжи не обращают внимания на развязность подвыпившего хулигана, но тот продолжает изгаляться.

Бомбилов: Где столько наград понахватали? В каких баталиях кровь поливали? Может, втихаря у хохлов Крым начали отвоевывать? Или в Сибири новый Кончак объявился?

Самый пузатый лампасник: Отстань, дурень! Огороды мы охраняем!

Пузо пожиже: Вас, хиляков дачных, от татей спасаем!

Бомбилов: Дело! А медали какие у вас? Небось "За оборону огородов"?

Едва заметное пузо: Вот когда выловим тебя - узнаешь!

Совсем беспузый: Лапососатель! С голоду сдохнешь без нас!

Обеденный перерыв в разгаре.

К бражничающей компании подходит странный человек в солдатской шинели и в шляпе. Это странствующий скульптор Власильев-Квасильев. В эти дни судьба явно неблагосклонна к его нежной творческой натуре.

Власильев-Квасильев: Парни, налейте грамм пятьдесят... Умираю... Только что с трезвяка пнули. В этом городу у меня полный вакуум...

Ему наливают некоторую дозу. Приняв спиртного, он отходит от компании и, глубоко задумавшись, бродит по скверу.

Висящий на столбе репродуктор набирает радиомощь. Его алюминиевая глотка выплескивает на площадь звуки новомодной попсы. Грохот барабана и однотонное бренчание гитары очень напоминают шум работающего цех. И это заставляет работяг двигать мослами. Наверное, в каждом гомо сапиенсе сохранился пещерный инстинкт дрыгать ногами, едва кто-то загремит погремушкой.

Охиренко-Тараканкин-Усь срываются со своих мест и начинают вихлять туловищами. И виляют так усердно, будто их подключили к высоковольтному трансформатору. С ними танцует бывший мичман Бомбилов. Площадка задрожала от топота. Кирзовые сапоги долбят асфальт. К танцующим работягам подсоединяются разнопузые камуфляжи. В экстазе они выламывают штакетник от забора и, размахивая им, как боевыми шашками, кричат патриотично:

Камуфляжи: В атаку! Даешь Берлин! Асса!

Бомбилов: Когда я служил на "Машке", так на нем главная палуба провалилась, когда я бацал "Яблочко"!

Охиренко: Клево!

Тараканкин: Прикольно!

Усь: Четко!

Не выдержав искушения, из проходной "Народного презерватива" вылетает нехилая Сильва. В вихре танца она заметалась по сцене, забыв о служебном бдении и солидности. Временами она взмывает над танцующими, сопровождая движения пальбой из маузера. Меж ног ее иногда вырисовывается помело, но это, наверное, только кажется.

Апельсинский: У, ведьма, растанцевалась!

Он не поддался общему искушению. Он как всегда чем-то озабочен.

На площадке творится неописуемое. Все танцуют и кричат, ураганный ветер гуляет по этой части света. Великий Дырявый Плетень вибрирует и осыпается крошкой.

Сбросив шинель, танцует Власильев-Квасильев. Откуда-то сваливается священнослужитель Сулейман Иванов. Приподняв рясу и размахивая кадилом, он неудержим.

Бомбилов: Отец Сулейман! Ты мне кадилом в лоб заехал! В морду дам!

Сильва: Псины вы поросячьи! Не умеете танцевать! Козлы! Крысыяне вы, а не россияне! Во как надо!

Апельсинский: Пятую метлу за неделю...

На площадку врывается Гиви Бронетранспортидзе. Он раздет, волосы всклочены, он плачет.

Гиви: Не выдержал! Не выдержал нагрузки! Лопнул, как дирижабль над вулканом! Бракованную продукцию выпускаете, шайтаны! У меня авария, а они здесь пляшут! В цех, в цех идите! За работу!

Сильва подхватывает несчастного индивидуального заказчика и увлекает в танце. Гиви принимает стойку и выделывает лезгинку.

Из проходной завода "Гран-кирпич" выходит его владелец Ыкин. Он же Дырявый, он же сыночек вахтерши, рэкетир с человеческим рылом. Он в прекрасном костюме, подтянут, у него гангстерская челюсть, красив. Очевидно, он впервые в этой компании.

Повинуясь центробежному вихрю танца, он тоже начинает дрыгать конечностями. Постепенно вливается в общую массу танцующих.

Незаметно оказывается рядом с Сильвой. И она не сводит с него пылающего взора. Они почти обнимаются. Уж не любовь ли это с первого взгляда? Еще миг - и последует поцелуй.

И это не укрывается от внимания Апельсинского. Ревность закрадывается в сердце тайного сожителя Сильвы. Дворник поднимает метлу.

Апельсинский: Народ, слушай сюда! Обеденный перерыв закончен! От имени дирекции приказываю прекратить перекур! Это только у мошенников и президентов время перекура не ограничено! Пора к рабочим местам!

С великой неохотой танцующие замедляют темп.

Начали все расходиться. Ушел, размахивая кадилом, отец Сулейман, исчез Власильев-Квасильев, остались одни камуфляжи да Семен Ыкин. Камуфляжи, как за рабочее место, уселись за стол, застучали костяшками.

Ыкин (кричит в сторону проходной "Гран-кирпич"): Мама! Мама! Иди сюда! Потрекать надо! Срочная проблема!

Из проходной кирпичного завода выходит пожилая женщина, одетая, как цыганка в фильме Никиты Михалкова. Бывшая бандерша скуки ради иногда вахтит в проходной

Мама: Ужас! Ужас! (кричит она, приближаясь к сыну). Я наблюдала за танцами и медленно наливалась адреналином. Разве это музыка, мой любимый сын? Это не музыка! Это - предсмертный визг в публичном доме! Кроме бубна ничего не слышно! За что композиторам деньги платят? Я бы им и чаевых не дала!

Ыкин: Платят, мама, и немалые! Им еще звание Народных дают!

Мама: Народных артистов? Исполнителям африканского шума - звание Народных артистов России?! С ума сойти! Алла Борисовна не спела ни одной русской, ни одной патриотической песни, и ей – звание Народной? Да во Франции за такое поведение повесили бы! А кривляки, которые оккупировали телевизор? Будь жив товарищ Сталин, он бы их дальше лесоповала не выпустил!

Ыкин: Да, да, мама! Позорники, дельцы! Я бы им глину месить не доверил!

Мама: А ты у меня, Семен, герой! Лихо ты сбацал с Пизанской башней зажигательный менуэт! Она с тебя глаз не сводила! Герой! А, кстати, сынуля, что за позорная вывеска висит на твоем кабинете - "Генеральный директор"? Ты что так унижаешь себя? Штат у тебя растет, фронт работ увеличивается, авторитет имеешь - и все Генеральный? Пора тебе новую вывеску вешать!

Ыкин: Это какую же, мама?

Мама: "Маршальский директор", вот ты кто!

Ыкин: Хорошо, мама, я так и сделаю. Маршальский, так маршальский! Но попозже. Ты знаешь, мама, в каком я прогаре! В братанских кругах меня считают богатеньким Буратино, деньги взаймы дают, а на самом деле я нищ, как чукча после запоя! Паршивый Адам Мицкевич не приносит никакой прибыли. Мой продукт не имеет спроса. Новые русские, а также новые цыгане и новые чурки предпочитают строить свои хавиры из мрамора и железобетона. Старый добрый кирпич оказался непотребен. Вся продукция уходит на латание дыр в Большом Заборе. Что делать? Повеситься?

Мама: Дурак! Поздно тебе кончать жизнь самоубийством. Тебе не 37 и не 42 критических года. И до 54 окаянных далеко. Тебе... Сколько же тебе? Забыла! Ну да ладно, в милиции знают. Надо тебе, сынок, найти достойный способ разжиться деньжатами!

Ыкин: Какой? Ограбить банк? Не обучен. Подскажи...

Мама: И подскажу! Слушай меня. Что ты порядочный заводчик, в милиции хорошо знают. То, что ты рэкетир порядочный, тоже знают. Но там не знают моего плана! А план у меня есть! И он таков!

Ыкин: Каков?

Мама: Рядом с твоим заводом тусуется фабрика резиновых изделий. Доход она имеет, я знаю, немалый! Так тебе ли, грамотному рэкетиру, подсказывать, как жить дальше? Обложи эту шарагу данью, и дело с концом! Сдери с нее подобающую твоему маршальскому званию сумму. Сейчас так все умные люди делают. Укради у ближнего, пока он не украл у тебя!

Ыкин: Но, мама! Я порядочный рэкетир!

Мама: Рэкет грязен, когда паразит грабит честного трудягу. Но когда паразит грабит паразита - это благородное дело! Сдери с "Презерватива" миллион, и братаны тебя зауважают. Можешь не казнить свое сердце. Наши великие соотечественники Павел Иванович Чичиков и Остап Бендер могут служить примером. Чичиков млел перед Законом, Бендер чтил Уголовный кодекс. Что тебе мешает следовать их благородному занятию общипывать ротозеев? Грабь по-честному и дело в шляпе!

Ыкин: О, мама! Какая ты у меня умная! Ты подсказала великую мысль!

Мама: И не церемонься! Если хозяин фабрики будет вопить "Караул, грабят!" - разрешаю пустить его в расход. Помни библейскую истину: больше народа - меньше золота. Меньше народа - больше золота. Сама диалектика призывает восстановить историческую пропорцию. Действуй!

Ыкин: Хорошо, мама. Но меня могут ожидать большие трудности.

Мама: Какие препятствия испугали большевиков?

Ыкин: Дело в том, что никто не знает хозяина этой фабрики. Его никто в глаза не видел. С кого прикажешь брать дань?

Мама: Да, я слышала про этот интересный факт. Но разгадать сей ребус будет нетрудно. Ты должен инкогнито устроиться на фабрику грузчиком.

Ыкин: Я, рэкетир Дырявый, грузчиком?

Мама: Да подожди! Это ж для дела! На какую-нибудь неделю! Втерешься в доверие. Надень телогрейку, кирзовые сапоги. Для понта грызи семечки, не мой шею. Воруй, как все, а главное трезвым не показывайся на работе. Будешь свой в доску. Начальство само придет к такому хорошему. Вот тогда и раскидывай сети! Все секреты выдоишь! Сегодня утром они повесили объявление на воротах: "Требуется грузчик со своей машиной". Каково! Со своей! Если так дальше пойдет, тогда и продавцов будут принимать на работу со своими магазинами. Капитанов со своими пароходами. Полководцев со своими дивизиями! Анку со своим пулеметом! Так что тебе будет трудно устроиться, но попробуй. Но потом не мешает закрутить любовь с вахтершей. Чую, что эта бабенка что-то знает. Подмаслись к ней. Пообещай златые горы. Намекни на долю, если согласится участвовать в нашем мероприятии. Обещай жениться, наконец! Она тогда с потрохами выдаст своего шефа, будь он ей хоть родным сыном. Бабы такие стервы, что ради любовника сына своего отдадут на заклание!

Ыкин: Ну, мама, ты даешь! С твоим мировоззрением только на живодерне имени Адольфа Гитлера работать! Я уже тебя боюсь!

Над площадью льются звуки старинного вальса "Амурские волны". Мама подхватывает сыночка, и они плывут в танце.

Мама: Танцуем! Для танцев написано много музыки, но самую большую жатву собрал старый добрый вальс! "Амурские волны" написал композитор Макс Кюсс! И написал его, загорая на берегу Амурского залива. А наглые соседи-хабаровчане свистнули его у Владивостока. Присобачили к нему текст о каком-то Амур-батюшке! Ну не свинство ли?

Ыкин: Я восстановлю справедливость, мама! Я напишу к нему стихи с подобающим смыслом. О волнах залива, которые имел в виду композитор!

Мама: Валяй, сынуля, валяй! Только не употребляй гнусные рифмы вроде: родной-голубой, маяка-огонька, далёко-Владивостока, дорога-Золотого Рога. Иначе ничего не получится!

Занавес.

СЦЕНА ВТОРАЯ

Кабак "Три танкиста"

Рядом с фабричной площадью, в огромном сарае, бывший майор Ермак Ермакович Прадедов открыл питейное заведение. Отслужив в танковых войсках 25 суворовских лет, он и кабак назвал по-военному: "Три танкиста". Естественно, самые жалованные в нем посетители – все, кто облачен в пестрые камуфляжи. Но кроме них этот гадюшник посещают также те, кто не в ладах с Законом, и те, кто стоит на страже этого Закона.

Стены милитаризованной корчмы украшают пейзажи с пулеметами и пушками. Виден плакатик с призывом: "Ешь картофельный пюре - оборзеешь, как Буре". Очевидно, хоккейная тема входит в меню тританкистовой кухни.

Каждому входящему сразу бросается в глаза написанное на стене крупными буквами изречение великого мыслителя Карла Маркса: "Человек, который не любит вина, никогда не будет годен на что-нибудь путное!".

Столики под призывом основателя коммунизма всегда заняты, что лишний раз подтверждает бессмертие его учения.

Только что из-за стола выполз сильно захмеленный Бомбилов. Подойдя к надписи, он распахивает грудь. Там, рядом с классическим "Нет в жизни сщастя!", красуется татуировка, повторяющая призыв Карла Маркса быть путным к чему-нибудь.

Бомбилов: Карлуша! Уважаю тебя! А ты меня уважаешь?

Корчма гудит. Табачный дым поддерживает потолок. Слышны выкрики:

- Спиридоныч! Займи пистолет до получки!

- Борт Михалыч! Баки переполнены! Пора на взлет! - это, очевидно, летчики подгоняют своего командира.

За ближним столиком сидят умные слесаря Охиренко-Тараканкин-Усь. Они уж в таком подпитии, когда языки сорвались с тормозов, а полет фантазии не разбирает дороги. К ним подсаживается друг всего населения Лев Львович Львак.

Охиренко: ...до чего дошло! Государство стало регистрировать однополые браки! Пидарасов узаконило. Как же? Не обижать же бедненьких! А ведь брак всегда был союзом мужика и бабы. И не иначе! Ведь что может получиться, если и дальше идти на поводу половых уродов? Имеет место и скотоложство и прочая фантастика... Один мужик сношается с березовым дуплом. Так что же теперь узаконить браки с деревяшками? Или с валенком? Валенок тоже его партнер! Он тоже с ним живет, любит, жить без него не может! Почему бы не оформить брак с валенком?

Тараканкин: Нельзя нарушать права человека! Нарушать его счастье! Разрешить браки с валенками, козами, а также... на Луну!

Усь: Брак во все времена считался первой ступенькой к зачатию и продолжению рода. А какое может быть продолжение у пидарасов? Какой же это брак?

Охиренко: Заводской, какой же еще? Когда вся продукция идет в отходы.

Львак: Да. Население наше вымирает. А здоровые мужики, вместо того чтобы баб оплодотворить, себя... Они способствуют вымиранию нации. Они льют воду на мельницу врага! Русских все меньше, меньше. Как увеличить рождаемость?

Тараканкин: Я знаю как!

Все: Как?!

Тараканкин: Очень просто. Будь я Начальником нашего Государства, я бы немедленно возродил статус Матери Героини! С приданием ему массы льгот и привилегий. Пусть бабы рожают беспредельно!

Усь: Ну и кто, ты думаешь, будет пользоваться твоим статусом? Русские бабы? Нет. Опять те же цыганки да кавказки.

Тараканкин: Ну нет! Я хоть не кончал Бронетанковых Академиев, но что-то кумекаю в политике. В Указе о Материнстве я поставлю условие: Льготы, бесплатная манная каша, жилье и прочее предоставляется только вымирающим народам - чукчам, нанайцам, орочам и русским. Только им. Пусть тогда Европа, наша бездумная Дума и цыченцы обвинят меня в национализме и ущемлении прав инородцев! Чукчи и черемисы поддержат меня!

Охиренко-Усь: Ура! Выпьем за чукчей, наших товарищей по несчастью!

Лев Львович, сам не лишенный чувства обиды за свою гонимую нацию, понимал, что это только пьяная болтовня, не больше.

Львак: Как начитанный человек, я не могу не вспомнить мысли, высказанной стариной Фрейдом. Этот австрийский врач-психиатр напоминал, что никакая оговорка или описка не является случайностью. Она выдает спрятанные в глубинах подсознания представления и установки. Или, говоря по-русски, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Так?

Тараканкин: Может, это и подсознание, но оплодотворенное, Лев Львович!

Львак: Но как же нам, сынам Израиля, прикажете быть? Оставить своих детей без манной каши? Может, моя мама Сарра Моисеевна тоже мечтает в трамвае бесплатно прокатиться! Вот цыган, это точно, надо приучить в шахту спускаться рубать уголек, наравне с русскими!

Незаметно к столу подходит мама Дырявого мадам Ыкина. Она слышит болтовню друзей.

Ыкина: Скажешь тоже! Я родила своего единственного сына под звуки бубна, так что же теперь его в шахту, как русского какого? Мы, цыгане, умные! Ты скажи мне, начитанная голова, Лев Львович, почему так случилось, что цыганки позанимали лучшие месте в лучших произведениях литературы и музыки? Какая лучшая опера? "Кармен". А кто там главная героиня? Цыганка. А лучшая оперетта "Сильва"? Там тоже цыганка. Вспомним Эсмеральду в романе, Земфиру в поэме... Великие творцы посвящали нам свои шедевры, может, найдется кто и меня обессмертит, а ты нас в шахту!

Львак: Несомненно, мадам! В истории навалом имен прославившихся своими гадостями. Герострат, Гаврила Принцип, Гришка Отрепьев, Борька Ельцин... Тебя тоже можно занести в этот почетный список!

Охиренко: Слушай, мамаша, иди прогуляйся, не мешай...

Ыкина: Ну вы у меня еще попляшете!

Она уходит. Четверо друзей, чокнувшись стаканами, принимают очередную дозу. Затем склоняются и продолжают государственные разговоры.

Усь: Недавно вычитал я в газете заметку о маршале Жукове. Написал ее некий доктор исторических наук. А заведует сей доктор Академией воинских наук. И воинское звание имеет. Думаете, какое?

Львак: Подполковник! Не меньше! Все-таки академия!

Усь: Хрен вы угадали, дорогой друг! Генерал Армии он! Звание, как у Главнокомандующего Союзными войсками Эйзенхауэра! Почти маршал!

Все: Штатский, штафирка, который доктор... генерал Армии?

Усь: А что, нельзя?

Львак: Я слышал, что столовыми в частях посиневшей от перловки Красной нашей Армии...

Усь: Уже синей...

Львак: ...командовали полковники. Но чтоб в бумажной конторе, где и порохом не пахло, дослужиться до генерала Армии, почти маршала...

Усь: Не удивляйтесь! Для России это нормальный факт. Завидовским заповедником бессменно в течение 20 лет командовал генерал-лейтенант. А зам у него был званием пониже - всего лишь генерал-майор. А знаете ли вы, что во время Великой Отечественной одно время культурным фронтом страны командовал, кто бы вы думали?

Все: Максим Горький!.. Лемешев!.. Карандаш!

Усь: Опять не угадали! Прославленный полководец Клим Ворошилов заведовал культурой во время войны! Не народный артист, не кухарка, а именно маршал! А вы говорите - генерал Армии!

Львак: Слушайте... А если этого директора вдруг по случаю, по совместительству, назначат руководить еще одной Академией Наук - так ведь тогда ему придется Генералиссимуса присваивать!

Все: Логично. Так выпьем же за заслуженного Генералиссимуса наук!

Друзья наполнили стаканы и выпили за нашу славную Армию, где, как известно, генералов больше, чем во всем мире. Затем заседание на высшем уровне продолжилось.

Охиренко: Народ всегда проникается насущными проблемами на пять лет раньше Правительства и командующего чиновничества. Наверху сидят или сплошные тугодумы, или любители пофилонить на теплом месте. Масса актуальных проблем ждут своего решения, а их в упор не замечают. Например, торговля спиртным. Последнему дураку понятно, что здесь необходима монополия... Или Уголовная ответственность. За убийство наказывают двумя годами. Да и то условно. С отсрочкой на 20 лет. Матроса Железняка нет на этих филонов!

Усь: Это точно! Ну уж когда я буду Начальником нашего Отечества, я сразу дам Директиву: Всех преступников, применявших оружие, судить не гражданским, трусливым и продажным судом, а военным Трибуналом! По Закону военного времени! А, что, разве сейчас не военное время? Нас убивают, уводят в плен, взрывают... В Академии Бронетанковых Войск я усвоил - любая война выигрывается изменением соотношения людских ресурсов. Чем меньше солдат у противника, тем скорее его победишь. А разве сейчас не идет уничтожение русского народа? Нас травят наркотиками, спаивают, грабят, женщин наших увозят за границу, население уменьшается. Тем самым увеличивается потенциал наших будущих и нынешних врагов. Нас втихаря уничтожают. Так что же мы не имеем права на самооборону? Под трибунал всех, кто повернул ствол на русского! Стрелять! Вешать!

Львак: Вешать? Но что скажет просвещенная Европа, куда мы хотим прорубить хотя бы форточку? Там опять поднимут вой: снова палку перегибаете! Ущемляете права человека! Дикари! Не пустим в Европу!

Усь: Да плевать нам на Европу! Что нам этот огрызок Евразии? Пусть зажиревшая Москва поглядывает на нее. А мы живем в Азии! Большая часть нашей страны находится в Азии! это от нас за Уралом - Евразия, а здесь Азиопа! Так давайте же жить по-азиопски! Мы не евразийцы, мы - азиопцы! Ни Китай, ни Индия не просятся в Европу!

Все: Точно! Точно! Выпьем за нашу большую Азиопу! ура! Ура! Будем жить по-азиопски! Пора завинчивать гайки, господин Президент! Лес вырублен, пора его спасать! Мы наведем порядок!

На этом заседание на высоком уровне заканчивается. Силы иссякли. Охиренко-Тараканкин-Усь, поддерживая друг друга, встают из-за стола и направляются к выходу. За столиком остается Львак.

В помещение входят новые и новые посетители. Кого-то выводят под руки, кто-то выползает своим ходом. Все, как в приличном заведении.

Появляется духовный наследник махинаторов Чичикова и Бендера, рэкетир с человеческой харей Дырявый.

Он в шикарном костюме, при галстуке, но еле волочит ноги. Оглядевшись, подходит к столику, где сидит загрустивший Львак.

Дырявый: Здравствуй, старое пугало! Не развалился еще? Можно присесть?

Львак: Семен! Рад тебя видеть на свободе! Присаживайся.

Как в зарубежном кино к столику подбегает шустрый работник ресторации. Друзья незамедлительно делают заказ.

Львак: Я помню старые времена, когда блюда с мясом были поболее, а с гарниром - поменее. Принеси нам, дорогой гарсон, пару отбивных, чтоб каждая была размером с лопату! И обложи жареной картошкой! Не изысканно, зато клево! Два графина пива с сыром...

Дырявый: И два графина водки для уравнения!

Гарсон убегает, друзья пускаются в беседу.

Дырявый: Месяц тому назад, уважаемый Лев Львович, я посвятил тебя в свою железную тайну, которую мы разработали вместе с мамой. В эту тайну я посвятил тебя потому, как знаю - умеешь держать язык за зубами. Я знаю, что ты прочитал не одну тонну криминальных книг, был секретарем парторганизации в цирке, поэтому за мзду можешь дать приличный совет.

Львак: Давать советы моя профессия! По части увода чужих денег я могу дать такой совет, которого не было в реестре Остапа Бендера. А конспирация, равно как и экспроприация, - мой конек!

Дырявый-Ыкин: Вот-вот! Ты и дал мне совет, впрочем, такой же как и моя мама, от которого у меня ноги подкашиваются! Вы мне оба посоветовали устроиться на резиновую фабрику грузчиком! Мне, изнеженному маменькому сыночку, сибариту - грузчиком!

Львак: Что поделаешь! Искусство рэкета требует жертв!

Ыкин: Ну что ж, грузчиком, так грузчиком! Чего не сделаешь ради святого дела! Я перегримировался под простого работягу так, что родная мама не пропустила меня в проходной! На работу меня оформил Бомбилов. От имени якобы дирекции. И у меня смутное подозрение, что он и есть хозяин резиновой фабрики! И в первый же рабочий день мне, изнеженному мафиози, взвалили на спину тяжелый мешок! Как назло, из Африки поперли вагоны с сырьем. Я стоически таскал проклятые мешки и молил Бога, чтобы он ниспослал на этот долбаный материк русские морозы и метели. Рыжие африканские тараканы, размером с сотовый телефон каждый, недовольные сменой климата, ползали по моей шее и больно кусали. Они чуть не отгрызли мне голову! Я перетаскал железнодорожный состав резины! Как последний фраер, я вкалывал на благо фабрики, вместо того, чтобы она на меня вкалывала! Но я терпел! Призрак миллиона вдохновлял меня на подвиг! Целый месяц я трудился на благо фабрики. И что же? Хоть бы на грамм я узнал, где прячется хозяин? Развешивает приказы от имени дирекции Бомбилов, иногда вахтерша. И я уже подумывал, что Бомбилов и есть главный петух территории! Но как я ни мылился перед ним, так ничего не узнал. Кто хозяин? Кого брать за горло? Может, он из-за бугра командует? А может, под этим инкогнито фантомасным скрывается мэр нашего города... Все бывшие Первые Секретари как один что-то успели ухватить... Неслыханное препятствие в блатном мире! Все дерут бабки друг с друга, процветают, один я такой растяпа! От бессильной злобы я готов отдать себя на растерзание тараканам! Но сначала я тебе, любезный Лев Львович, набью морду. Чтоб знал, как обманывать честных людей своими советами.

Львак: Доброта наказуема! Но сначала выпьем да обсудим наше дело.

Ыкин: Сегодня мне выдали первую зарплату. Русская народная традиция советует ее с блеском пропить! этого, кстати, и конспирация требует. Непьющий грузчик всегда подозрителен! Выпьем, и я начну тебе бить морду.

Львак: Осади! Лучше подумаем, что дальше делать. Видно, очень хитер хозяин "Презерватива", если целый месяц не прорисовывается. Но он уже чувствует наше дыхание, поверь мне, старому шакалу! Еще месяц-второй, от силы полгода, и мы достанем этого мистера Икс!

Ыкин: Полгода? Еще полгода? Полгода вкалывать на этом вонючем предприятии! Да я его лучше подожгу! К чертям фраерским!

Львак: Тогда вообще ничего не заимеешь!

Ыкин: Что же делать?

Львак: Слушай сюда! Я тебе открою страшную семейную тайну. Я тоже зол на этот "Красный презерватив"! И вот почему. Мои родители Лев Львович Левин и мама...

Ыкин: У тебя были родители? У такой бледноспирохетовой гниды...

Львак: Были. Жили они долго и счастливо и развелись в один день. И все из-за этой фабрики. Папа пользовался ее продукцией! И допользовался, идиот! Как следствие этого пользования оказался - я! Несчастный и неприкаянный!

Ыкин: Так ты, оказывается, несчастная жертва бракоделов! Тебе бы счет предъявить папаше своему... Но виновата фабрика. Мы ее накажем!

Львак: Накажем и отомстим! У меня есть план, почище "Барбароссы"!

Ыкин: Почище? Выкладывай!

Львак: План мой отвечает всем тонкостям стратегии и тактики. Ни один штаб мира не придумает такого! С далеко идущими последствиями!

Ыкин: Ну, не томи!

Львак: План мой таков. На территории фабрики стоит огромный чугунный котел. Он сердце производства. В нем постоянно, как в действующем вулкане, кипит резиновая масса, предназначенная для изготовления основной продукции. Высокоточные автоматы круглосуточно регулируют температуру, следят за вязкостью, не дают скапливаться турбуленции. Все должно отвечать мировым стандартам. Котел особо охраняем.

Ыкин: Ну, это мы знаем. Дальше-то что?

Львак: Так вот в эту кипящую массу надо подсыпать толченого стекла!

Ыкин: Боже праведный! Не ослышался ли я? Подсыпать стекла? Но ведь это великое злодейство! Преступление против человечности! Ну, брат, не ожидал, что ты такой садист!

Львак: Надо подкрасться ночью и всыпать в котел, - я уже подсчитал - 350 грамм стекольной пыли. Это будет акт возмездия! Последствия его нетрудно предугадать. Продукцию фабрики немедленно перестанут покупать. Клиенты уйдут или в монахи, или побегут к прокурору. Хозяин, естественно, взвоет от такого события! Прибыли никакой, одни убытки! Он будет метаться и искать причину брака. Но не найдет. Вот тогда мы и возьмем его за горло: хочешь, чтоб брали продукцию, - гони миллион!

Ыкин: Правильно! Он, как миленький, приползет к нам. Лучше отдать миллион, чем потерять репутацию у клиентов.

Львак: Наше дело левое! Мы победим!

Ыкин: Но как совершить диверсию? Сильва глаз не сводит с котла, а на ночь запирает крышку на замок.

Львак: А ты подбей к ней клин! Она бабенка фартовая, клюнет!

Ыкин: И мама мне то же самое советовала. Я уже суричил ей мозги. Я у ней в доверии, как Бендер у Грицацуевой!

Львак: А ты и ликом похож на Бендера!

Ыкин: Это на какого же? На киношного Юрского? Гомиашвили, Миронова?

Львак: Да нет! На настоящего! Как в романе. Там он красавец с черкесским лицом. Атлетического сложения. Не такой как эти хилые актеришки!

Ыкин: Я таю... Уважил ты меня, Лев Львович. Выпьем! Наше дело клевое!

Раздается туш. В свете пюпитров и сиянии солнечных лучей в помещение вплывает Сильва. Сегодня вахтерша фабрики резиновых изделий одета вызывающе. На ней сильно декольтированная телогрейка и пылающие ваксой кирзовые сапоги. Это говорит о том, что женщина тоже, как Дырявый, получила зарплату и хочет гульнуть.

Нравы, царящие в заведении, не требовательны. Можно петь, танцевать, бить морды. А также не запрещено стрелять.

Гремит музыка. Самый звезднопузый камуфляж вылетает из-за столика и подхватывает Сильву. Королева в телогрейке сходу вливается в общее веселье. У партнера неестественных размеров тулья форменной фуражки, она почти накрывает голову даме. Камуфляжи за столом извлекают из ладоней артиллерийские звуки.

Сильва: Полнейший экстаз! Я млею! Это опера! Опера Верди "Айда"!

Камуфляж: Уже айда! Но мы еще не посидели за столом!

За Сильвой усиленно наблюдает Дырявый. Он не сводит с нее глаз. Наконец, выбрав момент, подхватывает ее и увлекает в танце. Женщина изумлена. Новый партнер ей явно нравится.

Сильва: Я не перестаю млеть! Я вас знаю! Вы так прекрасно выглядите... В прекрасном костюме. И не подумаешь, что вы грузчик с нашей конторы! Принц! Да что там принц! - Шварценеггер!

Ыкин: И вы сегодня принцесса! Я влюблен в вас! Будьте моей!

Сильва: Быть вашей? Но я боюсь потерять невинность!

Из-за спины Ыкина выглядывает его мама, мадам Ыкина.

Мама: Что за чушь! Страшно потерять невинность в первый раз! А потом ничего! Я ее теряла по несколько раз в год. И хоть ба что! Войну испытала, в тюрьме пять раз сидела. Шестерых Генсеков, шутка ли сказать, пережила и, как видишь, - порхаю еще!

Сильва: Кроме того, я замужем! Справка на то имеется.

Ыкин: Неужели какая-то бумажка может накрыть мою страсть?

Напряженное бандитское выражение на лице рэкетира сменяет дурацкая улыбка. И это не проходит мимо внимания многоопытной мамы.

Мама: Такую добропорядочную улыбку я у тебя видела в последний раз в колыбели! А такая добропорядочная харя у взрослого бывает только у жулика, сынуля! Это стопроцентная улика! Она выдает тебя! Запомни: если на лице добрая улыбка, или вообще ничего не присутствует - значит, перед тобой сомнительная личность. Убери улыбку, дурак!

Но у влюбленных глаза закрыты. Они шепчутся. На глазах присутствующих влюбленные целуются.

Из-за развесистых фикусов, стоящих в углу, выглядывает Апельсинский. На лице его скорбь и отчаяние. Он все видит. Он скрипит зубами. Он готов убить неверную сожительницу! Он метлу держит, как ружье.

А влюбленные сливаются. В вихре танца они едва различимы. Порой кажется, что они взлетают над танцующими, а из-под подола женщины выглядывает помело. Сильва выхватывает маузер и палит из него в потолок. Оттуда на головы влюбленных сыпятся лепестки роз и звездная пыль. Затем они растворяются в эфирах. С небес доносится голос Ыкина.

Ыкин: Всем пока! Мы ышо увидимся! Мама, готовь свадебное объедение!

По сцене мечется Апельсинский. Он страшен. Целясь метлой в небеса, он кричит вдогонку подлым обманщикам.

Апельсинский: Угомонись, презренная! Я не вынесу мук ревности! О, небо и его окрестности! Пошли этого мерзавца куда-нибудь на Марс, чтобы его там скоропостижно понос прохватил. Систематический! О нет, этого мало! Месть! Только месть успокоит мое бедное сердце! Повесить! Всех повесить! Небо содрогнется! Вот я вас!

За первым столиком сидят вернувшиеся Охиренко-Тараканкин-Усь.

Охиренко: Псих. Невменяемый.

Тараканкин: Такой убьет, и его судить не будут. Потому как больной.

Усь: А он опять кого-нибудь угрохает. И опять его отпустят.

Охиренко: Психов наоборот надо судить по двойной норме. Ты его сегодня пожалеешь, а он тебя завтра на черенок от метлы посадит!

Тараканкин: И толку с них никакого. Один вред. Судить его нельзя, работать он не способен. Убивать ему разрешено...

Усь: Когда я стану заведовать Страной, я первым делом прикажу их расстреливать, разве народ не одобрит меня?

Музыка гремит. Танцы продолжаются. Умные слесаря опять погрузились в пучину решений государственных задач.

Вбегает взлохмаченный Гиви Бронетранспортидзе. Вид у него такой, будто выскочил из горящего массажного кабинета.

Гиви: Танцуете! Веселитесь! А у меня опять изделие порвалось! Бракоделы! Лаврентия Павлыча на вас нет!

Занавес.

(Продолжение в следующем номере)

СЦЕНА ТРЕТЬЯ

В дворницкой

Жалкая вонючая каморка. В таких ныне проживают бомжи и оптимистические очередники. Это дворницкая фабрики "Красный презерватив", жилье дворника Апельсинского и его сожительницы Сильвы Сисянской. Будуар озонирует портянками, псиной и кислой человечиной.

В конце сцены двуспальные супружеские нары, заваленные тряпьем. На переднем крае громадный фанерный ящик - импровизированный стол. Контрастом с вопиющей бедностью на столе красуются, не для плебейского брюха, деликатесы: икра, коньяк, дорогие колбасы, печеная картошка. Венчает это великолепие огромный букет цветов

Входит мама Дырявого. Становится в позу. Выдает монолог.

Ыкина: Сынуля, ты здесь? Еще не пришел? Опять эта падла утащила тебя в галантерею! Да, дорогое дитятко, нашел ты себе подругу. Нищета до девятого колена! Рожденная на помойке! И чего в ней нашел? Эх, мужички, мужички! Таких девочек имеете, а женитесь на таких оторвах, которых уже и милиция не берет. Ну что тебе далась эта тетка? Работает вахтершей... На содержании у дворника. Куда она попрет, когда тот обязательно даст ей пинка? К тебе, балбесу? Но раз так уж случилось - живи. Но главное, не вздумай ей растрепаться о нашем деле! О том, что мы решили урвать с "Презерватива" миллион башлей! Я с детства помню стихи великого Гомера о том, что болтун - находка не только для шпиона. Этот древний грек еще пещерных мужей поучал держать язык за зубами. Как он там трекал в "Одиссее"? Ага, вот так:

Слишком доверчивым быть, Одиссей, опасайся с женою.

Ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно.

Вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.

Но мой сыночек, как и весь наш сов... русский народ, не читает классику. Ему СПИД-ИНФО подавай. Напишу-ка я эти бессмертные наставления на стене. Помадой. Пусть балбес набирается бдительности.

Мадам Ыкина быстро пишет на стене большие буквы.

Ыкина: Однако не дождусь я сегодня гуляку. Но сыночек видно решил подкормить свою шалаву, вон какой стол накрыл!

Она уходит.

И тут же из ящика-стола вылезает Апельсинский. Это его засада. Дико озираясь, он заламывает руки.

Апельсинский: О, я несчастный! Из меня сделали Арлекина! Я измучен! Я умираю от любви к коварной Сильве! А она, презренная, выгнала меня из моей же квартиры! Послала меня дежурить, да что там дежурить - жить! - в свою проходную! Иди, говорит, стереги! А там сквозняки и мрачные мысли... От тоски я хожу по площади, и холодная Луна освещает на моих развесистых рогах густые россыпи лапши. Бедный я дворник! Я несу за нее службу, а она в это время прелюбодействует на моей кровати. О, Шекспир! Есть ли в твоих трагедиях что-либо страшнее? Сегодня я накрыл праздничный стол, думал, когда Сильва придет, мы поужинаем и помиримся... А она... Послала меня в проходную. Но я не из тех, из кого можно вить веревки! Я бросил проходную и... О, Боже! Сюда кто-то идет!

С невероятной скоростью Апельсинский заметался по комнате.

В проеме двери показались две фигуры. Одна женская, другая... Ыкин!

Апель: Она! Она опять с ним! О, дьяволы! Надоумьте, как наказать этих негодяев! Подскажите, какая есть самая страшная кара на свете, и я накажу их! Мести! Жажду мести!

Оглядевшись по сторонам и не найдя лучшего укрытия, несчастный рогоносец опять ныряет в фанерный ящик-стол.

Над ним звенят бокалы, колышется красная закусочная икра.

Трагедия распускает паруса.

Дырявый и Сильва подходят к праздничному столу. Обилие закусок приводит их в радостное изумление.

Сильва: Откуда такое шикарное угощение? Уж не дурак ли Апельсинский решил ко мне подъехать?

Дырявый: Нет, дорогая. Это моя мама приходила сюда. Мне сказали. Это она нам накрыла стол. Разве твой дворник способен на такой жест? Он бы поставил бутылку паленой водки да пару огурцов. Выпьем!

Влюбленная пара усаживается за стол-ящик. С удовольствием начинают поедать закуски.

Ыкин: Дорогая, я хочу тебе сказать, что выхожу по утрам от тебя совершенно пустой. У меня такое ощущение, что внутри меня ничего не осталось. Легкость необыкновенная!

Сильва: Зато я себя чувствую наполненной! Как цистерна! Как танкер! Как нефтебаза! До краев!

Разомлевший рэкетир теряет над собой контроль. Спиртное делает свое пакостное дело. Язык Дырявого понесся по кочкам недозволенного.

Ыкин: Тебе надо сменить прописку, дорогая! Передисл... как ее? Одним словом, надо переехать. За городом у меня коттедж. С пальмами и фонтаном. Завтра же ты покидаешь эту вонючую хавиру и приступаешь к обязанностям столбовой дворянки!

Сильва: У грузчика коттедж? Откуда?

Ыкин: В наше время, мадам, не задают таких вопросов!

Сильва: Но что я там буду делать?

Ыкин: Ты там будешь делать ничего не делать! Смотреть в окошко и ожидать моего приезда. Может, грызть семечки, хватит пролетарить!

Сильва: А как же фабрика? Без меня ее всю растащат.

Ыкин: Наймем нового вахтера. Есть у меня один знакомый на примете. Правда, он большевик, зато умен и образован.

Сильва: Ну да! Такой еще устроит экспроприацию! Я так привыкла смотреть в окошко своей проходной... Никуда не уйду!

Ыкин: На колени становлюсь! "Сильва, ты меня не любишь, Сильва, ты меня погубишь!" Золотом дорожку вымощу к нашему храму! Лебедей заведу! Гиппопотама с Африки выпишу! Пирамиду Хеопса воздвигну!

Сильва: Пирамиду! Это такая глыба... А памятник, памятник можешь воздвигнуть в мою честь! Чтоб я, как Екатерина Великая на пьедестале!

Ыкин: Памятник? Тебе? Могу, королева! Все могу! Заметано!

Сильва: Из золота?

Ыкин: Из золота невозможно. Растащат и распилят через пять минут после открытия. И из бронзы невозможно. Тоже уволокут в металлолом. А вот из кирпича... Я сооружу тебе памятник из старого доброго кирпича, облицованного... может быть, и золотом. Но после одного дельца...

Сильва: Значит, как Екатерина! На пьедестале? Не обманешь?

Ыкин: Да, моя императрица! Отгрохаю такой памятник, что все братаны ахнут! Чтоб до облаков! Скульптора из Парижа выпишу! Академика!

Сильва: Ха-ха-ха! Ого-го! Но нужны деньги! Где ты возьмешь такую сумму денег? Чай один кирпич в копеечку обойдется! Да и скульптору плати!

Наступает тягостная пауза. Такая длинная, что из-под стола выглядывает Апельсинский.

Апельсинский: Ушли что ли все? О! Они по-прежнему здесь! Ну я им покажу!

Грозит кулаком. А Дырявый продолжает ходить по комнате, что-то соображая. Наливает и выпивает полный стакан коньяка. Потом подходит к стене, где рукою матери написано предостережение. Читает.

Ыкин: "Слишком доверчивым быть, Одиссей, опасайся с женою..." Что это еще за чушь? Как это родной подруге не доверяться? Кому же еще? Слушай, дорогая! Я поведаю тебе сокровенную тайну. Слушай да помалкивай. Я не просто грузчик Ыкин, которого ты приютила в своей постели! Я - грозный и коварный рэкетир по кличке Дырявый! Меня вся братва знает! Весь город у меня в руках! Сам Студебеккер давал закурить!

Сильва: Оооо! Клево!

Ыкин: И я тебе скажу, где достану деньги! Я... Я обложу фабрику "Народный презерватив" данью!

Сильва: Ик... Данью? Фабрику? Что я слышу!

Ыкин: Да! Для рэкетира, тем более влюбленного, нет на свете преград! Я решил содрать с этого процветающего предприятия миллион, и я сдеру его.

Сильва: Ик...

Ыкин: Я уже расставил сети! Наточил ножи! Но вот загвоздка! Не с кого требовать миллион! Никто не знает имени хозяина фабрики, и никто его в глаза не видел. Целый месяц я вынюхиваю этого мерзавца, горбачусь на него, как последний работяга, а он, возможно, по мобильнику из Австралии командует. А может, в мэрии затаился. Ты должна мне помочь!

Сильва: Чем я должна помочь?

Ыкин: Расшифровать хозяина. Вступить, так сказать, со мной в преступный сговор. Вдвоем мы быстро вычислим этого мистера Икс. Миллион, который мы снимем, ох как нам пригодится. Скажем, на твой памятник.

Сильва: Ик...

Дырявый снова подходит к столу и снова прикладывается к бутылке. Сильва в явном смущении. Застывшим взглядом она смотрит на рэкетира. Говорит в сторону, размышляет вслух.

Сильва: Так вот, оказывается, с каким страшным замыслом проник в мое сердце этот грязный мошенник! Ему не я нужна, а деньги! Он замахивается на мое родное предприятие, да еще хочет, чтоб я ему в этом помогла! Памятником хочет отмазаться! Человек грязных помыслов во всем грязен! И миллион сдерет и памятник не поставит. Сбежит подлец. Ну, я покажу тебе миллион! Эх, лучше бы я оставалась с Апельсинским!

Апельсинский: Да-да! (высовываясь из-под стола) - Лучше со мной!

Дырявый подходит к Сильве.

Ыкин: Так ты поможешь вычислить хозяина фабрики?

Сильва: Попробуем. Но это будет трудно. А вдруг начальник нашей милиции и есть хозяин фабрики? Попробуй возьми его!

Ыкин: Нам, рэкетирам, без разницы. Не таких охаживали! Для начала я проведу психическую атаку. Мой советник Лев Львович Львак придумал такой шахматный ход, что успех комбинации гарантирован!

Сильва: Это что же за ход такой?

Ыкин: Не растрепешься?

Сильва: Сука буду!

Ыкин: Тогда слушай. Мы подсыпем в вашу главную кастрюлю, где варится резина для изделий, ведро битого стекла!

Сильва: Ужас! Ужас! Изверги вы! Десяток Гитлеров не додумаются до такого зверства. И что это вам даст?

Ыкин: Великий шанс! Покалеченные мужики откажутся покупать продукцию фабрики. Посыпятся рекламации. Штрафы. Фабрика остановится. Опустевший рынок наводнят сомнительным китайским товаром. Хозяин будет рвать волосы на своей глупой тыкве и не сможет понять, откуда свалилась такая напасть. Вот тут-то я и возьму его за хобот! Скажу, плати миллион и я сниму порчу! Он как миленький принесет в зубах оговоренную сумму. Сам О. Бендер подписался бы под моим планом!

Сильва: Но какие однако испытания и муки уготованы нашим мужичкам! Страх и ужас наполнит их сердца. Кривая секса падет вниз!

Ыкин: Всякая медаль имеет и оборотную сторону. Зато рождаемость повысится! Академия Наук давно подметила: чем больше секса, тем меньше детей! И наоборот! Может, я спаситель нации!

Сильва совсем потупилась. Сердце ее уже не стучит, а тарахтит. Она опять углубляется в размышления.

Сильва: Как поступить с этим коварным типом? Прогнать или приголубить? И статью и многими другими достоинствами Бог его не обидел. Прогонишь - кое-что потеряешь. Не прогонишь... Годы бегут... А этому вшивому советнику Льву Львовичу я стеклянной ваты подсыплю в постель - посмотрю, как он взвоет! А Дырявому... Семен! Любимый, иди сюда!

Из-под стола снова показывается нос Апельсинского.

Апельсинский: Волчица! Совести никакой нет! Падла старая!

Дырявый и Сильва некоторое время стоят у праздничного стола, затем направляются к супружеским нарам. Усаживаются.

Дырявый: Дорогая! Моя единственная! Сегодня я тебе открою еще одну сокровенную тайну. Сегодня у нас вечер тайн! Не устала от них? Был я, любимая, в тех местах, где свежая картошка дороже алмазов, а алмазы дешевле картошки. Там, где золотой песок дешевле сахарного. Я подбивал сапоги платиновыми гвоздями, потому как железные ломались от мороза. Дробь от охотничьих ружей мы отливали из золота, потому как оно было дешевле воробьиного мяса. У меня в землянке стояли бидоны из-под молока, наполненные алмазами и золотом. У всех моих товарищей этого добра было припасено немерено. Я, конечно, мог по дешевке загнать свои сокровища вездесущим кавказцам и с вырученными деньгами тикануть на материк, но тут началась перестройка, и деньги превратились в пыль. Стало очевидно, что камушки и металл надо придержать. Среди моих товарищей был медицинское светило, дантист Марат Робеспьерович. Он вырвал мне все до единого здоровые зубы и вместо них поставил челюсти из платины и алмазов. Протез получился высококлассный! Один только недостаток имелся, он был слишком тяжел, чуть не свернул мне шею. Первое время я, как деревенский идиот, ходил с отвислым подбородком и открытым ртом. Но зато сокровище было всегда рядом с моим сердцем! Никто, кроме моей мамы, а теперь тебя, не знает тайну моей челюсти!

Желая показать, какой он богач, Дырявый разинул пасть. Темная каморка озарилась феерическим блеском. Изо рта, как будто так включили прожектор, вырвался луч света. Зайчики запрыгали по углам. Один из лучей скользнул по ящику-столу и тот подпрыгнул.

Сильва: Оооо... Тысяча и одна сказка...

Дырявый с усилием, пользуясь ладонью, будто домкратом, поставил челюсть в надлежащее положение. Затем продолжил.

Ыкин: Дорогая! В первые дни нашего знакомства я боялся широко открывать рот, потому как боялся тебя напугать. Я стеснялся на ночь вынимать челюсть, как того требует гигиена. Но рано или поздно это придется делать. Между нами не должно быть тайн. Сегодня я решил вынуть на ночь челюсть! Я налью в чашку коньяка и положу туда свое сокровище. Ты не возражаешь, золотце мое?

С этими словами обладатель сказочной челюсти растворил пасть и запустил туда лапу. Фокусным жестом выдернул оттуда нечто напоминающее волчий капкан. Каморка вмиг озарилась бриллиантовыми лучами.

Почти красивая физиономия грозного рэкетира вмиг укоротилась и стала похожа на приплюснутый глобус, на полюс которого шкодливые ученики садились отдыхать.

Дырявый подошел к столу, выбрал соответственных размеров посудину, наполнил ее коньяком и поместил в благородную жидкость нечищенную с неделю бриллиантовую челюсть. Темный коньяк, как черная дыра в космосе, поглотил алмазное излучение. Каморка вновь погрузилась во мрак.

Ыкин: Пушкай шейшаш мои жубы пошпят в шпиртном напитке! Дорогая, я иду!

Дырявый направляется к супружеским нарам, где Сильва уже трясет одеялами.

И тут же из макаронного ящика-стола вылезает Апельсинский. Долгие часы сидел в засаде отвергнутый муж. На лице его уныние. Разминая кости, он выходит на передний план.

Апельсинский: Двенадцать часов я просидел под столом, ожидая удобного момента. Это большое мужество сидеть в засаде 12 часов! Не каждый способен на такой решительный шаг! Но зато я вознагражден! Я был свидетелем мерзкой сцены измены! Я ее не видел, но слышал, как по радио! Как на граммпластинке! Теперь мне все известно! Грузчик, простой грузчик увел у дворника его жену. А ведь дворник в табеле о рангах завсегда был выше! О, мерзкая, на кого меня променяла! О, какой я несчастный! Как я страдаю! Отелло так не страдал, как страдаю я, Апельсинский! Месть! Только месть успокоит мое бедное сердце! Лев Львович сообщил мне по секрету, что Дырявый подсыпал в главный котел фабрики битого стекла. Это преступление против человечности, но мне оно пойдет на пользу! Фабрику прикроют, штат разгонят. И Сильву выгонят в первую очередь. И на дворницкую замок повесят! Посмотрим, как она завоет! А Дырявого... Ему тоже найду управу! Я договорюсь с нашими Охиренко-Тараканкин-Усь, и они мне из отравленной резины отольют колоссальное изделие в человеческий рост! В одном экземпляре! В него я заточу подлого разлучника и выброшу в волны Тихого океана. Пусть плавает до самого Страшного суда! Вот я его!

Внезапно монолог Апельсинского прерывает нечеловеческий вопль, доносящийся с улицы. Это к воротам фабрики прибежал раненый Гиви Бронетранспортидзе.

Гиви: Спасите! Я порезался! Я ранен! Бракоделы!

На супружеских нарах вырисовываются две головы. Первое, что видит Дырявый, это неизвестно откуда свалившийся Апельсинский.

Ыкин: Ты откуда появилшя! Чего орешь!

Апельсинский съежился, как застигнутый на месте преступления вор. Из-за спины Дырявого выглядывает Сильва.

Апельсинский: Я не ору. Это не я. А вот ты откуда здесь? Ты пошто мою жену склонил к измене? Сильва, ты дворника на грузчика сменяла! Твареподобные вы! Месть! Только месть украсит финал измены!

Ыкин: Што? Ты это мне говоришь, шкидло паршивое! Да я шейчас тебя...

Дырявый выхватывает из-под подушки маузер и нацеливается на незваного гостя. С диким воплем герой подстолья заметался по комнате. Дырявый бросился его догонять. Несколько раз они обежали вокруг стола. При каждом витке наглый пришелец Дырявый догонял хозяина дворницкой и смачно опускал маузер на его шею. Обезумевший Апельсинский кричал, но не сдавался. И, совсем обессиленный, он совершил такое действо, которое психологам и философам еще предстоит изучить и описать в трактатах. Повинуясь безотчетному чувству, ничего не соображая, как лунатик на крыше, несчастный рогоносец на миг останавливается возле стола, молниеносно запускает руку в посудину с бриллиантовой челюстью, выхватывает ее оттуда, как олимпиец победный факел, поднимает ее над головой. Следует световой взрыв. Подпитанные коньячными градусами, алмазы вспыхивают с новой мощью. Полная феерия.

Немного постояв, как бы приходя в себя и не опуская зажатый в руке трофей, Апельсинский устремляется к выходу.

За ним, осознав трагизм случившегося, бросается Дырявый.

Ыкин: Штой! Штой, шволочь! Верни шелюшть! Милиция, грабеж! Помогите!

Апельсинский: Месть! Это моя месть! Будете знать Апельсинского!

Оба выскакивают на улицу. Слышны выстрелы и дикие крики.

Сильва остается одна.

Занавес.

Сцена четвертая

Опять "Три танкиста"

Сквозь почти осязаемый табачный дым проглядывают желтые лица. Зал наполнен веселящимися трудящимися. Свободных столиков почти нет. За одним из столиков, заговорщицки склонив головы, заседают умные слесаря Охиренко-Тараканкин-Усь. Они еще не дошли до революционно-призывных кондиций, тема их беседы совсем детская. Вялая словесная перепалка, мельтешащая одинокими выпадами.

Охиренко: Я еще раз напоминаю, что наша Дирекция до неприличия тугоумна! То, что народ видит уже сегодня, до ее дойдет только через пять лет. Надо поискать Главного Директора Государства где-нибудь в Африке. Среди людоедов. Так и сказать ему: - Приходи, володей нами... Жри нас. Все равно мы пережрем друг друга. Наверное, лучше кончить жизнь у него на вертеле, чем медленно сдохнуть от голода у своего сволочного хозяина.

Тараканкин: Жрать нас всех, включая меня. На новый Год...

Усь: Новый Год... В России много страшных дат. Только в ХХ веке... 1 августа 1914 года. 25 октября 1917, 22 июня 1941 и вот теперь еще 8 декабря 1991, - Беловежское предательство... Мы устояли от посяганий внешнего врага, но не убереглись от предательства своих же... Как тут не выпить...

За соседним столиком сидит Апельсинский и его друг Лев Львович Львак.

Львак: Возил я недавно в Англию для одной из левых партий страны книгу Ленина "Левизна в коммунизме". Передовая страна, скажу я тебе, а движение на улицах левостороннее. Очень я удивился. Еду я однажды в омнибусе на втором этаже и от этого у меня в левом полушарии электросхему заклинило. В России случается просто короткое замыкание, а там почему-то левое замыкание произошло. Ну и свалился я со второго этажа, мать твою налево! Левое ухо на асфальте оторвало!

Апельсинский: Сплошная левизна никогда к добру не приводила. А у меня, Лев Львович, сплошная прямота! Вперед и без оглядки! По всему городу за мной гоняется обесчеловеченный рэкетир Дырявый. Мои дни наполнены кошмаром. Я хочу спать. За своей спиной я слышу выстрелы из маузера, который Дырявый стащил у моей жены, и он хочет меня убить! "Приштрелю! - только и слышу я. - Верни шелюшть! Не шрами!".

Изможденный Апельсинский утыкается в жилетку своего друга.

Апельсинский: А сегодня он, мерзавец и негодяй, загнал меня на дерево! Как кот перед пастью собаки, я дрожал от страха и, набравшись смелости, кричал ему из-под облаков: "Перестань ходить к моей жене!" А он, стреляя из маузера, требовал вернуть ему его челюсть. "Как перестанешь ходить, - отвечал я ему, - так и верну твои челюсти!" А он палил в меня и требовал того и другого! Я несчастен!

Львак: А чего это он, дурак, цепляется за какую-то костлявую челюсть? Пусть закажет себе новую и дело с концом! Ее можно заказать даже в аптеке, а женщину там и по рецепту не дадут.

Апельсинский: Тссс! Я тебе как лучшему другу, как соучастнику наших дел, великую тайну открою. Эта челюсть не обыкновенная костяшка, как ты думаешь, а бриллиантовая драгоценность! Когда я ее рассмотрел, у меня волос дыбом встал. Мосты и всякое остальное из платины, а сами зубы из алмазов! Она не меньше миллиона стоит!

Львак: Мать твою налево! Ну Дырявый фокусник!

Апельсинский: Да-да! Из алмазов! И, честно говоря, я даже подумываю, а не плюнуть ли мне на неверную жену и тикануть в обетованный Израиль?

Львак: Конечно! В Израиль! Там женщин навалом! А вот алмазы тебе ни одна аптека не нарисует!

Апельсинский: Но большая проблема возникает. Дырявый глаз с меня не сводит. Он каждый шаг мой контролирует. Я зайду в туалет, а он у дверей дежурит. Приходится через выгребную яму выбираться наружу, благо, посещаю только деревянные сортиры. Но главное, я хочу отомстить Сильве. За ее подлую измену! И пока я ей не отомщу, я никуда не уеду! Подлая женщина не стоит того, чтобы по ней убиваться, но стоит того, чтобы ее убить! Морально. А тут еще подлец Дырявый обещал поставить памятник в честь этой изменщицы! Ты понимаешь, друг, он задумал во дворе своей загородной виллы воздвигнуть статую, громадную, как статуя Свободы в Нью-Йорке! В честь этой подлой бабы! Он хочет прославить ее навеки! Как Шарлотту Конде, как Фаину Каплан, как Соньку Золотую Ручку! Сильву Сисянскую! Я не перенесу такого издевательства над памятью вышеперечисленных теток! Дырявый уже приступил к постройке. Он уже фундамент выложил! Скажи мне, друг, как не допустить такую историческую несправедливость? Как помешать стройке?

Одноухий друг погрузился в размышление.

Думал он недолго. Левое полушарие мозга, которое отвечает за мышление и которое Лев Львович сумел сберечь от губительного ушиба в долбаной Англии с ее архисторонним уличным движением, нашло оптимально мудрое решение.

Львак: Бомбу под памятник нам положить не дадут. Амбалы Дырявого, что псы цепные. Разворовать кирпичи тоже. Остается - диверсия! Мать всех наших побед! Слушай сюда. Кирпич для памятника, конечно же, Дырявый будет заготовлять в своем "Гран-Кирпиче", где же еще! А раствор для этих кирпичей всегда заготовляют в Главном котле, который стоит прямо во дворе завода. Так вот, в одну из темных ночей, - я вычислю в какую, - надо пробраться к этому котлу и всыпать слабительного порошка!

Апельсинский: Слабительного порошка? И что же?

Львак: А то. Произойдет химический процесс. После обжига с кирпичом ничего не случится. Но в час ИКС, когда нам понадобится, в соответствиями с законами физики, он начнет разрушаться! Он потечет! Ты представляешь, какое получится кино? Во время открытия памятника, когда с него сбросят покрывало, на глазах изумленных зрителей, со статуи потечет густая жижа! От Сильвы останется один железный каркас.

Апельсинский: Гениально! А получится?

Львак: Получится. Проверено не только на кирпичах, но и на людях тоже. Одному бородатому революционеру подсыпали такого порошка в пищу, так у него борода повылезала. Пришлось ему в оппортунисты податься, кому он нужен без бороды в революционном движении?

Апельсинский: И много порошка потребуется?

Львак: Подсчитаем. Думаю, полмешка хватит. Учитывая размеры Сильвы. Но придется опустошить аптеки города. Избави Бог в этот момент население от запора!

Апельсинский: Но слабительный порошок годен только для кирпичей. А голова у статуи, как я слышал, будет железобетонная! А его, чай, порошком не возьмешь! Как быть?

Львак: Про железобетон, не знаю. Не обучен. Голова, наверное, сохранится.

Апельсинский: Ну что ж! На этом спасибо. Держись теперь, изменница! О, как я буду отмщен! Гарсон! Спиртного! И дорогому Льву Львовичу отбивную! Чтоб с лопату! Как в старые добрые времена!

Львак: Коммунистические времена уже стали добрыми? О, Боже!

В это время дверь в корчму с треском распахивается, входит кодло амбалов числом десять. Впереди вожак. С пистолетом в руке.

Вожак: Который здесь Апельсинский? Я знаю, он здесь! Дело имею!

Апельсинский: Ну, я... А вы кто такой будете?

Вожак: Я-то? Я грозный и кровавый Архимед! Рэкетир всесоюзного значения! Лауреат премии имени Остапа Бендера! Случайно я заехал в ваш город, но не случайно именно мне одна важная особа поручила провернуть деликатное дельце. Мне сказали, что ты, фраер и мусор, свистнул бриллиантовый предмет. Фамильную драгоценность. Так вот важная особа заказала тебя. Забрать предмет, а потом пристрелить!

Апельсинский: Но этот предмет принадлежит другому человеку! Самому Дырявому! Он тоже требует его! Пусть твоя важная особа утихнет. Не отдам я его тебе!

Архимед: А кто это такой Дырявый? Какой еще подонок пронюхал об этой семейной реликвии? Откуда у него интерес к ней? Знать я не знаю никакого Дырявого! Гони предмет да готовься к смерти!

В этот момент в окне появляется Ыкин-Дырявый. Он впрыгивает в окно, и следом за ним влетают тоже десять амбалов, как у Архимеда. Играя маузером, Дырявый подходит к столу, где идет разговор.

Дырявый: Это кому же понравился мой предмет? Кто это хочет замочить моего Апельшиншкого? Это моя прерогатива убивать швоих должников. Апельшиншкий, верни предмет и я тебя приштрелю!

Архимед: Э, э! Карифан! А не кажется ли тебе, что ты лезешь не в свою игру? Шел бы отсюда вон!

Дырявый: Это я-то вон? Но предмет мой! подтверди Апельшиншкий!

Архимед: Он не может быть твоим! Мне его заказали!

Дырявый: Кто жакажал?

Архимед: Я ж говорю, важная особа! Государственного значения!

Дырявый: Важная ошоба? А не кажетшя вам, милейший, что ждешь имеетшя факт пришвоения чужой шобштвенношти! Апельшиншкий, верни предмет. Я знаю, он у тебя. Приштрелю!

Архимед: Прошу не трогать моего клиента! Я сам буду его приканчивать!

Дырявый: Не имеешь полного права! Он мой! Только я его могу замочить!

Архимед: Нельзя его сразу мочить! С мертвого чего возьмешь? А я получил аванс от важно особы! И обязан доставить товар! Не тронь!

Дырявый: И ты не трогай моего Апельшиншкого! Я целую неделю гоняюшь жа этим грабителем, мечтаю его повешить, а тут какой-то проходимец объявилшя! Не дам!

Архимед: Тогда я тебя пристрелю! Сделаю совсем дырявым!

Дырявый: Меня, Дырявого, шделаешь шовшем дырявым! Меня, которого шам Штудебеккер за кореша держит? Ребята, готовь штволы! Бей жалётных!

Бедный Апельсинский стоит ни жив ни мертв.

Вожаки разбегаются по разным сторонам, к своим амбалам.

Амбалы Архимеда: Пристрелю, падла! (хором).

Амбалы Дырявого: Пристрелю, падла! (тоже хором).

Раздаются выстрелы. Бандиты открыли беспорядочный огонь. Бежать Апельсинскому некуда. Кругом свистят пули. В панике он мечется вокруг стола, потом становится на корточки и, как спринтер на старте, отрывается от пола и со свистом ныряет под скатерть.

Лев Львович невозмутимо продолжает есть отбивную.

Помещение заволокло пороховым дымом. Крики: "Застрелю, падла!" несутся с обеих сторон, но постепенно умолкают: один за одним на пол грохаются сраженные пулями бандиты. Сквозь дым видно, как хозяин корчмы Ермак Ермакович за ноги оттаскивает трупы к выходу. А их набралось уже с полтора десятка. Но перестрелка продолжается.

Дырявый: Грудью вштану на зашиту Апельшиншкого! Он мой! Я его должен мочить! Каждого убью, кто к нему прикашнетшя!

Архимед: Не мешайте мне выполнить высокое поручение! Только попробуйте обидеть моего фраера! Вот заберу предмет, тогда рвите его на части!

Трещит мебель. Как в кино визжат перепуганные дамочки. Наконец бандиты перебили друг друга. В живых остались вожаки.

Архимед: Карифаны! Кончай палить! Перебьем друг друга!

Из-под стола показывается нос Апельсинского.

Апельсинский: И слава Богу!

Дырявый: Накошя выкуши! Шас я ваш! О, мама! Патроны кончились!

Безоружный рэкетир заметался по сцене. За ним, вырисовываясь из пелены порохового дыма, бегает Архимед. Загнанный Дырявый подбегает к столику Льва Львовича.

Дырявый: Шорт побери! У меня швадьба на ношу, а мою невешту хотят вдовой оштавить! Лев Львович, друг, подшкажи, куда шпрятатьшя?

Лев Львович многозначительно протягивает руку.

Львак: Во время военных действий советы стоят вдвое дороже.

Дырявый, не торгуясь, сует вымогателю всех времен и народов купюру, и тот указывает пальцем на свисающую со стола скатерть.

Пояснений не надо. Дырявый быстро ныряет под стол. Из дыма вываливается Архимед. С него ручьями стекает кровь.

Архимед: Жаль, патроны кончились! Я бы вас здесь, вшивых, всех перестрелял. Десять моих ребят полегло. Но и мы десяток уложили. Зато Апельсинского уберегли от Дырявого. Кстати, где они оба? И Дырявого не видно и Апельсинский смылся. Ну, ничего, мы еще встретимся!

Осмотрев поле боя и не обнаружив противника, Архимед удаляется. Жизнь продолжается. Лев Львович доедает отбивную, умные слесаря как ни в чем ни бывало продолжают решать государственные задачи.

Охиренко: Бандитов надо в тюрьме держать! Распустили их. А вот Гитлер под корень всю эту публику вывел. Он единственный в истории человечества, кто в своем государстве уголовников вывел.

Тараканкин: Ну и дурак. Если бы и Сталин так поступил, то где бы взял рокоссовцев, тех самых, которые Гитлера завалили?

Усь: От уголовничков никуда не денешься. Они так же необходимы и естественны в любом обществе, как проститутки, гомики, казнокрады, тунеядцы и прочие ненормативные "украшения" на шее трудового люда. Один очень ученый академик даже процент их высчитал. Оказалось, во все времена, начиная с матриархата, у всех народов, он был на одном уровне. Так что, братцы, это - природное явление, никуда не денешься... Гитлер истребил на какое-то время паразитов, но прошло время и природное статус-кво взяло реванш... Пидоров, как было пять процентов, так и осталось. А вообще-то еще Леонарда де Винчи говорил: "Кто не карает зло, тот ему способствует"... А у нас...

Пороховой дым осел. Ермак Ермакович навел порядок. Тихо. Вдруг стол, за которым Лев Львович уминает отбивную, переворачивается, и из-под него возникают Дырявый и Апельсинский. Они крепко держат друг друга за грудки, тяжело дышат, как будто вынырнули из пучины морской, и ухитряются обмениваться ударами кулаков. Слышны непереводимые идиомы.

Дырявый: Шволочь! Верни предмет!

Апельсинский: Шам шволочь! Верни жену!

Дырявый: Ворюга нешашный! Я на тебя в милицию пожалуюшь!

Апель: Сам ворюга! Жену украл! Вернешь жену - получишь предмет!

Дырявый: Ишь, размечталшя, шука пожорная! Получай! Горло перегрыжу!

Беззубый Дырявый пытается укусить Апельсинского. Тот изворачивается. Противники сливаются в единый клубок и катаются по полу.

Дверь в корчму отворяется, и в сиянии лучей появляется Сильва Сисянская. Сегодня она в шикарном платье, в сапогах на шпильках, в руке зачехленное то ли ружье, то ли метла, - и то и другое необходимы для службы, о которой она не забывает ни на минуту.

Она величественна. Она остановилась посреди сцены.

Мимо нее перекатываются увлеченные борьбой соперники. Они то приближаются к ногам королевы, то удаляются. Освободившись из объятий Дырявого, Апельсинский подползает к Сильве на коленях.

Апельсинский: Алевтина! Радость моя! Вернись ко мне! Дырявый, подлец, не сметь глазеть на мою жену! Она моя! Моя половина!

Дырявый: Шильва! Шкажи этому придурку, штоб шел топитьшя! Нечего ему путатьшя меж нашими ногами! Мы ш тобой почти рашпишаны!

Бедные мужички стоят перед величественной женщиной на коленях. Оба скулят, вознося руки к небесам.

Богиня смотрит на падших любовников и вслух размышляет.

Сильва: Вот передо мной на коленях два двуногих существа мужского пола. Передо мной, кривобокой и бездомной. Значит, я что-то стою? Может, во мне есть особый шарм, которого лишены писаные, но одинокие красавицы? Тот самый, на который сбегаются кобели со всей округи. Но, однако, на ком мне остановиться? Как не обидеть ни того, ни другого и в то же время наказать обоих? Одного за то, что он ни рыба ни мясо, а другого за то, что рэкетир в маске, задумал нехорошее дело: хочет обложить данью мое родное предприятие, меня вовлечь в уголовщину. Запаса совести у него на одно свидание... Но ведь хочет памятник мне воздвигнуть! А Апельсинский, кроме метлы ничего за душой не имеет. Как быть?

Ход ее мыслей прерывают почти стоны коленопреклоненных мужчин.

Дырявый: С кем ты пойдешь, Шильва? Ш кем ражделишь шудьбу?

Апельсинский: И супружеские нары тоже? Как ты скажешь, так и будет!

Сильва напевает слова романса.

Сильва: Вы оба хороши, но мне какое дело... Прям глаза разбегаются. Что ж мне вам сказать? Вот что я вам скажу, дорогие мои мужья. Время сейчас такое настало, что все решают деньги. Большевики как говорили, так и говорят: Деньги решают все! Так вот... чтобы соединить бедное женское сердце с мужчиной, надо это сердце подмаслить финансами! Кто из вас положит к моим ногам миллион, тому я отдамся навеки!

Дырявый: Мама! Миллион! Что я слышу! Тебе что, мало памятника, в который надо вложить именно такую шумму? Я уже влеж в долг! Я увековечу тебя в иштории... и тебе еще миллион! Нешлышанное вымогательштво!

Сильва: Женщина, которой ставят памятники, достойна миллиона наличными!

Апельсинский: Согласен! Согласен, башня ты моя Пизанская! Положу к твоим ногам миллион! Ради тебя я готов на все!

Сильва: Но где ты, дворник, возьмешь такие немалые башли?

Апельсин: Возьму! Я... того! Загоню одну цацку. Она миллион стоит.

Дырявый: Это какую еще цацку! Уж не мою ли шелюшть? Да я тебя, ворюга уголовная, жагрыжу! Шьем, как шобаку! И откуда такое жулье вжялошь?

Соперники снова цепляются за грудки. В клубке, как перекати-поле, они покатились в глубь сцены. Только доносятся крики.

Апельсинский: Миллион! наличными! К ногам...

Дырявый: Жа мои же деньги купить мою жену! Милиция! Милиция!

Женщина спокойно подходит к столу, где сидит Лев Львович, давний ее знакомый. Львак поставил стол на место и продолжает расправляться с отбивной.

Сильва: Львович! Надо дерябнуть грамм по пятьсот, не возражаешь?

Львак: Если для начала, то можно. Чтой-то ты, Алевтина, загрустила?

Сильва: Пока эти козлы бодаются, я тебе, как старому другу, хочу задать один житейский вопрос. Ты, конечно, слышал базар меж нами. Как ты думаешь, положат они к моим ногам миллион, или будут блефовать?

Львак: А зачем им блефовать? Каждый из них с радостью отдаст миллион. Они же понимают, что отдают деньги не государству, а родной жене. Жене! У которой их можно будет забрать в любой подходящий момент. Что тут неясного? Выцыганит деньги и смотается от тебя, надоевшей, к новой дуре. Да еще твой миллион прихватит с собой.

Сильва: Ах, вон оно что! Вот почему они такие согласные! К ногам! Положим! Ах, мерзавцы! Ну, хорошо! Я им покажу зоологическое представление! Спасибо тебе, Львович, за консультацию! Официант! Еще две отбивных!

Совершив оборот по залу, к столу покатываются слившиеся в единое целое мнимые миллионеры. Немного отдохнув, снова продолжили свой путь по полу.

За соседним столом продолжаются политические страсти.

Охиренко: ...все они, чтобы удержаться в кресле, отплачивались державными землями! Ленин поотдавал весь северо-запад, Хрущев - Крым, а Ельцин, этот убийца Советского Союза, так вообще оборзел: Хватай, кто сколько может! Административные границы сделал государственными!

Тараканкин: Нельзя даже предположить, чтоб кто-то из Романовых решился на такие подарки. Николай Второй называл себя хозяином Земли Русской! И даже нельзя пофантазировать, что хозяин без боя отдаст пядь своей территории. А какое произошло ограбление народа, которое позволило себе ельцинское отродье Павлов-Гайдар-Чубайс-Черномырдин и Ко? Никакой бы Романов не позволил запятнать династию обворовыванием своего народа!

Усь: Так выпьем же за монархию! Только на нее может уповать Русь!

Сильва с остервенением набрасывается на отбивную.

По полу продолжают кататься соперники.

Жизнь продолжается.

Занавес.

Сцена пятая

Серенады на площади

И опять у проходных кирпичного завода и резиновой фабрики.

Лунный вечер. Ночному светилу помогают освещать площадь яркие фонари на столбах. Льется тихая музыка "Как упоительны в России вечера". Не слышно цеховых шумов, производства отдыхают.

По левую сторону Великого Плетня, где территория резиновой фабрики, царит полное запустение. Не пляшут отблески пламени под Главным котлом. Зато по правую сторону плетня некоторое оживление.

Возле кирпичного котла, как муравьи у родного очага, мельтешат работяги Охиренко-Тараканкин-Усь. Они с усердием трудятся. Один из них наваливает глину в котел, другой поливает ее ведрами воды, третий лопатой помешивает раствор.

На площади прогуливаются хозяин завода Дырявый и его любимая мама.

Мама: Кто такие? Ты нанял новых рабочих?

Дырявый: Да, мама! Для выполнения шрочной работы пришлось переманить ш режиновой фабрики Охиренко-Тараканкина-Ушя. Они у меня левачат. Халтурят, проще говоря. Иль "бьют шару".

Мама: Трех человек! Ты нанял трех человек? Увеличил свой штат вдвое и молчишь!

Дырявый: А почему я должен кричать? Шкромношть, мама!

Мама: Тебе не надо кричать! тебе немедленно надо вывеску на дверях своего кабинета менять! Что там у тебя нарисовано? "Маршальский директор"! А какой же ты маршальский, если под твоим началом ходят иностранцы? Хохол и израильтянин! Генералиссимуский директор, вот ты кто!

Дырявый: Но мама, вшего шешть человек. Вот у Ваньки Грыжего - шашнадцать!

Мама: А где он работает?

Дырявый: На переправе. Паром у него.

Мама: Мореплаватель, значит? Так ему морское звание надо давать - Адмиралиссимус! Адмиралиссимусский директор, вот кто он!

Дырявый: А милиция, мама, не придеретшя к моему новому нажванию? Шкажут, опять кличку шменил!

Мама: Сейчас, сынуля, все дозволено. И больше того, надо тебе, Семен, как большому начальнику и орден иметь. Сохранилась у меня в сундуке царская медаль "За беспорочную службу в тюремной страже", красивая штучка! Будешь ее носить.

Дырявый: Што ты, мама! Пошадят!

Мама: Это когда-то за хранение царских регалий к стенке ставили, теперь премии дают. Музеи Почетными Грамотами жалует! Но скажи мне, сынуля, зачем тебе столь много кирпичей сподобилось? Уж не затеял ли ты Великим Забором и эту площадь перегородить?

Дырявый: Нет, мама! Памятник из кирпича пообещал я воздвигнуть в чешть любимой женщины. Большой и мощный, как штатуя Швободы в Шоединенных Штатах Америки! Поштрою и она шоглашитшя штать моей навеки!

Мама: Ого! Затея достойная Генералиссимуса! Но ведь много башлей потребуется. Одному скульптору за работу плати, как прокурору.

Дырявый: Шам, мама, голову ломаю, где денег штолько вжять. Но штроить надо. Шлово дал. И уже начал штроить. И шкульптора нашел. Придавлю этим памятником шердце коварной Шильве!

Мама: Сильва? Ты все с ней путаешься: Так у ней и возьми денег!

Дырявый: Откуда большие башли у проштой вахтерши? Большая жадница и все!

Мама: Ну да, жадница, конечно. Все бабы большие жадницы, из-за копейки мать продадут. Но чует мое сердце старой гадалки, большие деньги водятся за ней. И сама она птичка немалая. На Генералиссимуса замахнулась. Нажми на нее, расскажи о финансовых печалях...

Дырявый: - Она крепко швою позицию держит. Кроме памятника еще и миллион требует. Миллион или шматывайшя...

Мама: Однако не по чину замахивается эта вахтерша!

Мило беседуя, мама и сын Ыкины дефилируют по площади. Им есть о чем посудачить. Они не обращают внимания на окружающий мир. А за их спиной назревает чудовищное преступление, невиданное доселе в цивилизованном мире. На освещенной площади показывается таинственный человек. На лице его маска, за плечами туго набитый рюкзак. Слышно, как его пятки вибрируют на асфальте. Это Апельсинский.

Апельсинский: Ва-ва-ва... Только бы не зашухериться... Не дай Бог застукают! Умру от страха... Ва-ва-ва... Но ничего! Сейчас успокоюсь и - через забор! В рюкзаке у меня слабительный порошок. Целый пуд. Все аптеки города опустошил. У начальника аптекарского склада Трипоросяна НЗ выцыганил. Сказал ему, что такое огромное количество для тюремной зоны потребно. Там заключенных накормили гуманитарным горохом из Америки, и сейчас там массовый запор произошел. Если бы Трипоросян знал, для какой цели мне нужен порошок! Как только работяги у котла Охиренко-Тараканкин-Усь пойдут на перекур, я... О, опять кто-то идет! Спрячусь в кусты. Надо переждать.

Прячется в кустах.

Возвращаются мама и сыночек Ыкины. У них лирическое настроение.

Навстречу им идет пожилой мужичок в шляпе и в галифе, заправленных в носки. Он раскланивается перед женщиной.

Квасильев-Власильев: Скульптор-ваятель Квасильев-Власильев! Приглашен вашим сыночком сотворить шедевр. Статую его любимой!

Ыкина: Очень приятно! Мы с вами из поколения людей, которые будут жить при коммунизме. Ведь это нам обещали светлое будущее! Раньше, я помню, на этом самом месте стоял Владимир Ильич и...

Дырявый: А теперь я ждешь штою, мама!

Ыкина: ... сколько цветов мы приносили к его подножью! Вы тоже носили?

Квасильев-Власильев: Эх, мадам! Я всегда что-нибудь ношу! Галифе, например. Но это на ногах. А в сердце я с детства вынашивал мысль вылепить автомонумент!

Ыкина: Как мило! Раз существуют автопортреты, то почему бы не быть автомонументам! Но зачем он вам?

Квас-Влас: На могилу, мадам! На могилу хотел его поставить!

Ыкина: На свою? С детства?

Квас-Влас: А на чью ж еще! Хорошо начальнику какому. Отдаст он концы на своем посту. Похоронят его на престижном погосте, речь произнесут. Музыка проиграет. Госпоминки справят и обязательно памятник водрузят. А ты, странствующий художник, кому нужен, кто о тебе вспомнит, о пенсионере без заначек и крутых родственников? Помрешь, закопают тебя на Старо-Хрычовском кладбище по соседству с богодулом Сасаевым, зарастет холмик, пропоют птички... Будто тебя не было на белом свете...

Ыкина: Не говорите так! Я рыдаю! Не может такого быть!

Квас-Влас: Может, мадам, может... Так вот поэтому я решил заранее побеспокоиться о своем бессмертии! Я решил при жизни сотворить себе памятник! Автомонумент! Чтоб поставили его на моей могиле! Вместо деревянной тумбы, на которую собирают по рублю по подъездам!

Ыкин: Ну шотворили вы автомонумент? И из какого материли?

Квас-Влас: Из благородной жести! Как у начальства! Долго я ломал голову, каким я, изваянный, должен предстать перед далекими потомками? Верхом на лошади, как фельдмаршал какой? Стоящим в мчавшимся автомобиле с протянутой к народу рукой, как Ленин на броневике? Но это был бы плагиат. Поэтому я остановился на квасильев-власильевском варианте. Я решил изобразить себя сидящим на берегу реки с удочкой в руках, - это отразит мою реалистическую суть.

Ыкин: Шидяшим в шедле?

Квас-Влас: На диване! С удочкой в руке и на диване! Таким я хотел бы остаться в памяти человечества.

Ыкина: Блестящая идея! Микельанджело позавидовал бы! Церетели ушел бы в запой! Ну и воплотили свою мечту в жизнь?

Квас-Влас: О, мадам, не спрашивайте! Это была черная мечта! Сколько труда я вложил в нее! Получилось вроде бы клево. На пьедестале, высоком и мощном, как фабричная труба, я возвысил свою величественную фигуру. Я сидел на диване с удочкой в руках, на мне был новый костюм в терракотовую клетку. Диван венчал колонну и здорово смахивал на ионическую капитель, что подчеркивало мое знание классических канонов. Взгляд на моем лице был долгим и задумчивым, как у человека, жующего на площади пирожок. Монумент превзошел все ожидания. Я смотрел со стороны на себя, божественного, и рыдал от счастья.

Вечером, перед открытием памятника, я уже подумал: а не жирно ли будет для Старо-Хрычевского погоста? Где одни деревянные тумбы. Такие шедевры надо в других местах устанавливать. Возле ресторана "Три танкиста", например. В глубоком раздумье я лег спать прямо у подножия памятника. А ночью, мадам, случилось драматическое несчастье. Меня ограбили! То есть не меня лично, мясного, а мой металлический монумент. Я посмотрел на статую и обмер! С пьедестала исчез диван. Слинял костюм. Вместе с ботинками испарились носки. Голова оголилась. Сгинули удочки.

Мое жалкое железное Величество, совершенно голое, стояло на фоне облаков, прижимая пятки к холодным кирпичам. И самое удивительное, мадам, руки у статуи переместились и заняли положение, как у Венеры Милосской, когда они у нее еще были: одна прикрыла срамное место, другая прикрыла лысину.

Ыкина: Какой ужас! Что же случилось? Что случилось той страшной ночью? Или вам приснился кошмарный сон?

Квас-Влас: - Если бы сон! Тут случилось что-то криминальное! Когда-то бронзовый Ленин на вокзальной площади стоял на башне броневика. С кепкой на голове. Но когда открыли пункты по приему цветных металлов, броневик в одночасье увели. Кепку прихватили. И теперь вождь мирового пролетариата стоит, как обыкновенный прохожий без зонтика. По оголенной его голове разгуливают голуби... Но ведь костюм-то с него не сняли. Ботинки не стащили. Из одежды одну кепку схитили. А меня... Я остался такой позорный, такой голый, будто в баню собрался. Я до сих пор, мадам, не могу приодеться... В галифе хожу... Кто это сделал?

Ыкина: Понятно. Мне думается, это были инопланетяне. Они так умеют шутить. Вы не запомнили, какие они были из себя?

Квас-Влас: Они были такие зелененькие, с рожками, со всех углов лезли. Один даже в стакан залез. Пришлось милицию вызывать...

Ыкина: Милиция случайно была не в белых халатах?

Квас-Влас: Откуда вы знаете мадам? Гм... Должен вам признаться, этот научный факт так и остался нераскрытым. Научный висяк... Или темняк.

Дырявый: Будем шчитать, что это моль дожрала ваш диван. Или новоявленные Балаганов и Паниковский шпилили ш ваш одежду, думая, что она иж жолота. Готовы ли вы к работе? Пороху хватит?

Квас-Клас: Это вы меня спрашиваете? Я Храм Христа Спасителя имени Кагановича в Москве расписывал. А уж статую... Отгрохаю вам такой памятник, какой никто еще не делал. Пьедестал и торс вашей дамы, как мы договорились, я выполню в кирпиче. Облицую и раскрашу его. А голову... Голову статуи я изваяю из цемента Египетских раскопок! Он необыкновенно прочен. Ему не страшны ни время, ни погодные катаклизмы. Ни лом грабителя, ни бомба агрессора не нанесут голове даже трещинки. Но не это главное! Я ей придам ангельские черты. Улыбка на ее лице будет обвораживающая. Уста будут источать мед. После нее улыбка Джоконды покажется жалкой ухмылкой. Я вложу в голову весь свой гений. Имя Квасильева-Власильева прославится в веках! Микельанджело и Роден в списке гениев будут стоять за мной!

Ыкина: А что это за цемент Ягипетских раскопок? И стоит ли какую-то базарную тетку пускать в светлое будущее? Может, мой сын разведется с ней через неделю, а ее на века?

Квас-Влас: О, мадам! Вы ничего не понимаете в искусстве! Во-первых, Египетский цемент это тоже нераскрытая тайна. А во-вторых, для потомков интересен не сам Хеопс со своей жалкой биографией, а его пирамида! То, что я сотворю, можете назвать, как угодно, потомкам это будет безразлично. Пусть это будет базарная тетка, ведьма на метле! Пусть! Главное - произведение! И потом, не замечали ли вы проницательная женщина, что великие творцы сплошь и рядом отдавали лучшие краски своей души именно отрицательным персонажам? Отрицательных героев в произведениях живоописуют гораздо ярче, нежели положительных. Рэкетиру Бендеру авторы приписали столько достоинств, что он приобрел всенародную любовь. Богдан Сусик в "Трембите" удостоен лучшей музыки, лучшего текста, лучшего исполнителя роли. Гоголевский Ноздрев - ярчайшая личность! Примеров тому тьма! Читая в романах о похождениях грабителей, взломщиков и лихоимцев, мы невольно начинаем им симпатизировать. Переживаем за них и вместе с ними негодуем на надоедливых ментов, мешающих жить таким хорошим ребятам, - так любовно они описаны авторами. Отчего такая любовь? Как вы думаете, мадам?

Ыкина: Чего тут неясного! У каждого из нас в душе брянчат отмычки. А гены прамамы Евы, спершей яблоко в райском саду, не так далеко упрятаны. Может, эти авторы и сами того не ведая, горазды прогуляться по Большой Дороге?

Квас-Влас: Именно так! Как вы умны, мадам! Творение рук моих не нуждается в названии! Народ сам даст ему название!

Взяв женщину под локоток, скульптор удаляется с ней. За ними плетется Дырявый.

Из кустов вылезает Апельсинский. Он озирается по сторонам. Все в нем выдает злоумышленника. Он перемахивает через забор, и видно, как подкрадывается к котлу, в котором готовят раствор для кирпичей. Территория кирпичного завода пустынна. Только из-за кустов валит табачный дым. Это работяги Охиренко-Тараканкин-Усь устроили ненормированный перекур. Слышен голос бывшего слушателя Бронетанковой Академии.

Усь: ...а в Париже, на выставке новейшего вооружения, мы заставили кое-кого сменить кальсоны. Русские продемонстрировали нечто невиданное: танк с необычайной башней, от которой шел пар и внутри что-то клокотало. Американцы пришли в ужас и уже решили сдаваться. Но когда узнали, что это всего лишь походная кухня, высокой проходимости, то присудили ей Золотую медаль.

- Сытое брюхо солдата - вот главное оружие! - рукоплескали они. - Это помощней "Кузькиной матери", вашей главной ракеты!

Тараканкин: Сейчас вся армия облачилась в камуфляж. Его носят и солдаты и генералы. Погон почти не видно, знаки различия едва проглядывают. Ну как бедному крестьянину разобраться? Кто есть ху?

Охиренко: По животам. Чем больше пузо, тем чин выше. Везде так. Вот ты, например, Усь, со своим животом, на майора тянешь.

Перекур продолжается. С ловкостью циркового фокусника злодей Апельсинский приставляет к котлу лесенку и взбирается на вершину. Затем, склонившись над котлом, засыпает в него содержимое рюкзака. Для верности, чтобы скрыть следы, как полковой повар кашу, размешивает массу лопатой.

Завершив диверсию, Апельсинский возвращается на площадь.

Апельсинский: Свершилось! Дело сделано! Процесс пошел! Теперь остается ждать страшного результата! Разлучник Дырявый подсыпал в котел моей фабрики битого стекла, а мы в ответ подсыпали в его котел кое-что похлеще! Пакость на пакость, кирпич на кирпич, умер наш Ленин Владимир Ильич! Мы еще попляшем на руинах памятника! Пусть Сильва не рассчитывает на бессмертие! Жидко обкакается! И Дырявому не видать своего предмета! Вот этого!

С последним словом Апельсинский выхватывает из глубин своих одежд сверкающую драгоценность - бриллиантовую челюсть! Все вокруг вмиг озаряется сказочными бликами. Гремит гром и музыка. Как олимпийский факелоносец, Апельсинский поднимает руку с зажатым в кулаке трофеем и удаляется.

ЗАНАВЕС.

Сцена шестая

Вотчина Дырявого

В глубине сцены трехэтажный коттедж - вотчина Дырявого. По сторонам крутые бетонные заборы. Кое-где проглядывается растительность. Посреди двора строительные леса. Сквозь доски и жерди проглядывает нечто ажурное, напоминающее одновременно и Эйфелеву башню, и готовящуюся к старту космическую ракету. Но это ни то и не другое. Это каркас будущего памятника. Его очертания явно повторяют женскую фигуру с соответствующими выпуклостями.

Каркас покоится на уже готовом постаменте. А вся его стальная конструкция обмуровывается кирпичами. Эту грязную работу выполняют переметнувшиеся с резиновой фабрики Охиренко-Тараканкин-Усь. Умные слесаря заняты кладкой. Поднос кирпичей и раствора доверен нанятым трудягам-китайцам. Их черные головы мелькают безостановочно.

Рядом на возвышенной площадке-подиуме покоится голова от статуи. Она еще не доработана и еще не успела занять свое штатное место. Возле нее озадаченно колдует сам Квасильев-Власильев. Что-то у него не ладится. Вместо рта у головы зияющая дыра. Скульптор время от времени затыкает отверстие хорошей порцией раствора, придает прорисовывающимся устам нужные черты, но недовольный, смазывает свою работу и продолжает экспериментировать.

Квасильев-Власильев: Так... так... Все прекрасно... Статуя почти готова. Скоро мы ее обложим кирпичом, обмуруем... Самый занудный критик не скажет, что это не клево! Или даже не прикольно! Вот с головой заминка. Улыбка не получается. По указанию заказчика сей фрагмент я выполнил из железобетона. Чтоб он был вечен, как пирамида Хеопса! Раствор из цемента Египетских раскопок встал намертво. Затвердел. Надо с губами поторопиться.

Недовольный результатом своей работы, скульптор со злостью запихивает в глубину пасти начинающий затвердевать раствор. Потом бегом спешит к функционирующей бетономешалке. Набрав ведро нового раствора, он снова подбирается к чертовой голове и снова начинает лепить на лице ее очаровательную улыбку. Но ничего не получается.

Квас-Влас: Ничего, ничего! Голова у Медного Всадника Фальконе тоже не получалась! Он тоже перебрал десятки вариантов. Хорошо, ему помогла девица Колотт. А кто мне поможет? Разве в этой части света есть таланты, равные Квасильеву-Власильеву! А заказчик предупредил, что если ему, а тем более оригиналу голова с божественной улыбкой не понравится, то он мою собственную приделает к статуе. Эх, работа наша... А может, когда эту проклятую деталь поставим на штатное место, то какая там она будет, упертая в небеса, в лучах солнца? Кто разглядит? Вот только авторское самолюбие не позволяет схалтурить, Квасильев-Власильев не посрамит себя!

И он опять топчется у модели, выискивая новые варианты. Он порхает вокруг головы. Он подбегает к ней, обнюхивает, удаляется. Работа не удовлетворяет художника. Он почти плачет.

Квас-Влас: Не получаются проклятые губы! То они мелковаты, то кособоки. А сейчас, как губы у негра, посылающего по-русски всех куда подальше! Что-то не то. Арбузные щуки и буратинный нос меж ними ‑ соответствует натуре. Но губы, губы! Вот если бы мадам носила усы, как товарищ Сталин! ‑ все было бы просто! Господи, помоги! Десять лет я готовил себя к эпохальной работе, не смея поганить свое творческое наследие конъюнктурной пошлостью. Женщиной с веслом! И вот теперь, когда пробил мой час, проклятые губы все перечеркивают! Обещал я заказчику сотворить небесную улыбку на устах, а получилась гримаса. Придется опять идти странствовать бедному художнику по жестокому миру. Только титанам уровня Леонардо да Винчи доступны тайны женских улыбок! Господи! Надоумь! В крайнем случае приляпаю голову к туловищу такую, какая получилась. Снизу, с земли разве разглядишь, какие у нее губы. Может, наверху она лучше будет смотреться. Еще древний римлянин Тацит убеждал: Отдаленность увеличивает обаяние! Да и наш Серега Есенин примерно то же говорил: Большое видится на расстоянии... Так и скажу заказчику ‑ Нешто в упор можно что разглядеть! Поставлю голову на плечи, тогда критикуйте. Поработаю еще... Самому не терпится создать шедевр...

Работа на площадке не затихает. Как поплавки при хорошем клеве мелькают черные головы китайцев. С упоением пыхтят Охиренко-Тараканкин-Усь. На левых заработках некогда филонить. Надо хотя бы показывать активную бездеятельность, она никогда никому не вредила.

Наравне со всеми вкалывает Дырявый. Он перепачкан, в национальной телогрейке и кирзовых сапогах. Никому не ведомо, что это сам хозяин, а не простой грузчик. Утирая пот, он останавливается

Дырявый: Ох, и уштал... Для понта и коншолидации я втешался в ряды работяг. Это для того, чтобы жнать, кто школько ворует и чем дышит. Чтоб не выжвать подожрений ‑ как это так? Грузчик и не ворует! Мне приходится воровать шобштвенный кирпич. Вчера мои наемные рабочие нагрузили меня, как ишака, моим же кирпичом и пошлали к шошеду-штроителю обменять его на водку! Пришлошь выполнять поручение, иначе морду бы набили! А я, как Шура Балаганов, дорожу швоей внешноштью ‑ шкоро моя швадьба. Про меня так и говорят: Наш! Швой в дошку! Но подождите, мелкие вороватые идиотики! Торжештвуйте! Тащите, кто школько может! Как шуверенитета! Но завтра вы у меня попляшете, когда ужнаете, кто я такой!

Вбегает Гиви Бронетранспортидзе. На лице страдание.

Гиви: Вот вы где! На постройку памятника своей вахтерши переметнулись! А цех по производству изделий закрыли, будто все ушли на фронт! Прогульщики! Людоеды! Птичек здесь на природе слушаете, а мне каково! Как мифический чувяк я страдаю. Моего размера в продаже нет...

Присутствующие посочувствовали бедняге.

Дырявый: Шлушай, Гиви! А почему у тебя такая грожная фамилия? Переменил бы на что-нибудь потише.

Гиви: Нельзя менять данное родителями имя.

Все: Это почему же?

Гиви: Чтоб не портить показатели. Расскажу я вам, ребята, грустную историю о моем деде. Полвека тому назад он был абсолютным чемпионом Советского Союза по ходьбе на ходулях. Мастер спорта, комсомолец, очередь на квартиру имел. Великий был человек. А фамилия его была Целколоманидзе. Так и писали ее в газетах. Все было хорошо. Медали некуда было вешать. Вся округа носила их на Первомайских демонстрациях. Но вот кому-то там, сами понимаете где, не понравилась одна буква в дедовой фамилии. И стали писать в газетах не Целколоманидзе, а Цалколоманидзе. Ну и что получилось? Стал с тех пор перекрещенный мастер спорта все забеги проигрывать. Как будто его подменили. Видимо, слово носит в себе затаенный смысл. Более того и личная жизнь дала у него трещину. Поломалась, как ходуля на ухабе. Встретил он в родном городе девушку своей мечты. Спросил, где она живет? Та ответила: На соседней улице в доме № 15. И сколько потом дед ни слал ей писем по адресу: улица Соседняя, дом № 15, девушка не ответила ни на одно письмо. Запил с горя Цалколоманидзе. И вы хотите, чтоб я тоже сменил фамилию? Уж лучше дайте мне лопату, помогу вам!

Дырявый: Тяжелая иштория. А лопата у наш жавшегда найдетшя!

Появляется бывший мичман линкора "Крановщица Мария", делохранитель Бомбилов. В руках у него сумка с продуктами.

Бомбилов: Обед! Обед, ребята! Начальство поручило мне передать вам на обед полкило колбасы, три буханки хлеба и пять бутылок водки. Давай, налетай!

Охиренко-Тараканкин-Усь: Всего пять? Чего так мало? Наверное, сожрал по дороге половину, или Лигачев воскрес?

И русские и китайцы садятся на землю в один кружок. Обеденный перерыв. Бомбилов протягивает бригадиру-китайцу полный стакан водки.

Бомбилов: Карифан, давай!

Китаец залпом, по-русски вливает в себя стакан и начинает речь.

Китаец: Сколо тли года живу в Лоссии. Водку пить научился, мателиться могу... Тли года изучаю лусский язык. Все понял, все глаголы вызублил, матъ их так! Но никак не могу понять люсского слова "давай". Если оно от слова "давать", то почему лусский калифана, отдавая мне долг, говолит: "Давай, забилай!" Но как это можно давать забилая? Когда меня зовут, то кричат: "Эй ты, давай сюда!" Это что ж получается? Отдать себя тому, кто меня зовет? Пли ласставании мне говолят: "Давай, до завтла". Гм... А сейчас калифана сказал: "Давай, бели!" Все давай да давай! Хоть бы лаз сказал: "На! Бели стакан! На наша телитолия так не говолят...

Незаметно к выпивающим-обедающим подходит мадам Ыкина. Она прислушивается к разговору и подключается к компании.

Мадам Ыкина: Вплоть до самой войны в нашем городе было много китайцев. Трудолюбивые, услужливые. Воду разносили по домам, фрукты, продукты. в долг давали. Всех русских мужчин называли Капитана, а женщин Мадама. Мы же их называли "ходя". Только и слышно было: "Мадама! Капитана!" Шибко хорошо! Теперь все наоборот. Настало второе пришествие китайцев. Скоро мы их будем величать: Капитана! Мадама! Шибко нехорошо получается. До войны кавказцы чистили русским сапоги, сейчас мы им чистим. Когда-то цыгане плясали перед русскими, сейчас русские пляшут под их бубен. Мы у них в услужении... Как опустились русские. При царе самыми богатыми людьми были Шереметевы, Строгановы, Демидовы. Сейчас - Абрамовичи, Березовские, Оглы-Бесиевы... Молодцы китайцы! Ни перед кем не пляшут. И Мао своего сохранили, хотя отказались от коммунизма. А мы все повыкидывали. И с чем остались? И с кем? Те, кого кормили, оказались врагами. У России в крови быть дойной коровой и вскармливать своих врагов. Мы африканцам Калашникова и Ильич-инфекцию, а они нам в ответ ВИЧ-инфекцию. Поменяли Ильича на заморского ВИЧа!

Бомбилов: Эй, тетка! Сбрось обороты! Расходилась! Нет на тебя 58-й статьи!

Ыкина: Я из того поколения, которое дождется коммунизма! Не тронь меня!

На стройке появляется Сильва.

Скульптор иногда требует ее присутствия. Сегодня она пришла с подарком. Она подходит к обедающим работягам.

Сильва: Ребята! А я вам подарок принесла! Американского гуманитарного гороха! Два кило! В собесе вручили. Пользуйтесь моей добротой. Сегодня на ужин сварите себе гороховый суп. Пальчики оближете!

Бомбилов принимает из рук Сильвы объемистый пакет. Сильва направляется в сторону Квасильева-Власильева. Тот занят экспериментированием. Он почти в отчаянии.

Квас-Влас: Я уже испробовал десятки вариантов! А проклятые губы не получаются. А скоро раствор кончится.

Бывший мичман Бомбилов подносит пакет к носу и с отвращением нюхает его. Затем смотрит на ребят, поднимает его над головой и с их молчаливого согласья швыряет в нутро работающей бетономешалки. Механизм с натугой продолжает вращаться.

Бомбилов: За борт эту отраву! Пусть его американцы жрут! Эй, молодцы! Обед закончен! Давай, кончай перекур! За работу!

Китаец: Опять давай... Давай не отдадим долг...

Снова кипит работа. Как негры на плантации, трудятся перебежчики с резиновой фабрики Охиренко-Тараканкин-Усь. Шустрые китайцы подносят им кирпичи и раствор, и они обкладывают ими каркас статуи.

Медленно, но верно статуя обрастает одеянием. От мощного, как основания домны, пьедестала, уходит вверх сооружение, в котором угадывается женское начало.

В один из моментов, в порыве трудового напряжения Охиренко привстает над пригнувшимися товарищами и в целях разминки, поднимает над их головами жилистую руку. Этот жест не ускальзывает от внимания вечно ищущего скульптора.

Квасильев-Власильев: Какая поза! Какой смелый поворот! Антично! Но что это напоминает? Ага! Изображение на трехрублевой монете, посвященной семидесятилетию Октября. Там дядя в кожаной тужурке толкает в шею одураченного солдата, идущего с матросом в атаку. Между прочим: это случайность или тайный умысел гравера? Нарочно не придумаешь. На всех советских монетах - хлебные колосья, а на новых российских, говорят - конопляные листья. Симптом времени?

Сильва: Давай! Давай! Не обижу! После работы выкатываю бочку любимого народом напитка!

Бомбилов: Навались, братцы! Полный вперед! Полный верх! Полный стоп! Давай, давай! У нас, шаровиков, как у жуликов и президентов, рабочие будни не нормированы! Полундра!

Площадка в движении. Шум, тарарам, пыль столбом. Наравне со всеми трудится Гиви Бронетранспортидзе. Бедняга подносит раствор, орошая его горючими слезами.

Гиви: Чем скорее воздвигнем чертову бабу, тем скорее кончатся муки!

Работяги: ЛЕВАКИ-ШАРОВИКИ, РАБОТЯГИ ВОЛЬНЫЕ,

Мы на шару можем сделать шаровую молнию!

Квас-Влас: Эх, потрудимся на славу, шведу сделаем Полтаву! Шара - великое дело! Даже мой учитель Пикассо не пренебрегал ею! Он даже написал картину "Девочка на шаре!"

Через забор медленно вплывает ажурная стрела подъемного крана. Следом за ней показывается голова крановщика.

Крановщик: Ей! Кто тут заказывал "Сумитому"! Приехал выполнять ответственный момент! Что тут у вас, мавзолей Чапаеву строите!

Работяги: Братский мавзолей! Братский! Для нас!

Крановщик: А точнее?

Дырявый: Вот эту крупную деталь надо поштавить на шамую верхотуру!

Крановщик: Это можно! Кто способен давать руководящие указания?

К забору подбегает скульптор.

Квас-Влас: Но голова еще не готова! Надо кое-какие детали доделать! Завтра приезжай! Не дам, не допущу!

Дырявый: Дорого обойдетшя дважды выжывать кран! Не будем откладывать! Штропи, ребята!

Работяги опутывают веревками голову. Отчетливо видна зияющая дыра вместо рта. Подключившийся Бомбилов делает профессиональные знаки крановщику. Миг - и стрела понесла голову в небеса.

Еще один миг - и голова занимает свое штатное место на плечах кирпичного колосса. Теперь статуя в полном сборе. Осталось обмуровать ее, припудрить и покончить с гримом на лице.

Скульптор уже наверху. Он порхает возле головы и кричит всеслышно.

Квас-Влас: Я не слезу и не уйду отсюда, пока не завершу задуманное!

Сильва: Я распоряжусь принести вам ужин и подушку!

В ворота, страшно вопя, врывается Апельсинский. Вид у него такой, будто за ним гонятся разбойники. Впрочем, так оно и есть. Следом врываются десять вооруженных амбалов, предводимые Архимедом. Они стреляют в Апельсинского и кричат хором.

Разбойники: Застрелю, падла!

В высоко поднятой руке, как у спортсмена, несущего Олимпийский факел, Апельсинский держит предмет, сверкающий огнями. Блики от него сказочно разлетаются по двору, ослепляя присутствующих.

Всей толпой - Апельсинский впереди, за ним на пятках бандиты, - они несколько раз оббегают вокруг статуи.

Апельсинский: Драматища! Драматища! Люди добрые, помогите! За мной гонятся разбойники! Спасите! Спасите!

Архимед: Стой! Стой, грабитель! Верни предмет! Иначе повесим!

Апельсинский: За что повесите? Предмет-то не ваш! Не отдам!

Разбойники: Застрелю, падла!

Игры в догонялки были недолги. После битвы в "Трех танкистах", где полегло по десять человек с каждой из противоборствующих сторон, в банде Архимеда остались дистрофики и пенсионеры. Они выдохлись и не в силах были продолжать преследование, поэтому палили из наганов, как дети из пугачей.

Архимед: Отдай предмет, падла, иначе застрелю!

К странствующему рэкетиру Архимеду подбегает Дырявый.

Дырявый: Это кто тут еще хочет жаштрелить моего Апельшиншкого! Он мой! Он украл у меня предмет! Шледовательно, жаштрелить его только я имею право! И тебе, Архимед, лучше шлинять отшюда!

Архимед: Слушай, Дырявый! А не суешь ли ты нос в чужое дело? Мне одна важная особа заказала этот предмет! И аванс дала под реализацию! Так что не мешай мне его убивать!

Дырявый: Какая еще важная ошоба! Предмет мой! И только мой! Ешли только тронешь моего Апельшиншкого, я тебя приштрелю!

За спиной Дырявого выстраиваются не очень привлекательного вида людишки с пистолетами наизготовку. Страсти накаляются.

Архимед: Я первый вышел на Апельсинского! Поэтому не лезь в чужой огород! Только попробуй тронуть его! Нахал!

Дырявый: Это я-то нахал! Нешлыханное ошкорбление! Меня, рэкетира, как интеллигентного очкарика, обозвать! Такого ошкорбления я не потерплю! Прежде чем тебя приштрелить, дырявая твоя душа, я пожалуюшь в гажету! Мало того, что лежет беж очереди, так еще и обжываетшя! Уйди ж дороги!

Архимед: Как это уйти? А тебе не кажется, что этим ты нарушаешь мое конституционное право на свободу своих поступков! Не отдам я тебе моего родного Апельсинского!

Дырявый: Мы тоже вштанем грудью на жащиту швоего товарища! Руки прочь от Апельшиншкого!

Архимед: Нахалы! Хотите чужую вещь присвоить! Уголовники!

Дырявый: Это моя вещь! Моя!

Архимед: Нет, не твоя! Она одной важной особе принадлежит! Семейная реликвия! Судом может доказать! Козлы!

Дырявый: Это мы-то кожлы? Штреляй их, шволочей, ребята!

Началась беспорядочная перестрелка. С обеих сторон участвуют двадцать человек, не считая главарей. Двор наполнятся дымом. Когда же он рассеивается, проясняется страшная картина.

На земле валяются двадцать поверженных тел. В сторону калитки, оглядываясь и паля из нагана, ковыляет окровавленный Архимед.

У подножия статуи, ни жив ни мертв, притаился Апельсинский. В руках у него продолжающая испускать лучи бриллиантовая челюсть. Пальнув в последний раз в Архимеда, к нему приближается Дырявый.

Дырявый: Ну, шволочь, теперь мне никто не помешает приштрелить тебя. Вон они, твои жащитнички, вше полегли! Давай шюда шелюшть!

Апельсинский: Не дам! Сначала верни мне жену! Отстань от нее!

Дырявый: Шука пожорная! Я ей памятник отгрохал! Швадьбу жатеял...

В негодовании Дырявый стреляет. Но промахивается. Визжа от страха, Апельсинский заметался по сцене. Но прятаться негде - пуля везде достанет. Он бегает с высоко поднятой рукой как с факелом. Еще раз оббежав вокруг памятника, затравленный обладатель ценности подбегает к дырке-лазу в строительных лесах, окутавших статую.

С невероятной сноровкой он ныряет в эту дырку и исчезает в ней. Через мгновение видно, как он, словно пожарник на тренировке, карабкается вверх. Дырявому остается только лицезреть сверкающие пятки подлого мошенника. Пока силуэт Апельскинского не растворился в паутине лесов и железных конструкций, Дырявый, не переставая палить, устремляется следом.

Дырявый: Штой! Штой, шволочь! Все равно доштану!

Апельсинский: Спасите! Спасите! Драматища!

Как на иллюминированной новогодней елке, то в одном, то в другом месте, вспыхивают бриллиантовые брызги. Они отражаются в металлических конструкциях, вылетают наружу и разлетаются по Вселенной. Не впуская из рук алмазную челюсть, Апельсинский лезет все выше и выше. К небесам.

А по соседству с небесами, на деревянной площадке, обрамляющей железобетонную голову, трудится Квасильев-Власильев. Гениальный ваятель продолжает колдовать над губами окаянной бабы.

Квас-Влас: Все получилось. И уши, и нос, и подбородок. Микеланджело позавидовал бы. Роден бросил бы свои выляпяшки и попросился бы ко мне в ученики! А вот губы не получаются, хоть тресни... Какие-то несерьезные: то кривятся в пошлой вампирской гримасе, то сжаты, как у партизанки на допросе. Все не то. Старине Фальконету было легче, когда лепил Петю на лошади. Я уже испробовал сотни вариантов. А раствор из Египетских пирамид кончается. Вот сейчас положу последнюю порцию и... Все затвердеет и ничего уже не переделаешь... Вот и сейчас какие-то дующие губы получились. В сочетании с толстыми щеками, они напоминают что-то вульгарное. Господи, что я делаю! Над моим реноме гениального ваятеля нависла тень. Я уподобился жалкому школяру, сунувшему нос в высшую математику, не вызубрившему до этого таблицы умножения! Что ж, придется головой вниз. Прощайте, товарищи...

Вдруг под ногами у него, из открывшегося люка, как черт из табакерки, показывается искореженная от ужаса голова Апельсинского. В вытянутой вперед руке он держит какой-то предмет, испускающий карнавальные фейерверки. Пространство вокруг озарятся сказкой.

Апельсинский: Спасите! Спасите меня! Драматища! Меня убивают! За мной гонится разбойник! Он вооружен! Спасите!

В подтверждение этих слов где-то рядом гремят оружейные выстрелы. Слышно, как свистят пули. Не обладающий ни гражданским мужеством, ни атлетическими параметрами гениальный ваятель поспешает укрыться за железобетонной головой - там безопаснее.

В просвете люка показывается голова Дырявого. В руке у него страшный маузер. Кровавая развязка неотвратима. Спасения нет.

Дырявый: Попался, гад! Шашь я тебя прикончу! Давай шелюшть!

Обезумевший Апельсинский застыл в позе статуи Свободы в Нью-Йорке. Но когда мимо его уха просвистела пуля и конец не вызывал разночтения, рогоносец и трус Апельсинский совершил первый в жизни подвиг.

Апельсинский: Как библейский Самсон, разивший неразумных филистимлян ослиной челюстью, так и я тебя, Дырявый, челюстью человечьей трахну!

Апельсинский поднатужился и изо всех сил опустил сверкающий предмет на голову преследователя. Дырявый тяжело ухнул и провалился в отверстие люка. Слышно, как загремели его кости, ударяясь о железо.

Но ужас не покинул телячью душу Апельсинского. Он придал ему ускорение. С неестественной прытью, совершенно в трансе, он подскочил к искривленным губам железобетонной головы и по наитию, которое в отчаянную минуту осеняет разведчиков. с силой воткнул в них бриллиантовую челюсть.

Апельсинский: Вот так. Теперь сокровище приобрело надежное убежище! Навечно! Для полной маскировки я эти губы так замажу, что никто не допрет. Ага! Раствор уже почти затвердел. Прекрасно. Теперь, кроме меня, никто на белом свете не знает тайны бриллиантового клада! Пусть Дырявый, этот подлый уводитель чужих жен, все свои дни ходит беззубый! Я почти отомщен! Еще осталось отомстить Сильве! И я ее накажу! Они у меня попляшут!

Апельсинский не спеша опускается в люк. Из-за железобетонной головы пказывается Квасильев-Власильев. Он подходит к ее лицу и застывает в изумлении. На него смотрит изумительной красоты женщина. Классические линии, нос как у Венеры, глаза, как у любимой поэта, а губы...

Квас-Влас: Боже! Какие прекрасные губы! Божественные! Невиданные доселе в мире ваяния! Неужели эту красоту сотворил я, Квасильв-Власильев? Ах, подлец! Гениальная работа! Я немедленно доложу в Академию художеств о рождении шедевра. Я эту статую назову Венера Нашенская, а себя Микеланджело Второй. Я прославлюсь! Наконец-то я чувствую себя готовым изваять памятник, о необходимости которого никогда не заикались большевики, но которого давно ждет читающая публика, - памятник Ильфу-Петрову, самым читаемым писателям современности. Ура, товарищи! Ура мне!

Занавес.

Сцена седьмая

Великое отмщение

Обширный двор, отгороженный от всего света высоким забором. Зеленеют кустики, дорожки перед коттеджем посыпаны песочком. На переднем плане возвышается закутанное в огромную белую простыню, нечто похожее на зачехленную ракету СС-20, известную в Пентагоне, как "Кузькина мать".

Ни для кого не секрет, что под простыней укрыта величественная скульптура невесты хозяина коттеджа - Сильвы Сисянской. Сегодня должны состояться открытие памятника и большая товарищеская пьянка по этому поводу. Неподалеку, на инквизиторской мощи пылающем костре - огромный котел. По случаю торжества Дырявый арендовал у соседей эту чугунную посуду, чтобы изготовить в ней Королевский плов. На лестнице, приставленной к котлу, стоит Гиви Бронетранспортидзе и, свесившись через борт, мешает в нем лопатой кипящую кашу. Временами он напевает.

Гиви: Варись, варись, кашка! Варись, варись, барашка! Не затем я взялся приготовить это восточное блюдо, чтобы продемонстрировать свое искусство, а с единственной целью: ускорить процесс открытия памятника и возврата обнаглевших шаровиков на свои рабочие места. Подумать только - уже несколько дней простаивает резиновый цех! Запасы мои кончились, жизнь стала невыносимой.

Двор уже заполнен гостями. Здесь знатные халтурщики Охиренко-Тараканкин-Усь, мичман Бомбилов, священнослужитель отец Сулейман, камнеклады-китайцы, скульптор Квасильв-Власильев, милиция и др. Коротая время в беседке с вывеской "Истина в домине!", четверо ряженых городских казаков режутся в "козла".

Умный Бомбилов объясняет китайцам.

Бомбилов: Сейчас в России уже почти никто не играет в эту народную игру. Вышла из моды. Еще совсем недавно звук костяшек доносился с каждого двора. И голосов девочек, играющих на асфальте в "классики" и скакалки, тоже не слышно. Все изменилось. Теперь дети к компьютерам переметнулись. А доминошники более стаканами гремят.

Китаец: Русский давай пьет оттого, что денег много!

Бомбилов: Ошибаетесь, карифаны! Скорее оттого, что их нет...

Атмосфера во дворе заряжена благородством. Являя аристократическое достоинство, гости вальяжно дефилируют вокруг котла, ставшего как бы пупом Земли.

Оставив китайцев, Бомбилов вступает в треп с отцом Сулейманом.

Бомбилов: Когда я служил на "Машке", то пловом нас не кормили. А кормили овсянкой. На первое овсяный суп, на второе овсяная каша. На третье - овсяный кисель. Я всегда сожалел, что английская королева у нас не служит. Она так обожает овсяную кашу!

У отца Сулеймана шкиперская бородка и черные неславянские глаза.

Отец Сулейман: Я в молодости тоже мечтал служить во флоте. А комсомол направил меня учиться в институт марксизма-ленинизма. Но оттуда меня выгнали за пьянку. Пришлось в семинарию поступать.

Бомбилов: Тоже по путевке комсомола?

Отец Сулейман: Щас как врежу кадилом по тыкве!

Светскую беседу ведет и мадам Ыкина со Львом Львовичем Льваком. И бывший укротитель и бывшая бандерша - левопартийцы, поэтому беседа у них протекает с большевистской принципиальностью.

Ыкина: Пятерых Генсеков пережила я, Лев Львович! Один из них - народный пердун - до сих пор жив. Но мы и его перепердим!

Львак: Сама ты народная, Магдалина! Хрен ты его перепердишь! Перевонять можешь!

Ыкина: Ну и падла же ты стал на старости лет, Лев Львович!

Меж тем аромат каши туманит разум гостям. Они толпятся у котла и справляются о положении дел.

Гиви: Страшная весть, ребята! Перцу мало! Подорожал перец!

Самый умный в толпе: Знамо дело! Парадокс российского базара - чем больше товара на прилавках, тем он дороже! А все оттого, что узкоглазые завалили своим барахлом наши рынки! Командуют, как захотят! Сейчас у русских выгоднее покупать. Дешевле. А три года назад было наоборот!

Толпа волнуется. Терпение иссякло. Слышны негодующие крики.

Крики из толпы: Время! Время! Сколько ждать можно? Не томи, Дырявый! Народ устал! Жрать-пить хотим! Плов уже готов!

Наконец наступает великий час!

По случаю торжественного события рядом с памятником сооружена простенькая трибуна. Когда распространившийся аромат плова совсем всех довел до исступления, выстрелила пушка.

На трибуну гуськом поднялись Дырявый, Сильва, Квасильев-Власильев, мадам Ыкина, Львак и священнослужитель отец Сулейман. После непродолжительной овации Дырявый произносит речь.

Дырявый: Братаны! Братишки! Телки! Торжештвенный бажар прошу шчитать открытым! У меня шегодня большой праждник! Открытие памятника и... Я штешняюшь, братаны... Одним шловом, я решил, в натуре, женитьшя... Вот эта тел... женщина - Шильва Шишяншкая в этот вечер перештанет быть Шильвой Шишяншкой, а станет, в натуре, Шильвой Дырявой... э, э, прошу прощения - Ыкиной! Ш ее штороны нет вожражений! А ешть ли вожражения шо штороны братвы? А?

В ответ слышится рев одобрения.

Дырявый: Единоглашно! Шейчаш приглашенный кент из конторы оформит наши брачные кшивы. Это будет первым номером нашей шегодняшней программы. За ней пошледует еще: открытие памятника и праждник живота! Што шкажать о памятнике? Он, братаны, шождан для увековечивания моей горячо любимой телки... э... э... бабы. Вы обалдеете, когда ш памятника швалитшя тряпка! Шкажу по шекрету, я планировал открыть его в канун нашего братшкого Октябрьшкого шухера 7 ноября. Но томление шердца и штрашть к любимой, подштегнули меня ушкорить шобытие. Братаны! Я... Я... Одним шловом, кто против? (Новый рев одобрения. Братва выхватывает пистолеты и палит в воздух). Единоглашно. Тогда внимание! Перед открытием памятника вы увидите небольшое цирковое предштавление. Карифаны иж театра решили преподнешти швадебный подарок. Шюрприш. Шейчаш отец Шулейман вжмахнет ручкой, и предштавление начнетшя! Отец Шулейман!

Отец Сулейман идет по дороге, ведущей к воротам, обильно орошая ее святой водичкой. Пыль осела. Праздник начался. Ворота распахиваются. Пукая и тарахтя, в них вкатывается старинный автомобиль, при виде которого публика начинает визжать от восторга. Выкрашенная в зеленый цвет, несуразная, угловатая колымага с бортовой надписью "Эх, прокачу!" и транспарантом с бессмертным призывом "По бездорожью и разгильдяйству!", медленно двигается мимо трибуны.

В машине чинно восседают любимые братанами литературные персонажи. Командор размахивает белой мичманкой, занятый делом Шура Балаганов увлеченно пилит ножовкой черную двухпудовую гирю, Паниковский пытается удержать в руках живого белого гуся, сосредоточенный Козлевич непрерывно давит на клаксон.

Гости: Гип! Гип, ура! Эх, уважил! Молодец, Дырявый!

Бендер: Смотрите, чтоб плов не подгорел! Вернусь, всех уволю!

Легендарная машина, обогнув памятник, удаляется за поворотом. Дамы от умиления плачут. Камуфляжи застыли во фрунте.

Вслед за "Антилопой-Гну" по дороге протопала толпа размалеванных девиц в бикини и меховых сапогах. Прелестные ножки топали с такой сейсмической силой, что памятник закачался. Проводили их жидкими хлопками. Но едва они исчезли, во двор влетела запряженная одной лошадью лихая тачанка времен Гражданской войны. В ней находились знакомые с детства киноперсонажи Чапаев и его ординарец Петька. Василий Иваныч, театрально приподнявшись в повозке, указывал Петьке направление, и тот целенаправленно строчил по толпе из пулемета боевыми трассирующими пулями. В страшной панике гости падали на землю. Но когда огнеметная телега прогромыхала в направлении ворот, разразилась буря оваций, шутку приняли по достоинству.

Гости: Молодец, Дырявый! Уважил! Такого и в кино не увидишь!

Замыкала карнавальное шествие орава чертей. Страшные чудища шли цыганской толпой, голося нечто непотребное. Один из чертей катил перед собой тачку, в которой сидел совершенно пьяный сородич с коровьими рогами и свисающим через борт тачки хвостом. Хвостатый персонаж глядел на присутствующих и покатывался со смеху. Поравнявшись с Дырявым, он указал на него пальцем и так начал ржать, что хозяин счел себя оскорбленным. Он уже схватился за маузер. Но тут одна из ведьм со свиты, довольно смазливая для бесовского отродья, подбежала к нему и страстно поцеловала. И тут же старый черт разыграв сцену ревности, довольно реалистично смазал Дырявому по уху.

Гости залились смехом. Такого концерта не приходилось видеть.

Молодец, Дырявый! Повеселил братков!

Едва улеглась пыль, поднятая карнавальными шутами, как виновник торжества Дырявый взошел на трибуну.

Дырявый: Братаны! Люди! Шлушай шуда! Вот эти вешёлые картинки, которые вы только что видели, лишь увертюра к более шерьёжным номерам. Ваш ждет открытие памятника и швадебное пиршештво! Што я вам шкажу. Что открыл Колумб?

Гости: Америку! В школе проходили!

Дырявый: Верно! Вы же отличники! А что открыл Менделеев? Который химик...

Гости: Таблицу умножения! Как же, помним!

Дырявый: Правильно! И еще я вам шкажу, что одешшиты открыли пивную на Дерибашовшкой. Я же, Дырявый, открою памятник! Памятник швоей невеште. Дружья! Выпятите груди, жакатите глажа! Шейчаш начнетшя!

Воцарилась тишина. Увешанные медалями, городские казаки обнажили шашки. Галдящие на деревьях вороны смолкли и свесили головы.

К Дырявому подошла его мама с тарелочкой, с которой свешивался кончик веревки. Дырявый взял его и потянул.

Белая простыня на памятнике поползла вниз.

Оркестр в маршевом темпе заиграл «Мурку». Отец Сулейман неистово замахал пеньковой метлой, окропляя всех и вся.

Взорам присутствующих предстало великое видение.

На мощном постаменте, напоминающем фабричную дымовую трубу, стояла женская фигура с огромными грудями, и из них (производственные недоделки!) выпирали углы кирпичей, которые еще не успело, как пирамиду Хеопса, обтесать и разрушить безжалостное время.

Плечи каменного исполина венчала огромная голова, делавшая всю композицию похожей на одинокий маяк, гордо возвышающийся на славном мысе Горн. Выпуклые очи, как фонари, довершали полное сходство с этой навигационной башней.

Раздались аплодисменты. Польщенный скульптор взял слово.

Квас-Влас: Товарищи и джентльмены! Я вижу, вы понимаете кое-что в высоком искусстве! Прошу обратить внимание на чистоту линии, на античное благородство. Разве устремленный к Солнцу римский нос, выглядывающий из рязанских щек, не вызывает у вас справедливого чувства убежденности, что вы присутствуете при рождении величайшего шедевра?

Послышались возгласы одобрения. Кое-кто пальнул из пистолета.

Толпа: Клево! Прикольно! Четко! Как у Репина!

Все разделяли со скульптором радость открытия. Как положено, нашелся злостный критик. Ему не понравился жест Каменной Бабы.

В вытянутой руке она держала государственный флаг. Но держала будто бы не флаг, а наполненный стакан и произносила тост перед перепившимися бражниками. На критика зашикали. Мало ли что может придти в голову человеку, терзаемому сладостными ароматами кипящего плова, распространившимися по двору.

Критика долетела до ушей Дырявого, и он тоже заметил нечто нехорошее.

Дырявый: Шлышь, шкульптор! Какого цвета наш флаг?

Квас-Влас: Бело-сине-красный. По мнемонике: босяк! Легко запомнить.

Дырявый: Но на фоне небешной шиневы на полотнище плохо прошматриваетшя верхняя белая полоша. Шождаетшя впечатление, что флаг пришпущен! Как при трауре! Это мне не нравитшя! Прикажи перевернуть его! А то подумают, что я помер. Пусть красная полоса будет сверху!

Квас-Влас: Так нельзя! Через пять минут тебя повяжут. Обвинят в сепаратизме, измене Родине. Да, одни мы на всем белом свете имеем такой приспущенный флаг. Микроскопический Люксембург и то упрятал белую полосу в середину. Может, ружье ей присобачим вместо флага? Сторожиха ведь...

Дырявый: Женщина ш ружьем! А что, жвучит! Как девушка ш вешлом!

Обсуждение великого творенья было недолгим. Памятник приняли на ура. Да и куда затягивать, когда обвораживающие запахи кипящего плова всех довели тоже до точки кипения. Да и Гиви перестал махать лопатой. Мадам Ыкина придралась к скульптору.

Ыкина: Почему у этой кирпичной стервы так много острых углов?

Квас-Влас: Это, мадам, недостаток временный. Ветры и осадки тысячелетий уберут эти неровности. Перед далекими потомками статуя предстанет такой же нежной и законченной, как Нефертити. Пирамида Хеопса тоже постоянно округляется. Через миллион лет она будет не пирамида Хеопса, а куча Хеопса.

Но торжественная часть еще не кончилась.

На трибуне вновь оживление.

Ыкина: Толковище продолжается! Слово имеет гражданин Львак! Трекай, старый конь. Сроку тебе тянуть на разговоры пять минут.

Львак: Сегодня мы справляем знатное дело! Нашу Сильву... виноват, Алевтину, отдаем... А она мне, как дочь... А знаете ли вы, господа, что такое выдать замуж дочку? Это не легче, чем ее родить! Но есть хорошие примеры в истории нашего Отечества. Был на Руси такой князь - Ярослав Мудрый. Так он выдал своих дочерей замуж: Анастасию за венгерского короля. Елизавету за норвежского монарха, а Анну вообще за короля Франции! Недаром этого мудрейшего человека назвали Мудрым! Разве в мировой истории есть такой случай, чтоб своих дочерей так удачно пристроить? Я к тому говорю, что и Алевтину тоже ожидают королевские почести! Я рад за нее...

Ыкина: Ты-то здесь при чем, старый фраер! Пошел вон. Тоже мне мудрец Всея Руси отыскался!

Под всеобщее шиканье Львак прячется за спины.

Инициативу берет в свои руки жених.

Дырявый: Ближе к делу, братаны! Я обращаюшь к вам ш пламенной речухой! Я хочу вам открыть небольшой шекрет! Дело в том, что моя невешта поштавила мне ушловие: как шоорудишь памятник мне, так и штану твоей женой. Так и шкажала: шначала памятник, потом я! И вот, как видите, памятник шооружен! Он точная копия женщины, которая обещала мне шобштвенный кошелек... э... шердце! Конечно, она жашлуживает памятника иж жолота, но, шами понимаете, будет шоблажн... Раштащат. Поэтому перед вами проштое творение. Я шкажал! Теперь пушть швое вешкое шлово шкажет моя невешта. И пошле этого мы шкрепим наш шоюж гербовой печатью и, пожалте, на швадебное обжорштво! Шильва, шкажи при вшех, шоглашна ли ты штать моею навеки!

Сильва открывает рот для ответной речи. Но не успевает сказать и слова.

Из-под трибуны вылезает несчастный Апельсинский. Диким взглядом он смотрит на молодых и кричит душераздирающим голосом.

Апельсинский: Нет! Нет! Не бывать свадьбе! Я не отдам свою жену! По первому пункту программы сегодняшнего вечера я согласен, а по второму - нет! Дружба дружбой, а жена - врозь! Руки прочь от Сильвы! Алевтина Еремовна, пошто ты, неверная, бросаешь меня? Неужели ты променяешь меня, дворника, ассенизатора твоего сердца, на этого плешивого беззубого таракана? Вернись!

Сильва наливается памятниковой величавостью. Она удивлена.

Сильва: Мне не нравится твое появление! Мне ли, почти королеве, которой при жизни памятники ставят, якшаться с человеком, у которого, кроме казенной метлы, ничего за душой не имеется? И не предвидится! Нынче я в другом измерении! Меня увековечили! Мне теперь Хеопса подавай! Хеопсиха я! Наполеониха! Сдырснь отсель!

Апельсинский: Сильва! Напрасно ты меня отвергаешь! У меня, если ты хочешь знать, кое-что имеется! Камушки... Тсс... Продадим и махнем за бугор! На хлеб с маслом хватит! На сало в шоколаде...

Сильва: Знаю я про твои камешки. Они ворованы. Ты их вернешь хозяину! И он тебя повесит. Не резон мне быть вдовой! Сдрыснь!

Апельсинский: Ну и пусть повесят! И тогда никто на свете не узнает, куда я их спрятал. Только тебе я открою тайну! Вернись!

Апельсинский почти кричит. Все присутствующие становятся невольными свидетелями семейной перепалки. Особенно прислушивается Дырявый. Он делает рукой незаметный жест, и к нему немедленно сбегаются пятеро хилых мужичков. Это остатки банды. Основной состав сложил головы в перестрелке с бандой Архимеда. Дырявый обнажает маузер.

Дырявый: Ребята! Только вы у меня и ошталишь. Оштальные полегли жа наше швятое дело. Шейчаш предштоит работенка. Надо ш этого кожла Апельшиншкого вытряхнуть мою челюшть!

Старый бандит: Тряхли уже! Как Буратину в Стране Дураков! Чего с ним не проделывали! Разве только клизьму не ставили!

Бандиты: Пристрелим падлу!

Дырявый: Шейчаш он у меня шожнаетшя!

Он подходит к Апельсинскому и, ни слова не говоря, бьет кулаком по тому месту, фото которого имеет каждый серьезный документ.

Дырявый: Это аванш! Шпрашиваетшя вопрош: куда девал мою шелюшть? Которую шворовал у меня, когда я находилшя в ответштвенном моменте! Верни мое шокровище! Падла лышая!

Апельсинский: Шам падла лышая! Отвяжись от моей жены, тогда я еще посмотрю, стоит ли тебе возвращать челюсть!

Дырявый: Што! Ты еще пошмотришь! Это как понимать?

Апельсинский: А моральную компенсацию ты чем возместишь! Кто оплатит мои адские муки? Мои переживания я оцениваю в миллион!

Дырявый: Американшкими?

Апельсинский: Нет, керенскими...

Дырявый: Ну, наглец! Шоветшкой формации наглец! Такого и повешить приятно! А ну-ка, ребята, готовьте веревку!

Сильва: Да, раз не сознается - повесить! За кражу МОИХ драгоценностей! Слышишь ты, козел, моих драгоценностей! Заодно за измену МНЕ!

Апельсинский: Что ты говоришь, Сильва? Одумайся! На колени встану!

Бронетранспортидзе: Зачем вешать? В котел его! На плов собачий!

Идея повесить человека понравилась всем. Не каждый вечер можно украсить подобным спектаклем! Раздались аплодисменты.

Дырявый: Выполним прикаж Королевы! Эх, жаль веревку некуда жацепить! Ха! А штатуя жачем? Вот жа нее и жацепим конец. Вот будет кино! Штатуя ш вишельником! Америка никогда бы не додумалась на швоей Штатуе Швободы вешать прештупников! А какое бы было жрелище!

Нашелся смельчак, который, ухватив зубами конец веревки и цепляясь за выступ кирпичей на теле каменной бабы, полез вверх.

Добравшись до левой руки, он прикрепил один конец. Другой свис до самой земли.

Дырявый сам накинул петлю на шею бедняге Апельсинскому. Затем закрепил веревку так, чтобы ноги висельника едва касались поверхности земли. Апельсинский выпучил глаза и предсмертно хрипел.

Дырявый: Последний раж шпрашиваю вопрош: где моя шелюшть? Не отвечаешь? Тогда получай, падла бешшовештная! Тяни, ребята, веревку.

Приблизилась страшная развязка. Апельсинский плакал.

И тут со стороны ворот раздались выстрелы. Появились люди Архимеда. Сам он, перебинтованный, лежал на носилках, которые с трудом удерживали хилые старички. Остатки некогда могучей банды.

Архимед: Стойте! Отставить! Не трогать нашего Апельсинского! Он наш! Вы не имеете права трогать его! Держись, Апельсинский! Мы тебя спасем! Ты наш!

Дырявый: Как это ваш? Ш каких это пор чужое имущештво принадлежит вам?

Архимед: Это не ваше имущество, Дырявый! Не ваше! Мне заказали вернуть его настоящему хозяину. И я верну его! Аванс получил!

Дырявый: Да плевать мне... Это моя шелюшть, Архимед, шлышишь? Не отдам я вам моего Апельшиншкого! Он мой! Апельшиншкий, ш кем ты, дорогой?

Архимед: С нами, конечно! Потому как мы за правое дело стоим!

Дырявый: Конштитуцию нарушаете! Право на шобштвенношть! Жаловатьшя буду!

Архимед: Да хоть самому всесоюзному старосте Калинину! Эксплуататор!

Дырявый: Рэкетир! Я иж-жа тебя двадцать швоих ребят потерял! У меня пять человек под рукой ошталошь!

Архимед: И ты моих тоже двадцать укокошил! Тоже пять человек осталось!

Дырявый: Шволочь! Ражбойник! Пали их, ребята!

Архимед: Сам шволочь! Чужой земли ни пяди нам не надо, но и своей клочка не отдадим! Огонь, ребята. Апельсинский, прячься!

Раздались выстрелы. Старые бандиты не жалели патронов.

Гости в панике скрылись в кустах. Апельсинский пробовал освободиться от петли, но не мог. Он почти висел, едва касаясь ногами земли. Пули свистели около его головы, и он только мотал ею.

Пальба длится недолго. Развязка наступает быстро. Дым рассеивается. На земле валяются десять трупов. Последние резервы Архимеда и Дырявого отошли в мир иной. Где не стреляют и не облагают данью.

Архимед (приподнимаясь с носилок): Эй, Дырявый! Ты жив?

Дырявый: Жив! Кто-нибудь остался из наших?

Архимед: Все полегли. Одни мы остались, истекающие кровью.

Дырявый: Никого не ошталошь? Тогда пора мир жаключать!

Дырявый лежит рядом с носилками Архимеда. Двое вожаков пожимают друг другу руки. Долгожданный мир наступил. К ним подходит мадам Ыкина. Она склоняется над Дырявым.

Ыкина: Сыночек! У тебя же сегодня свадьба. Неужели нельзя было атаку отложить на завтра? Невесту расстроил.

Архимед: Сыночек? Это ваш сыночек? Вот так номер! Оказывается, мадам, я для вашего сыночка старался! У вас один с ним интерес!

Дырявый: Как так?

Архимед: А так! Твоя мама заказала отобрать у Апельсинского семейную реликвию и вернуть хозяину.

Дырявый: А хозяин-то я! Анекдот!

Архимед: Хорош анекдот! 50 ребят укокошили почем зря!

Дырявый: Мама! Жачем ты влежла не в швое дело? Что ты натворила?

Ыкина: Как не в свое? У тебя, считай, у нас, украли фамильную драгоценность, а я должна молчать!

Архимед и Дырявый молча пожимают друг другу руки.

Порядок во дворе восстанавливается. Городские казаки за ноги тащат трупы в сторону ворот. Лев Львович Львак, вооружившись метлой, выметает гильзы, осколки и прочий криминальный мусор с поля боя. Надо наводить марафет, программа вечера не должна сорваться. Несчастный Апельсинский продолжает висеть. Ни одна пуля не задела, да и никто о нем не вспомнил.

Из кустов выходит Сильва. Она не спеша подходит к нему. Для начала разговора шлепает по лицу.

Сильва: Может, пакостник, мне ответишь, куда спрятал бриллиантовую челюсть? Мне надоело видеть своего жениха беззубым.

Апельсинский, удерживаемый веревкой, заплясал на месте.

Апельсинский: Скажу! Скажу! Только вернись ко мне! Я продам камушки, и мы заживем! В своем гнездышке! Под пальмами!

Сильва: Разогнался! Так Дырявый и даст тебе продать его челюсть! Да он тебя в Израиль, в цинковой таре! Не вернусь я к тебе!

Апель: О, я несчастный! А если я тебе скажу, где она спрятана, ты вернешь мне мои фотографии и письма к тебе? На память...

Сильва: Верну! Так где же она?

Из кустов, уже не таясь, высовывались головы. Каждая голова навострила ухо. Вороны на деревьях не шелохнулись. Окаянные комары зависли в воздухе, не смея пикнуть. Все затаилось в ожидании.

Апель: Ты мне изменила... Я засек вас на своей постели... О, как тогда разрывалось мое сердце! Я наполнился местью! Я, набравшись храбрости, вылез из-под стола и реквизировал челюсть подлого негодяя!

Сильва: Знаю. Гони дальше!

Апель: Я ее хотел выбросить на помойку! Но она сияла, как тысяча прожекторов под Берлином в 45-м году. Одним словом, я ее спрятал!

Сильва: Не томи! Говори, куда спрятал! Удавлю!

Апель: Я... я... Освободите меня! Снимите петлю...

Над двором зависла тишина рекордных отметок. Такая тишина бывает в двух случаях - перед зачтением судебного приговора и когда сосед за стеной выключит магнитофон.

Сильва: Да колись же, гад!

Апель: Я засунул бриллиантовую челюсть тебе в рот!

Сильва: Что за чушь? Как смеешь издеваться надо мной?

Апель: Не-не-не! Не тебе натурально я засунул, а в рот статуи!

Сильва: Во, гад, до чего допер!

Апель: Когда за мной гнался разбойник, мне ничего не оставалось, как спрятать этот предмет в рот в тот момент, когда скульптор лепил его. Сегодня ночью я пробовал забрать сокровище обратно, но не смог. Цемент, из которого вылеплена голова, застыл и теперь без лома и кувалды его не возьмешь!

Из кустов, как мячик из воды, выскочила голова скульптора.

Квас-Влас: Да-да! Цемент, что надо! С Египетских раскопок! Пушкой не возьмешь! Потому как на века!

Сильва: Сильва должна верить этой сказке?

Апель: Как можно! Ради тебя готов на все! Правду сказал! Послушай меня!

Сильва: Не буду я тебя больше слушать.

Апель: Не будешь меня слушать? В таком случае я тебе ничего не говорил!

В кустах будто произошел взрыв. Послышались крики.

Голоса из кустов: Поздно! Поздно! Все слышали!

И тотчас, как партизаны из засады, оттуда начали выскакивать таившиеся до этого люди. Каждый, не разбирая дороги, с задранной вверх головой, будто желая увидеть в мировом пространстве нечто заветное, хватал на ходу что-то железное и пер к постаменту кладохранящей статуи.

В лучах заходящего Солнца величаво вырисовывалась голова. Золотистое облачко ласкало ее темя. Губы играли сладострастьем, и каждый усматривал воздушный поцелуй, предназначенный только ему.

Предчувствуя нехорошее, Сильва вооружилась увесистым дрыном. Она взобралась на трибуну около статуи, давая понять, что не потерпит вольностей и самодеятельности со стороны посторонних. Но в глазах толпы она сейчас походила не более чем на отечественную "Девушку с веслом", а не какую-нибудь Тутанхамоншу с пучком молний в руках, какой бы хотелось быть Сильве.

Флюиды наступающей опасности долетают и до Дырявого. Он делает попытку встать с носилок, и ему помогает Архимед. Столпотворение вокруг статуи нарастает.

Для начала штурма не хватает искорки. И она последовала. Не выдержав напряжения, бывший мичман прославленного линкора "Крановщица Мария" прокричал артиллерийским голосом:

Бомбилов: В атаку, товарищи! На штурм! Даешь бриллианты!

Вся свора гостей, как с цепи сорвавшиеся собаки, бросаются к подножию кирпичного колосса. Слышны ободряющие призывы.

Голоса: Ура! Полундра! Режь буржуев!

По степени накала штурм статуи мог сравним разве что со штурмом Измаила, где суворовские чудо-богатыри, пренебрегая законами земного притяжения, взбирались на крепостные отвесные стены. Цепляясь за углы выступающих кирпичей, за воздух, за пятки более сноровистых, штурмующие лезли и лезли, и никто их уже не мог остановить. Мат и крики проклятья не смолкали. Кое-кто, сорвавшись, проваливался в бездну.

Крики: Сука ты поросячья! На ухо наступил! Куда прешь без очереди!

Сквозь какофонию матов и стонов иногда прорывается голос Сильвы. Она стоит у подножия своего памятника и дрыном сбивает ползущих по ее священному телу обезумевших тараканолюдей.

Сильва: Пидоры! Не дам! Не дам! На чужое заритесь! Пидоры!

Голоса: Сама пидор! Убери метелку свою! Не мешай!

Привстав с носилок, беснуются рэкетиры Дырявый и Архимед.

Дырявый: Милиция! Милиция! Помогите! Грабят!

Архимед: Спасите! Кругом бандиты! Ну где ты, родная милиция?

Среди штурмующих мелькают и милицейские формы. Почти добравшись до плеч статуи, неразлучные Тараканкин-Охиренко-Усь грызутся между собой, подчиняясь общему настроению. Охиренко вырвался вперед, и друзья чешут его как попало.

Тараканкин-Усь: Куда? Вперед нас, хохол шустрый! Дергай его за сапог! Бей хохлов, спасай Россию! Крыма им мало, сюда добрались!

Вопль подвешенного Апельсинского заглушает остальные вопли.

Апельсинский: Освободите меня! Снимите петлю! Как же без меня? Я вам покажу, где рот у этой головы!

Лишь один человек не принимает активного участия в этом психозе - Лев Львович Львак. Он молча смотрит на букашек, облепивших статую, как они срываются, падают, отряхиваются, снова бросаются на штурм, и шевелит губами, как будто делая в голове какие-то расчеты.

Львак: Сейчас начнется... По моим вычислениям это должно произойти с минуты на минуту. Ага! Кажется, началось! Слабительный порошок начинает оказывать свое действие! Сейчас кирпич потечет, и эти балбесы захлебнутся в его жиже! Началось!

И действительно началось нечто необъяснимое и мерзкое. Объект с бриллиантовой начинкой, как мороженое под африканским солнцем, вдруг начал таять. Жидкие кирпичные слезы потекли со всех сторон. Некоторые кирпичи лопались с утробным стоном, испуская коричневую пыль. Вместе со стекающей жижей карабкающиеся людишки поползли вниз. Мгновение назад пузатые дяди и немощные хиляки демонстрировали высший класс альпинизма и скалолазания, - сейчас они, как слепые котята, барахтались в ней, цепляясь за обнажившиеся арматурные прутья.

Земля мелко дрожала. Жидкая масса, как вулканическая лава, расплылась вокруг памятника. Из нее с кошачьими воплями выползали перепачканные искатели сокровищ и, объятые ужасом, метались у подножия явно сошедшей с ума каменной тетки. В поднятой пыли, над головой статуи, в панике кружились совершенно красные вороны, неистово оповещая о конце света.

Вокруг статуи, как при пожаре, бегает совершенно обезумевший автор творения Квасильев-Власильев.

Квас-Влас: Погибло! Все погибло! Катастрофа! Вторая Помпея! Горе мне!

Но больше всех досталось Апельсинскому. Посвященный в злодейский план уничтожения статуи, он при первых ее конвульсиях даже пробовал кричать "Ура!", но, когда на него обрушились тонны отвратительной жижи, и, разумея, что ему, привязанному, нет никаких шансов покинуть опасную зону, стал взывать о помощи.

Несчастного залило так, что его совсем не стало видно. Только откуда-то из центра Земли доносилось трагическое:

Апельсинский: Караул! Помогите! Я больше не буду! Сильва! Мама!

Никто не может понять, что случилось. Самые уцелевшие протирали глаза, убеждаясь в страшном факте разрушения. Памятника как такового не было. Вместо него, ласкающего глаз целостного мемориала, торчала покореженная арматура. У подножия море коричневой жидкости с торчащими из нее человеческими мослами. Железо гудело, стряхивая с себя бренные останки. Принимавшие участие в штурме начинают приходить в себя. Слышатся реплики. Отец Сулейман, сняв с себя, выжимает красную тельняшку.

Отец Сулейман: Чудо Господне! Библейский шухер! Вавилон!

Голоса: Нечистая сила! Наоборот, научный эксперимент!

К всеобщей гадости добавляется еще один. Гиви Бронетранспортидзе, принявший участие в штурме, бросил котел с кипящей кашей и, естественно, она пригорела. Едкий дым от нее заполнил окружающее пространство. Королевский плов, главная приманка вечера, безвозвратно пропал. На одной ноге прыгал Львак. Ему тоже досталось. Теперь он философски успокаивал себя.

Львак: Переживем! Не такое терпели большевики!

Громко охают Охиренко-Тараканкин-Усь. Мокрые и красные, они сейчас похожи на тараканов, потерпевших кораблекрушение в море томатного сока.

Прижавшись, друг к другу стоят Сильва и мадам Ыкина. Никто не может понять, что случилось, но все помнят о волнующем их предмете. Каждый из пострадавших прежде чем проверить, в порядке ли кости, задирает голову и выясняет: на месте ли голова у статуи?

А она цела-целехонька. В небесах, омываемая солнечными лучами, в сиянии всех красок мира, продолжает величественно доминировать железобетонная голова. Среди хаоса и кирпичной пыли она несколько нереальна. Над ней кружатся ставшие красными перепуганные вороны. Государственный флаг смахивает со щек и носа оседаемую пыль. Губы источают все ту же чарующую и зовущую улыбку.

Со свистом, будто свершив оборот вокруг Земли, как космонавт, сваливается бравый мичман Бомбилов.

Бомбилов: А голова-то цела!!! Продолжим наше дело! На штурм!

Отец Сулейман: Божественный промысел! Ура, товарищи!

Квас-Влас: Цела! Цела! Еще бы! Великим творениям не страшны потрясения! Голова изваяна из цемента Египетских раскопок, которому не страшна никакая бомба! Она сохранится на века! На тысячелетия! Пирамида Хеопса развалится, а она уцелеет! А почему? А потому, что ее изваял великий мастер Квасильев-Власильев! Мы приделаем к ней новое туловище, мы ее сделаем еще краше... О, Боже! Что это?

Присутствующие уперлись взорами в голову. И было чему изумиться. Железобетонное изделие вроде бы зашевелилось. Глаз выпучились, губы надулись и даже послышался какой-то скрежет, неизвестный ни сейсмологам, ни артиллеристам. Более того, голова начала увеличиваться в размерах.

Голоса: Что это? Восьмое чудо света? Опять библейский шухер?

Дело прояснил недавно приземлившийся Бомбилов.

Бомбилов: Граждане! Братья! Я внесу ясность! Как военный человек, я открою вам военную тайну! Случилось непоправимое! Все вы знаете, что такое американский гуманитарный горох?

Голоса: Знаем! Знаем! Как же!

Бомбилов: Все мы получили по два килограмма этого сухого продукта. Все! Каждый знает, что это за фрукт! В пищу он непригоден. В соприкосновении с желудком цивилизованного человека происходит разрушительная реакция. Но в военном деле этот залежалый продукт - абсолютное оружие! Никаким атомом, например, не взорвешь "Ворошиловскую батарею". А стоит только замуровать свою порцию в бетонное основание любой крепости, полить водичкой, так через двое суток после закладки этот заряд разнесет в клочья все укрепления. Пентагон еще горько поплачет, когда узнает, чем он снабдил находчивого русского солдата. Так вот, граждане и гражданки, я должен вам сообщить печальную весть. Позавчера Сильва решила подкормить работяг. Она принесла целый пакет, два килограмма! гуманитарного гороха. Сварите, говорит, на ужин. Пользуйтесь моей добротой! Ну мы, конечно, решили отказаться от этого подарка. На помойку мне идти не хотелось и я, по рассеянности да по лени, бросил этот пакет в горловину работающей бетономешалки, в которой Квасильев-Власильев готовит свой Египетский раствор. Тот самый, который для изваяния головы.

Голоса: О, ужас! Что же будет с нами?

Бомбилов: Да. Два килограмма! И если в этой массе окажется критическая горошина, беды не миновать. Взрыв будет колоссальный! Голова должна взорваться! На всякий случай, прошу всех в укрытие! Полундра!

Голоса: Спасайся! Прячься! Сейчас рванет!

Не разбирая дороги, толпа кинулась бежать в разные стороны. Под покалеченной статуей остался один Апельсинский. Никто не освободил его от висельной петли. Ему оставалось только визжать от страха.

Апельсинский: Освободите меня! Я погибну под обломками этой Пизанской бабы. Спасите! Спасите!

Бетонная голова продолжает раздуваться. Глаза у нее совсем повылазили из орбит, нос утонул меж вздутых щек. Губы скривились в недоброй улыбке. Посыпалась крошка, голова запыхтела, покачалась по разным сторонам, как бы навеки прощаясь с миром, и взорвалась! Критическая горошина сказала свое веское слово.

Бетонные осколки, свистя и оставляя за собой пламенные ракетные хвосты, устремились в мировое пространство, навсегда покидая пределы Солнечной системы, до того был мощен взрыв!

Лишь только жалкие мелкие осколки, повисев в воздухе, как бы решая куда лететь дальше, посыпались на строительную площадку, к подножию разрушенного памятника. Кое-где сверкнули бриллиантовые пылинки - надо полагать, это все, что осталось от челюсти Дырявого.

Но не успели пылинки осесть на землю, как со всех сторон начали сбегаться осмелевшие охотники за сокровищами. Они молча попадали на землю и носами стали обследовать каждый миллиметр.

Это не понравилось хозяину двора Дырявому.

Кое-как оторвавшись от носилок, он стал палить из маузера в воздух и кричать жутким голосом.

Дырявый: Нажад! Не трогать! Кого грабите, карифаны! Это моя шелюшть! Жаштрелю! Покромшаю!

Но никто не слушал хозяина двора. Карифаны, братаны, новые русские, милиция, камуфляжи ползали по земле, толкая и огрызаясь. Всем хотелось урвать драгоценную пылинку. В считанные минуты были вылизаны все закоулки, все щели. Нашел ли кто свое бриллиантовое счастье? Обследованные осколки, весь мусор, вся жижа были переброшены через забор. Никогда двор не сиял такой чистотой.

Когда все было вылизано, чумазые, оборванные, усталые гости, не вспоминая зачем, собственно, явились сюда, стали стайками сматываться.

Двор опустел. Остались главные герои трагикомедии. У подножия бывшего памятника стояли с понурыми головами Сильва, Дырявый, его мама, Львак, Бомбилов, Охиренко-Тараканкин-Усь, Гиви Бронетранспортидзе, Квасильев-Власильев, священнослужитель отец Сулейман. С петлей на шее, почти на цыпочках, качаемый ветром рядом с ними Апельсинский. Никому не приходит в голову освободить беднягу. Неподалеку на носилках лежит весь израненный Архимед. Лишившийся навеки бриллиантовой челюсти рэкетир Дырявый стал похож на глубокого старче, сосущего репу.

Дырявый: Я обешчещен! Я ражорен! Я погряж в долгах! Была у меня надежда на бриллиантовую шелюшть, но она улетучилась! Шильва! Только ты у меня ошталашь! Ты не отвергнешь меня такого, убитого горем, лишенного вшего.

Сильва принимает величественную позу.

Сильва: Нужен ты мне теперь такой лишенный и убитый! С меня памятники лепят! Я с гениальными скульпторами якшаюсь! Во время сеансов позирования я узнала, что такое настоящая жизнь! Я теперь не совсем дурочка, чтоб водить компанию с беззубыми и плешивыми! Сдрыснь отсель, дырявый!

Дырявый: Но куда же ты пойдешь? В швою холодную проходную? Хочешь ш вышоко жадранным хвоштом прожить на одну жарплату? Ты не жабывай, что я - вышокополетный рэкетир! Меня шам Штудебеккер боитшя! Я доштану денег! Я обложу данью фабрику "Народный прежерватив" на миллион башлей! Этих денег, Шильва, хватит не только рашплатитьшя ш долгами, но и новый памятник поштроить! Вот как только найду таинштвенного хожяина, так шчитай миллион у наш в кармане!

Сильва: Сволочь! Сволочь ты народная! Хочешь обложить данью резиновую фабрику? Миллион отхряпать? А знаешь ли ты, хрен погорелый, что хозяин этой фабрики...

Гости (хором): Кто?

Сильва: Я! Я хозяин этой фабрики! Она моя!

Дырявый: Мама... Ты? Ты владелица...

Сильва: Да! Но всегда скрывала это. Замаскировалась под вахтершу. Во-первых, для того, чтобы быть ближе к ворующему пролетариату, выслеживать, а во-вторых, чтобы таких, как Дырявый, за нос водить!

Все присутствующие пооткрывали рты. А Апельсинский, изловчившись, выдал Дырявому хорошего пинка. Смелость вернулась к нему.

Апельсинский: Дурак ты, Дырявый! Я слышал, как ты выдал Сильве свой секрет обложить данью ее же фабрику! Ну разве можно такие вещи говорить женщине! А ведь тебя, идиота, еще мама твоя предупреждала!

Дырявый: Как? Когда?

Апельсинский: Это она повесила над твоим изголовьем хорошую рекомендацию: "Слишком доверчивым быть, Одиссей, опасайся с женою. / Ей открывать простодушно всего, что ты знаешь, не должно. / Вверь ей одно, про себя сохрани осторожно другое.

Дырявый: Кто это так мудро трекает? Морду бы набить этому кукователю!

Апельсинский: Поздно. Он давно на Крит тиканул. И ты убирайся на свой "Гран-кирпич".

Дырявый: Он уже не мой... Он к Архимеду перешел! И коттедж тоже. Мама наняла этого бешшовештного бандюгу, а платить мне приходитшя. Теперь у меня ничего нет. Ни жавода, ни дома, ни шелюшти, ни Шильвы... Шильва! Вожьми меня к шебе!

Сильва: Кончились наши взаимоотношения! Памятника нет, и любовь развалилась! Разве в дворники тебя взять, лапососателя!

Дым и чад от пригоревшего плова разъедает глаза. Без умолку каркают вороны, все устали, все в унынии. На Сильву с кулаками лезет мадам Ыкина.

Ыкина: Спрашивается вопрос! Мой сын потратил на тебя все башли! Твой паршивый памятник разорил его! Сокровища бриллиантового он лишился в твоей квартире! А ты, бикса поганая, его в дворники! Моргала выколю! Неслыханный обкол! А я еще, дура, хотела родить вам внука! Архимед! Архимед, поднимайся! Дело есть! Крупное!

Архимед: Деньги вперед, мадам!

Апельсинский: А я? Штатный дворник Меня на улицу? О. я самый несчастный человек на свете! Но одно меня утешает! Я отомстил своим обидчикам! Негодяя Дырявого я лишил сокровища, а толстую коварную женщину - памятника! Знайте, это я подсыпал слабительного порошка в кирпичный раствор! Все видели, что потом произошло!

Голоса: Повесить! Наградить! Как Герострату - памятник!

Гиви: Хватит митинговать! Пора за работу! Резиновая фабрика должна функционировать, как хлебозавод, как насосная станция!

Перед Сильвой становится на колени Дырявый. Он скулит.

Дырявый: Приюти меня, Шильва! Я на вше шоглашен!

Апельсинский: Алевтина! Не покидай меня!

Сильва величественно стоит у руин своего памятника.

Сильва: Молчи, Дырявый! Заглохни, Еремей! Я не желаю вам зла! Я не из тех стерв, которые ради пакости ближнему горазды довести себя до разбитого корыта. Разбитое корыто не мой идеал! Но знайте, вы сами загнали себя в эту позорную емкость. Отныне вы - богодулы! И я отдамся тому, кто положит к моим ногам миллион! Наличными! Есть такие в нашем государстве?

Сразу же откликается Архимед. Он лежит на носилках, но бодр.

Архимед: Есть такие! Очень даже есть! Я! Я положу к твоим ногам миллион, моя генералиссимусиха! Президентиха!

Сильва: Ты, мздоимец! Ха-ха! И думаешь, я тебе поверю? Ты положишь. Конечно, положишь! Как незаконченный дурак, ты разу смекнул, что этот миллион все равно к тебе вернется. Как законный муж, ты у меня его выцыганишь, едва мы вернемся из загса. Так?

Архимед: Совершенно верно. Как же иначе? У всех так...

Сильва: И выходит, ты жертвуешь миллион не ради любви, а отдаешь его на время, как бы вкладываешь в банк. Поэтому... Чтобы доказать свою настоящую искренность, ты этот миллион... отдашь народу! Выйди на площадь и расшвыряй купюры по ветру! Пусть нищета пользуется! Раскидаешь деньги - я твоя!

Архимед: Народу? Миллион? Ты в своем уме, тетка?

Сильва: В своем! Не напрасно несколько дней я пребывала в скульптурном состоянии. Мое железобетонное сознание наполнилось величием! Моя голова соприказалась со звездами. В моих видениях присутствовали Нерон и Екатерина Великая. Я, простая русская баба Алевтина Сисянская, теперь с богами на дружеской ноге! И вы хотите, чтоб я с вами, жалкими фраерами, якшалась? Сдрыснь все отсель с моей дороги!

Не обращая ни на кого внимания, гордая женщина покидает двор.

Какое-то время продолжается немая сцена. Первым приходит в себя Лев Львович Львак.

Львак: Да, зрелище не из приятных. Такое, как и сексуальное кино, нельзя показывать детям до 16 лет и мужикам после 60. Опасно.

Квасильев-Власильев: Произошла небольшая авария. Ну и что? Каркас-то цел. К нему недолго новую голову присобачить. Дешевле менять головы у памятников, чем каждый раз лепить полностью статуи здравствующих авторитетов. Будем гениальничать! Еще Мохаммед поучал: "Если вы сажаете пальму, а жизнь рушится, продолжайте сажать!". Жаль, не успел сфотографировать свой шедевр. Единственный мой шедевр не уцелел! И кто мне гонорар заплатит? Ван Гог при жизни продал всего одну свою картину, а я и одной не успел загнать.

Ыкина: Уроды вы все! Я скорее на картах нагадаю вам прибавку к жалованью, чем перспективу поумнеть!

Отец Сулейман: Нет народов без уродов, мадам! Но Сильва, скажу я вам... Я бы ее погладил... кадилом!.. по спине...

Ыкина: Ну ты, блин, совсем опопел!..

Охиренко-Тараканкин-Усь опять погрузились в решение насущных задач на государственном уровне. Они отключились от мира сего.

Охиренко: Да здравствует Социалистическая Эволюция! - вот лозунг сегодняшнего дня!

Тараканкин: Под ним встанут и коммунисты, и капиталисты, и...

Усь: Бронетанковые войска!

Отдельно стоят отвергнутые печальные соперники Дырявый и Апельсинский. Они совсем растеряны.

Апельсинский: Куда теперь податься? Пойду в Союз писателей. Напишу заявление - пусть принимают в поэты. Трагедии буду сочинять.

Дырявый: А я?! Вшё кончено. Я в шопе!

Апельсинский: Это в супермаркете, что ли?

Дырявый: Н-нет – в глубокой шопе!

К о н е ц

НАША ПУБЛИЦИСТИКА

Сергей КЛИМЕНКО

ГИГАНТЫ ПРИМОРЬЯ.

В мире широко известны следы гигантских человеческих ступней на Цейлоне и на юге Африки. Видны даже окаменевшие гребешки почвы, выдавленные между пальцами ( следы босых ног). Местное население поклоняется этим следам, как отпечаткам ног Адама или Евы.

Факты о развивавшейся некогда на нашей планете расе гигантов рассыпаны в литературе, в мифах и легендах многих народов на всех континентах Земли.

Неудивительно, что меня заинтересовал снимок следа гигантской ступни, сделанной в России в Приморском крае.

После лекции в одном из институтов Владивостока, где я рассказывал о погибших материках и о цивилизациях, ко мне подошел студент, достал фотографию и протянул мне со словами: «Как Вы думаете, что это?». На снимке этот юноша стоит, опершись на большой валун, а на камне -громадный след человеческой ступни. Уже позже я прикинул по пропорциям, что обладатель такой «ножки» должен быть ростом 8-9 метров!

Естественно, я попросил эту фотографию на пару дней, чтобы попробовать увидеть гиганта, оставившего этот след.

Дома я задался вопросом - как появился этот артефакт на камне? Неправильно поставленный вопрос чуть не ввел меня в заблуждение, но зато позволил увидеть кое-что новое. Почему вопрос неправильный? Надо было сформулировать его примерно так: «Как появился этот след, позже окаменевший?». Я же задался целью увидеть уже камень, вертикально поднявший отпечаток громадной стопы. Как видите: какой поставишь вопрос - такой ответ и получишь. Именно поэтому такой разнобой в информации у разных контактеров.

Итак моя картинка:

Возле камня стоит человек ростом метра три с половиной. Никак не девять! У него длинные до плеч светлые волосы, мускулистый торс, сильные руки. Вокруг пояса повязана шкура какого-то зверя, на ногах что-то похожее на кожаную обувь. В руках гигант держит каменный топор на длинной деревянной рукоятке и камень с острым сколом, по-видимому, это зубило. Во взгляде со спины - дикарь. Что же спереди? Короткая светлая курчавившаяся бородка и сливающиеся с порослью на щеках усы. На лбу то ли веревочки, то ли полоска кожи, не дающая волосам падать на глаза. Это уже что-то не дикарское. А глаза ... глаза мудреца. Я проморгался. Снова ищу глаза древнего земляка, не ошибся ли? Нет, все верно, это не дикарь. Видимо, это отшельник, ушедший от людей в леса и горы.

Оцениваю обстановку вокруг. Да, лес, сопки, и ни души. Гигант один. Что же он делает? Перед ним знакомый по фотографии валун, только немного больше с одного края. А на камне гигантский след. Отшельник приставляет каменное зубило-рубило к следу и несколько раз ударяет по нему тупым концом своего топора (или молотка). После пары ударов он отходит на несколько шагов, всматривается и снова что-то подбивает.

Значит, это его творение! А я думал, что здесь настоящий человеческий след....! Тем временем отшельник, видимо, удовлетворился своей работой и пошел по лощинке куда-то вверх. Недалеко в пещере внутри была каменная лежанка, покрытая ветками и шкурами, а посередине был сложен из камней очаг. По стенам на прутьях висят пучки трав. Вот и вся обстановка.

Где его сородичи? Зачем он сюда забрался? Что означает знак - след на камне. На этом мое видение закончилось.

Но осталась какая-то неудовлетворенность, будто я не все увидел.

На следующий день я показал фотографию одной девушке, с которой уже не раз сравнивал свои впечатления. На этот раз вопрос был интуитивно сформулирован правильно - как появился этот след, где причина его появления? И вот вторая «картинка»...

По лесу бежит гигантский человек. Это женщина. Тело ее покрыто короткой коричневатой шерстью. Длинные, ниже плеч волосы нечесаные, немыты и перепутаны. На лице страх. К груди она прижимает ребенка. Женщина абсолютно голая. Ее рост более 8 метров. От кого же она убегает? Какой хищник угрожает жизни ее и ребенка? Рядом с бегущей матерью сверкнул луч, с дерева, будто срезанная ножом, упала ветвь. Да это же лазерное оружие! Кто это устроил охоту пусть на дикого, но человека?!

А вот и охотник. Рост примерно 1 метр 60 сантиметров, в серебристом комбинезоне, большая голова, громадные черные глаза, голова покрыта не волосами, а какими-то щетинками, маленький нос, маленький рот, трехпалые руки, на ногах высокие ботинки солдатского типа. Происходит видимо от насекомых. В руках оружие с небольшим стволом, похож на описанный в фантастических романах бластер. Вот кто устроил сафари на дикую женщину Земли с ребенком. Неужели убьет? Мать бежит, обегая деревья, и это мешает инопланетянину попасть в нее. Длинные лучи время от времени мелькают рядом с ней. Если гигантский человек убегает от маленького существа, значит уже не в первый раз происходят подобные встречи, и женщина понимает, что ее спасение в бегстве. Впереди крутой склон. Дикарка подбегает краю, на секунду замирает, но луч бластера подстегивает ее, и женщина прыгает вниз. Приземление произошло удачно, на две ноги, ребенок не пострадал. Женщина рванулась в лощинку и скрылась за сопкой. Спаслась!

Вот и два следа от босых ног гигантской женщины. Они отпечатались в почве благодаря спасительному прыжку и громадной массе тела человека. Затем отпечатки покрылись листьями, хвоей, и со временем окаменели. По прошествии долгих веков или тысячелетий произошли геологические сдвиги. Часть сопки с окаменевшим следом вздыбилась и стала вертикально, а второй след разрушился. Ветер и дождь со временем стали стирать отпечаток гигантской ноги, и, скорее всего, именно поэтому отшельник решил подправить его. Возможно, он почитал его как след предка. Навряд ли он притронулся бы к нему зубилом, если бы он думал, что это след Бога.

Так что на Дальнем Востоке России были люди-гиганты ростом и 8-9 метров и 3-4 метра.

Камень этот со следом гиганта находится в районе села Чистоводное Приморского края. Я слышал, что в музее одного из сел Приморья хранится камень с отпечатком другой гигантской человеческой ноги, но меньше той, что на валуне. Давайте будем внимательны ко всему, что нас окружает! Вокруг столько всего интересного! А сколько можно узнать через те артефакты, что надолго спрятаны в запасниках музеев! Директора музеев, Вы уверены в своем праве прятать «непонятные» находки от людей? Может, кто-то лучше разберется в них?

Юрий БЕЛАШ

* * *

Очистка от противника траншей –

гранатами, штыками, финками, –

и топчем, топчем трупы егерей

армейскими тяжелыми ботинками.

Ответят за войну и за разбой!

Мы их живыми, гадов, не отпустим.

Мы их потом, когда окончим бой,

как бревна, выбросим за бруствер.

* * *

Война мне не снится.

Отчего – не ведаю.

Другое снится, а война нет.

Война мне не снится.

И слава Богу! –

хватит, что я пишу о войне.

Война мне не снится.

Трижды пережить ее,

видать, мне не под силу.

== == ==

Валерий МАЛИНОВСКИЙ

У истока Уссури

Еще до рассвета, около пяти, мы тронулись в путь. Предутренний туман лег на соевые поля, на дорогу. Снопы света выхватывают из пелены идущих на пастбище коров. Наше и без того нескорое движение замедляется.

С вечера я присел к видавшей виды топографической карте. Геннадий Бабков, здешний, чугуевский, таежник, пригласивший нас погостить, подсев, сказал:

- Рванем на Снежную! Глянете на исток Уссури. Оттуда, сколь глаз достанет, полюбуетесь на горы. Вот он, исток, Янмутьхоуза, - и отыскал на зеленой схеме тонюсенькую синюю змейку. - Тут, правда, названия старые. Видишь, Янмутьхоуза впадает в Улахе, - провел пальцем по хитросплетениям линий, - а уже она и Даубихе, сливаясь вот здесь, у села Бельцово, образуют Уссури. Так было. Теперь же от ручейка на горе Снежной - вот она, 1682 метра - до самого Амура – всё Уссури.

Я покопался в книгах хозяина - не терпелось узнать смысл первоначальных названий, измененных в 1972-ом после пограничного конфликта с Китаем на Даманском. Оказалось: Янмутьхоуза - «тополевая долина»; Улахе - «река, где растет много осоки, пригодной для подстилки в охотничью обувь»; Даубихе (ныне Арсеньевка) - «река, где произошло много сражений». Сама Уссури получила название по имени древнего нанайского рода, некогда обитавшего на ее берегах.

На истоках рек я не был. Но читал: Волга начинается с маленького ручейка. Вода немного коричневатая. Не течет, а сочится из мхов, от подножия невысоких березок, ив, ольхи и болотной травы. Любопытно, а как рождаются мои реки: вулканонравная Камчатка, где я появился на свет, и степенный Амур, где рос. Исток Амура - Аргунь, тоже уроженка гор, Большого Хингана.

Мне снилось: полил дождь, и мы застряли в пути... Я проснулся, вышел на крыльцо. В зябком августовском сумраке звякнула цепь у конуры – хозяйская Чара навострила уши. Крупные яркие звезды налипли на бархат черного неба. Тающая левощекая луна матово серебрила шиферные крыши домов. У порога, поблескивая кожицей, тянулись вверх острые стебли гладиолусов. Застывшие в спящем воздухе листья березы, прижавшись, как воробьи, друг к другу, покоились в проводах. Мягкий, неназойливый, нарядный свет, тронувший электрические струны, взял за душу. Нет, такая ночь не может дать ненастный день...

Замелькал у обочин забывший хозяйскую руку штакетник.

- Архиповка, - вздохнул Гена, - тут я родился.

Обозначился на повороте деревенский погост с покосившимся крестом.

Стало светать. Белесое утро заклубилось над долом. Приоткрылись горы. Мы проехали село Ясное, взяли небольшой перевал и покатили по проселку.

Лесная дорога становится уже. Росистые ветки ив захлестали по зеркалам, забрызгивая лобовое стекло, зацарапали по будке УАЗа. Кое-где в прогалах придорожного ивняка заметны пирамидальные хвойные деревья. Такая форма кроны у корейской ели, редкостной жительницы в наших лесах. Вот показалась лиственница. А вон - два могучих, метровой толщины тополя, похожих на колонны. Выше тополя Максимовича (метров под тридцать) лиственных деревьев на юге Дальнего Востока нет. Нанайцы, на Улахе называвшие себя гольдами, долбили из «колонн» оморочки.

- Сейчас начнется двенадцатикилометровый подъем, - невеселым тоном произносит Гена, матерый таежник. - Будем ехать еще столько же - часа два с половиной.

Останавливаемся перед большущей лужей, включаем передок и натужно одолеваем первый барьер. Пошла гороватая брошенная дорога с колдобинами, выскочками-булыжниками, ободранными корнями деревьев. Машину швыряет из стороны в сторону. Руль бьет водителя по рукам. Играют его желваки.

- Лет двадцать назад тут были нижние склады, заготавливали ель и пихту, - перекрикивает мотор Геннадий, кивая на заросшие полынью пустоши, открывшиеся справа. - Стояли срубы, жили солдаты. А выше, в горах, копались геологи. Дальше - их дорога. Теперь те дела свернуты. Творятся другие, похлеще. Валят лес - шум стоит. Все подряд идет под пилу! Еще и шишкари прут в тайгу - на тракторах, «Уралах», «66-х». Бедному зверью деваться некуда. Тигры жмутся к селам - народ-то весь в лесу!

Показалась еще плешина - старая деляна. От нее в трех шагах - руслице. Вырубили деревья подчистую. Осталась гора сучьев и щепы. Сквозь хлам и лопухам не пробиться. А хвойному лесу для полного восстановления нужно лет двести пятьдесят-триста. Кто ж ему, стройноствольному, позволит зреть столько? На Гениной памяти уже две «чистки»! А без прибрежной тайги и речка высохнет. Нерестилища, что ни год, убывают. Плесы мельчают. Таймень-тяжеловес и играть бросил: где? Прыг, прыг - и в дно. А охотников до леса – от самой Москвы очередь.

Проехав в гору километра два, тормозим перед небольшой водомоиной.

- Уссури! - утирая предплечьем лоб, восклицает Гена. - В горах воды может и не быть - сушь. Давай канистру.

Тихий ручеек вытекает из мрачного замшелого ельника. С лап свисают длиннющие космы лишайников. Из хором леса тянет сыростью и тиной. Не пробивается под хвойный бородатый полог свет. Вода струится между угрюмыми валунами, обросшими, будто ворсом, темно-зеленой нитчаткой. Еще миг - и предстанет глазам из темного царства Берендей!

Придавленная к близкому дну канистра не наполняется, и мы доливаем воду кружкой. Напиваемся чистой, как младенческая слеза, холодной воды и едем дальше. Пошло невысокое криволесье. Вперемешку - ильм, липа, клены, дуб, кустарниковый подлесок.

Затяжные подъемы сменяются короткими ровными участками, недлинными спусками. То и дело дорога-скопанец, пробитая бульдозером по склону горы, идет локтями, хромает на одну колею, размытую тайфунными стоками, и машина не на шутку накреняется. Я поглядываю вниз, на крутизну, становится жутковато. Переваливаем первую покатую горку. Их на пути три. Теряются из виду долинные породы деревьев. По сторонам ездовой просеки стеной стоят низкорослые пихты. Движемся по водоразделу - справа исток реки Маргаритовки, бегущей в бухту Моряк-Рыболов. Два потока рождаются рядом, через хребтик, из горы Снежной: уссурийский стремится на север, маргаритовский - на юг. И отдают свои воды морям, Охотскому и Японскому, за тысячу километров друг от друга.

На третьей макушке, вихрастой от стелющегося кедрового стланика, задерживаемся. Здесь делают привал многие: исхожена земля, видны следы костров и трапез. Высота, пожалуй, уже тысячу с лишним метров над уровнем моря. Среди малорослого желтого березняка уже заметны кусты рябинолистника и багульника, теснятся от горшка два вершка елочки и ольхочки, угнетенные высокогорным климатом. Под ними - маслянистым зеленым, с красноватыми вкраплениями ягод, чешуйчатым ковром - брусничник. Он и зимует, не теряя цвета.

Подступаемся к северо-западному ветробойному склону - почти сомкнутыми куртинами приземистые хвойные заросли. Их разделяют шурфы: тут вели изыскания геологи. На каменистых почвах - островки бадана. Не слышно птиц. От этих высот начинается так называемый субальпийский горный пояс - с еще более скудной, но разнообразной высокогорной флорой.

Выходим на редину, «смотровую площадку», - перед взором распахнулась долина. Недалеко от нас сходятся два склона - у самых гольцов горы Снежной. Там зарождается Уссури.

Напротив, через глубокий распадок, пышно зеленеет юго-восточный склон водораздела-близнеца. За ним, километрах в двадцати, высится гора Облачная, вторая после Аника в Приморье. Мы увидим сегодня и ее.

Меня охватывает несказанная радость. Беззаботная, пьянящая – горная. Так высоко я еще не забирался. Работая в Приморрыбводе и возвращаясь с патрулирования северных участков экономической зоны СССР, много раз в 80-х пролетал над этими местами на самолетах и вертолетах. В салоне-скафандре радость не та - вроде и весело на душе, а нет таежных ароматов, насыщающих тело легкостью. Найдя на карте приглянувшиеся уголки, отмечал точками места, где узревал таежные зимовья: мало ли что - пути Господни неисповедимы. И вот мечта, одна из многих, спустя годы, сбылась.

В горах душа окрыляется, высота и свобода дают ощущение счастья.

Скатившись в ложбинку и заурчав, машина покарабкалась на некрутой подъем. Повстречались люди. Ягодники.

- На этой дороге держатся негласного правила, - продолжает таежный «мастер-класс» Гена, - до обеда едут только вверх, во второй половине дня - вниз. Иначе хрен разъедешься. Дальше ехать опасно: дорога дрянь.

Выбираем небольшую полянку и глушим двигатель.

До вершины Снежной километра два. Она выше нас метров на триста-четыреста. Ее каменистая оконечность видна как на ладони.

С рюкзаком за спиной (там ведро и совок для сбора брусники) шагаю по крутому склону отрога, по торной дороге, к истоку Уссури. Один. По сторонам - заросли горной кустарниковой березы, приземистой ольхи и стланика. Толстые, сантиметров до сорока снизу, стволы берез дают отростки от самой земли. Привычные глазу жердинки выглядят узловатыми, бонсаеобразными культяпками. Часты можжевельник и рябина. Обилие трав и цветов. Слева, в глубоком распадке, вымощенном долинными, настоящими стволами берез, поваленных ливневыми потоками, шумит невидимая вода. Так гудят водопады.

Иду в гору легко, не чувствуя своего дыхания.

У насыпи, преграждающей путь машинам, следы бивака: палаточные колья, соломенная настилка, остатки дров, огнище, консервные банки. Я перешел груду камней и по тропинке направился к истоку. Место родника уже ясно различалось.

Из небольшой расщелины, по воткнутому кем-то прутику нарождается тонкая, прозрачная струйка воды. Неокрепшая, она срывается с полуметровой высоты, искрясь на солнце и журча. Падает на камень и, радужно переливаясь, разлетается брызгами в стороны. В неглубокой выемке, как в блюдце, разобщенные капли вновь сливаются, образуя тихое, малехонькое, в полмизинца глубиной, озерко. Свежая водица, доливаясь, вытесняет постоявшую, и та, обретая перед дальней дорогой силу, пускается под каменья распадка. Пробивая дорогу, водопадным гулом из его глубины заявляет о рождении реки.

Увидев обрез пластиковой бутылки, поднес его под падающую воду. Засек время. Весь полуминутный, миллилитров двести, студеный сбор Уссури за один присест до последней капли не одолел: вода ломила зубы. Над прутком торчит из расщелины трехдюймовая труба. На ней укреплена металлическая рамка из арматуры, с наваренными на нее в два ряда одиннадцатью железными буквами: «ИСТОК УССУРИ». В трех шагах от нее на небольшой забетонированной площадке установлен в полтора человеческих роста православный крест, сработанный из водопроводных труб. К верхней его части, с тыльной стороны, приварен изоляторный крюк, направленный роликштоком вниз. С крюка спускаются три звена некрупной цепи с висящим на ней небольшим, размером с двухлитровый колпак, колоколом. На его языке - еще десять звеньев. В площадку вмонтирована белая мраморная плитка с надписью: «Р. УССУРИ. СИМВОЛ ПРИМОРЬЯ». Говорят, «окрестили» исток в конце весны уссурийские казаки. Хвала и честь им! - от малого большое зарождается.

Часы показывают двенадцать. Я зазвонил. Бом, бом, бом - разнеслось двенадцать раз над долиной. Звук, дважды отражаясь от гор, возвращается. Кажется - в горах звонница.

Откуда берется на такой высоте вода? Сколько лет источается неиссякаемый родник? Как долго ему жить?

Волге - двадцать миллионов лет. Горная страна Сихотэ-Алинь (по местным признакам - «хребет длинных западных рек»), а я стою на одной из его вершин, возникла к концу мезозойской эры, около шестидесяти пяти миллионов лет назад. В новейшей эре, кайнозое, на тектонических разломах, где начинается и Уссури, грохотали вулканы. Но уже в неогене, периоде кайнозоя, двадцать пять миллионов лет назад, в Приморье поднимались пышные леса. Не поила ли их уже тогда Уссури? Под щебеночной верхушкой горы Снежной живут ледники. Они и дают воду истоку первой реки Приморского края.

Хрустальная струйка древнего родничка ежесекундно обретает здесь жизнь. Стекает по образованному склонами двух водоразделов распадку в ожидающий и берегущий ее прирусловый царственный лес. Отдавая древостою Берендея часть своего тела и голоса, живая вода бежит к нижним складам. Подхватывая за ними Холодный и Забытый ключи, Уссури спешит дальше, собирая мелкие ручейки и бурливые притоки, наполняясь, несет свои воды в долину. Без реки она жить не станет.

В таких местах, распахнутых во всю величественную силу, хочется закричать:

- А-а-а-а-а-а! - дарю свою радость вершинам.

«А-а-а-а-а-а», - отзываются хребты.

До гольцовой верхушки Снежной метров триста по крутому наклону. Напрямик взбираться не рискую: обрывистые осыпи. Слева, по седловине, далековато. Лезу на небольшой отрог, идущий к макушке справа. Камни уходят из-под ног, на их место тут же сползают верхние. Успеваю переметываться по ползуну зигзагами. Цепляюсь за пучки растительности, поднимаюсь выше и выше. Заколотилось сердце. Пережидаю. Воздух не колышется. Пекло. Прислоняюсь к откосу. Легче. Держусь за куст багульника. Замечаю ягоды брусники. Пробую. Недозрели. Влажность небольшая. Лоб почти сухой. Вот уже и дышится не тяжело. Слава Богу, нет гнуса. Высота - тысячу шестьсот метров.

Добираюсь до гребня отрога и ступаю по валунам, как по ступеням, к вершине. «Передохну еще раз и взбегу на нее!» - откуда-то взялась шальная мысль. Ложусь на плоский камень. Закрываю глаза. Звенит безмятежная тишина. Свалилась с головы кепка. Солнце ласкает лицо. Не хочется шевелить ни рукой, ни ногой. Трещат кузнечики. Сухо и знойно. Источает живительный запах раскаленная хвоя стланика. Пахнут травы. Фён - теплый сухой горный ветер - спит. Из далекого детства, у брошенной деревни Нижняя Гавань на Амуре, выплывает сенокос. У цветистой релки, после утренней косьбы, отдыхаем с отцом на теплом белом песке. Жужжит на клевере шмель. Вертится стрекоза у алых роз шиповника. Нахлынуло: «Хорошо лежать в траве зеленой...» - есенинское. Размыкаю веки - кругом небесная лазурь и высота. До самого окоема. И только за головой, знаю, земля чуть выше меня. Пока.

Надвигается похожее на пуделя, положившего на лапы голову, крохотное облачко. Вот-вот наедет на меня. Все ближе и ближе пуделек-альбинос. Привстал, задрал лапу. Что ты задумал?! Раскрой же глаза, песик! - на сегодня прогноз без дождя. Собачка зачем-то переворачивается на спину. Ах да, устала лететь. Валится на бок и протягивает мне переднюю лапу. Поднимаю руку. Еще чуть-чуть, и мы подружимся. Куда же ты, Джим?! Встречный воздушный поток оторвал пуделю хвост, ухо, а самого потащил в сторону горы Облачной. Вон она.

Оборачиваюсь на истошное карканье. Над Снежной появились три вороны. Гоняясь друг за другом, сильно кричат, круто поочередно взмывают и, едва не сталкиваясь на виражах, разлетаются в стороны, ныряют, идут лоб в лоб, снова взмывают и разлетаются - беснуются. Минут пятнадцать водили веселую компанию. Нарезвившись, исчезли так же внезапно, как и появились. Охота было забираться на такую высь! Что тянет их в поднебесье?

Плывет в синеве сокол. На потоке скользит надо мной и, не шевельнув крыльями, исчезает за вершиной. Других птиц на верхотуре я не увидел.

На юго-восточном склоне гребня, пониже меня, кроме темно-зеленых пятен стланика разбросаны по затишкам низкорослые ольха, береза, ель, кустарники - багульник и можжевельник. Много цветов: саранки, фиалки, колокольчики, ромашки... Рядом со мной даже небольших деревцев нет. На камнях вокруг - разные виды лишайников да белый мох сфагнум. А вот и уникальное растение, эндемик - стелющийся хвойный кустарник микробиота, за пределами Приморья не встречающийся. Это горно-тундровые растения. Эндемичные виды появляются как мутанты эволюции - на обособленных пространствах. Почему же на горах такое разнообразие растительности? Объяснение простое: на разных высотах различные климатические пояса - со своими наборами растений. На горах Кавказа, к примеру, произрастает более шести тысяч видов, тогда как на равнине средней полосы европейской России - лишь около двух тысяч трехсот. Число только высших растений (лишайники не в счет) в Приморском крае достигает четырех тысяч.

Метров сто осталось до вершины, а я решил вернуться к машине - за фотоаппаратом. Намеревался-то напиться из истока да порвать бруснику. А тут - пером не описать...

Спускаюсь по юго-восточному склону и натыкаюсь на рясную ягоду. Минут за сорок набираю ведро. Дважды набредаю на медвежий помет. И медом ведает медведь, и ягодник прибрал к рукам. Не хватало встретиться с косолапым! Начинает крепко мучить жажда. Как я так - не взял воды! Продираюсь сквозь гущину стланика. Он едва пролазен. Падаю. И сразу одолевает усталость. Через полкилометра еле тащу ноги. Солнце палит нестерпимо. На высоте оно чересчур жаркое. Наконец, выбираюсь на дорогу. Дальше идти нет сил. Скидываю рюкзак, валюсь на колею, в тенек ольхи, и веки слипаются. Через минуту-другую, как мне показалось, встаю. Гляжу на часы - минул час. Я проспал его мертвецким сном. Теперь другое дело. Но понял: штурма Снежной сегодня не будет...

Петр Федоренко, начальник Чугуевского филиала Примавтодора, собирался побывать у истока. Я попросил его сделать фотографии. Видимо, жара, стоявшая все дни, пробралась и в холодильники горы Снежной - воды в истоке, как видно на снимках, прибавилось: она потекла из трубы.

Разбирать предвестия - с печи не слезать. Омолвлюсь мельком: возвращаясь в Чугуевку, мы завернули к Уссури, текущей уже по долине, - надергать на уху рыбешки да искупнуться. Над руслом, вверх по реке, неспешно пролетала нечастая в этих краях чайка.

- Начнет подниматься вода, - поделился приметой Гена.

...Разглядываю фотографии. Вспоминаю. Крикнуть бы «А-а-а-а-а!» на самой макушке.

Интересно: отзовутся ли горы?

НАША РЕКЛАМА

«Светоград» – газета мечтателей и реалистов

В киосках она не продается. Редко, но ее можно встретить – в библиотеке Горького, в музее Арсеньева, на некоторых выставках. Раньше она называлась «Страна Культура», и благословлял ее в свое время легендарный академик Дмитрий Лихачев, приславший в адрес газеты письмо с напутственным словом. Ныне у газеты другое имя, но печатается она все так же на прекрасной белоснежной бумаге, оформляется репродукциями великих художников, детскими рисунками, хорошими фотографиями. Главное, конечно, не внешний вид. «Светограду» удается доступным языком говорить о сложных вещах. Конечно, за чашкой чая, поглядывая одним глазом в телевизор, ее не почитаешь. Нужно настроиться и сосредоточиться. И тогда вам откроется много поразительных вещей.

Вы узнаете, что помимо обычной школьной педагогики, когда на детей кричат и отбивают охоту учиться, есть гуманная педагогика. Есть даже институты, которые эту науку разрабатывают, внедряют в жизнь... Вы узнаете, что есть наука синергетика. И наука эта утверждает, что время соперничества и розни прошло. Настало время взаимных объединяющих действий. Вы прочитаете исповедь человека, прошедшего крещение, познакомитесь с деятелями искусства, науки и культуры.

У газеты есть общественная редколлегия, в которую входят ректор ДВГТУ Г.Турмов, проф. СпбГУ Р.Баранцев, вице-президент клуба «Антропос» М.Зимина, поэт Г.Якунина и другие. У газеты есть подписной индекс – 33163. Подписывайтесь, читайте. И вы не заметите как, но постепенно ваш взгляд на мир станет более осмысленным, доброжелательным, оптимистичным.

Наталья Дека

Напоминаем, что реклама в «И-Ч» дорогая – 10,0 у.е./кв.см

Наш вернисаж

Александр ЛОБЫЧЕВ

ОТ ЗВЕРЯ К БОГУ

Личная оппозиция Всеволода Мечковского

Поразительно, насколько неисповедимы пути искусства. Не сосчитать, сколько раз самонадеянные попытки вычислить траекторию развития изобразительного искусства или, допустим, литературы оборачивались неизбежным провалом. Слово, сказанное в русской культуре художниками-передвижниками, казалось бы, навсегда осталось жить в своем времени. Да что там «жить», передвижников буквально хоронили, вымарывали из художественного наследия России. Сколько эстетского вздора, язвительных, презрительных, просто хулиганских речей и высказываний было произнесено, процежено сквозь зубы, выкрикнуто в адрес того же И. Крамского, В. Перова, И. Репина, Г. Мясоедова и прочих мастеров из этой славной плеяды за последнее столетие.

Понятно, что этим отличался не официальный советский режим, который в силу, как говорил О. И. Бендер, исторического материализма всячески пропагандировал их искусство, поскольку передвижники, как известно, «обличали язвы самодержавия». Но зато как из кожи вон лезли декаденты, модернисты и авангардисты всех мастей, обвиняя их в приземленности, в приверженности к пошлому быту, в литературности и, наконец, в социальной направленности творчества. А уж с этими господами по своей агрессивности, нетерпимости и хамству едва ли кто сравнится.

В общем, передвижники были обречены – оставаться бы им с их идеями и эстетикой замурованными в академических трудах искусствоведов. И вот самым непредсказуемым и парадоксальным образом на исходе советской власти появляется художник, который по своим художественным и нравственным целям стал истинным наследником русских передвижников. И это Всеволод Мечковский.

Нет, я абсолютно далек от намерений поразить кого-либо экстравагантностью подобного суждения. Речь идет о попытке понять действительную роль, которую художник вот уже на протяжении тридцати лет играет в современном русском искусстве. Давайте для начала глянем, что же пишет, к примеру, Советский энциклопедический словарь о передвижниках: «Порвав с идеалистической эстетикой академизма, передвижники руководствовались методом критического реализма, обратились к правдивому изображению жизни и истории народа; обличали порядки самодержавной России, пережитки крепостничества, пороки капитализма. Картины передвижников отличались психологизмом, мастерством социального обобщения». Поразмыслив над этой, в общем-то, довольно казенной характеристикой спокойно, не трудно понять, что сегодня, сквозь отрезвляющую призму времени, она выглядит и точной, и убедительной.

И если достаточно хорошо знать творчество Мечковского, если взглянуть на его картины и графику без предвзятости или же слепого восхищения, то становится ясно, что эти определения по своей, не побоюсь сказать, идеологической сути вполне приложимы к тому, что делал и делает художник из Владивостока. Правда, есть один момент: тут важно, чтобы все внимание не отнимал эротизм его работ, не уводили в сторону фантастика и образный гротеск. В конце концов, это всего лишь формальные приемы, инструмент. Хотя для многих именно эти на первый взгляд вызывающие и эпатажные стороны его картин и являются наиболее притягательными. Тем более для постсоветского зрителя, взращенного на пуританской культуре социалистического реализма. И таким образом художника нередко воспринимают как одного из современных авангардистов, что мне представляется чрезвычайно поверхностным пониманием его творчества. Строго говоря, подлинный авангард - это «Черный квадрат» Малевича, за которым уже ничего, тьма, небытие. Конец Света. Мечковский же всеми нервами связан с жизнью – сегодняшней, пульсирующей страстями, которые и заставляют его брать в руки кисть или карандаш. Менее всего его можно назвать хладнокровным и отстраненным созерцателем. Конечно же, Всеволод многолик: символист, мифотворец, сатирик, но все эти грани творчества только обогащают его как передвижника, который в полной мере осознал и впитал многие художественные открытия прошедшего столетия.

Действительно, разве Всеволод еще в 70-х не порвал с лакировочным академизмом советского искусства, чтобы в прямом смысле критически взглянуть на жизнь, которая окружала подобно затянувшемуся дурному сну. Он сам по этому поводу так скажет: «Меня всегда поражало на выставках несоответствие изображенного действительности». И что иное как не порядки самодержавной компартии и пороки социализма он метафорически представляет в жутковатой работе 1993 года «Народ и партия едины», где темный монстр в, как бы это сказать, заспинной, что ли, позе имеет прекрасную девушку. И как это ни странно звучит, именно она и олицетворяет для художника народ. По сути этот же символ – утонувшая в беспросветной ночи и мертвом океане девушка - появляется в работе «Оккупация». Мне видится, что для Мечковского сама атмосфера бытия, которую он воссоздает в картинах, и есть образ оккупации страны и народа. И это оккупация прежде всего красоты и духа. Ну а то, что одна оккупация сменяет другую, в зависимости от режима, – это уже вопросы не к художнику.

Но было бы предельной наивностью полагать, что он настолько прекраснодушен в отношении родного до боли народа, что закрывает глаза на его откровенное мурло, которое вылазит, например, в картинах «Три философа», «Оттепель в Глупове», «Азабвалп» или в недавней серии работ «Типажи», где один только затылок некоего братка в майке, с наколкой «Вася» на плече и ружьем за спиной, говорит о времени больше, чем самые пространные философские рассуждения на эту тему.

Хотя работы Мечковского, опять же в русле передвижничества, и впрямь откровенно философичны в том смысле, что они предполагают именно осмысление их и толкование. Говоря иными словами, их можно в своем роде читать, поскольку сюжет, который присутствует если не в большинстве, то во многих его работах, литературен по своей сути – перед нами некое событие, которое происходит на картине. Надо сказать, что сюжетности современные художники, мягко говоря, сторонятся. Большинство просто из профессиональной трусости, потому что подобное произведение требует мысли, точнее, идеи, необходимых персонажей и, естественно, чисто художественного мастерства, то есть выразительной композиции, некой пластической интриги et cetera. Ну а другие - из демонстративного эстетства, мол, не опускаться же до «литературщины», до воспроизведения действительности в формах, приближенных к реальным. Выглядит эта поза не очень убедительно, просто потому, что это всего лишь поза.

Мечковский не эстет изначально, не позер, он всегда стремится к сюжету, насыщенному литературным смыслом, поскольку ему, как и одному из персонажей Достоевского, важно «мысль разрешить». И все его мастерство, весь эстетический вкус направлены именно к этой цели. Так, например, картина «Взгляд», где между ног толпы лежит собака с печально-мудрыми глазами, устремленными на зрителя, прочитывается как целая история, по-чеховски простая, человечная и бесконечно грустная. А картина Всеволода «Кто мы, куда идем, откуда?» с толпами Бог весть куда устремившихся под знаменами и лозунгами людей - разве не рождает в памяти репинский «Крестный ход в Курской губернии»... И это же бессмысленное шествие мы видим в «Титанике-1»... Ну, конечно же, все эти параллели можно назвать искусственными, просто натяжкой. Понятно, это всего лишь детали, но за ними стоит глубинное, а вовсе не внешнее продолжение традиции.

Тут вот какой момент любопытен: Мечковскому в самом извращенном сне не могло бы привидеться, что он продолжатель традиций передвижников. Да, собственно, та воля, которая направляет художника, и не имеет обыкновения что-либо ему растолковывать, достаточно, что она есть. Время само выбирает своих летописцев. И в эпоху соцреализма просто не могла не возникнуть оппозиция официозу, как в свое время после так называемого «бунта 14-ти» группа художников вышла из Академии и организовала Товарищество передвижных художественных выставок. Всеволод слишком индивидуален, чтобы объединяться с кем-то, да и вообще бежит всякой групповщины, но и один он составил в своем роде Товарищество, точнее, вместе со своими персонажами. Причем оппозиция Мечковского – это не оппозиция советского подпольного авангарда, который протестовал на уровне формальных исканий, панически избегая действительности, не говоря уже о собственно политике. Всеволоду этого было мало – он препарировал, преобразовывал в своих работах жизнь, от которой не хотел никуда убегать или прятаться.

И один из самых мощных приемов, способов, при помощи которых художник мог достойно и жестко ответить на вызов своего времени – это, конечно же, сатира. Хотя и это слово не совсем точно определяет его стилистику. Можно сказать – фантасмагорическая сатира, или сюрреалистическая сатира... Впрочем, суть не в терминах. Гневная сатира Мечковского тотальна, он вовсе не местечковый революционер, призывающий к бунту против власти в районном масштабе, или диссидент, держащий фигу в кармане. Его гнев, печаль и сострадание направлены на саму человеческую личность, которая настолько удалена от образа и подобия Божьего, что заслуживает быть проявленной в искусстве со всей художественной беспощадностью. Вот почему ту же серию «Типажи» невозможно обозначить просто как карикатуры – психологическая и социальная сущность этих образов приобретает философское звучание. И даже мифологическое, настолько порой явственно в этих человеческих типажах проступают звериные черты. Мифологичность вообще – сквозной мотив у Мечковского, и в этом смысле он плотно вписан в контекст искусства 20 века.

А вот идея борьбы Зверя и Бога в душе человеческой, пожалуй, одна из самых основных, самых драматичных в художественных размышлениях Всеволода. Может быть, это и есть тот тайный кристалл, от которого расходятся лучи творческой энергии, чтобы вызвать к жизни конкретные образы и картины. И не от того ли столь текучи в своих внешних проявлениях его персонажи, приобретающие то прекрасное, то животное обличье. Порой представляется, что и сам художник заворожен этими фантастическими метаморфозами и не хочет сделать единственный выбор.

Некоторые его работы, где он использует библейские темы и образы, вообще можно было бы воспринять как еретические или даже богоборческие, ну хотя бы «Ева и змей» или «Благовест», где некий ангел, склонившийся над моющей полы женщиной, задирает ей сзади сорочку. В этом же ряду и картина «В пустыне», повторяющая сюжет знаменитого полотна И. Крамского «Христос в пустыне». У Мечковского сидящий Христос, с явными чертами автора, надо полагать, раздумывает над тем, стоит ли ему соблазняться прелестями Евы, стоящей под деревом добра и зла, или все-таки воздержаться.

Художника действительно можно было бы определить в еретики, если бы за столь свободным толкованием Священного писания не стояли личные поиски истины, поскольку принимать ее в упакованном виде художник абсолютно не намерен. К слову, и уже упомянутая картина И. Крамского, и работа передвижника Н. Ге «Что есть истина?» в свое время вызвали немало упреков в неканоничности. И все-таки духовный путь, как он видится Мечковскому, может быть только один – от Зверя к Богу. Так называется одна из его работ. И столь же неканонический его «Авраам» поднимает на ладонях ребенка к горнему свету.

Оставаясь во все десятилетия своей работы остросовременным художником, Мечковский удивительным образом не стареет со сменой вех, хотя это, казалось бы, неизбежно должно произойти. Мы сами наблюдали, как многие художники в разных сферах искусства, слишком тесно связанные со злобой дня, с конъюнктурой времени, действительно отмирали вместе с ним же. Если взглянуть на работы Всеволода в ретроспективе, то невозможно не заметить, что в сюжетах, идеях он действительно всегда актуален, но абсолютно не конъюнктурен, поскольку органично верен собственному дару и философскому пониманию мира и человека в нем. Причем эта верность явлена и в конкретной его манере, которая может развиваться, видоизменяться с появлением новых сюжетов и тем, но в самой своей художественной основе стиль художника остается неизменным. Мечковский целостен и как личность, и как художник. И если стиль – это действительно человек, то он яркое тому подтверждение. Этим и объясняется, что он всегда, как истинный буддист, спокоен и вполне счастлив, потому что никогда в своем творчестве не ломал себя, не стремился вопреки личной воле угодить времени или поклонникам, а просто поступал так, как сказано в известном выражении: делай, что должно, и будь что будет.

Картины Мечковского

Народ и партия едины, Шары, Девочка на шару, Благовест.

СЛОВО ПРОЩАНИЯ

12 января на 77 году жизни оставил нас добрейшей души человек, известный поэт и прозаик, член Союза российских писателей, Евгений Дмитриевич ЛЕБКОВ. Незадолго до смерти он писал:

Отчего меня трогают песни тюремные,

Даже песни блатного покроя?

Знать, живет что-то древнее-древнее

В моем сердце, не знавшем покоя.

А быть может, извечное, русское

Состраданье к заблудшим и "бедненьким"?

А возможно, печаль захолустная

Стала главным моим собеседником?..

Родом с Брянщины, он полвека назад приехал после института на Сахалин, в лесхоз, где со временем стал главным лесничим, затем директором и больше 20 лет проработал в этой должности, засадив юг острова брянскими соснами. Говорят, их видно даже с Хоккайдо. Звание «Заслуженный лесовод России» Лебков носил, может быть, даже с большей гордостью, чем звание писателя. С 1987 года жил в поселке Углекаменск, два года назад ему было присвоено звание почетного гражданина Партизанска.

Книги Е.Д.Лебкова выходили на Сахалине, в Приморье, в Москве: «Солнечный самосев», «Люди ждут», «Живая земля», «Пятый перевал», «Подснежные цветы», «Остров-радица», «Зеленая-зеленая земля», «Российская околица», «Нежданно-негаданно»... Больше десятка книг. Недавно вышла вот такая: «А что же мне делать в России?» В ней много горечи, созвучной времени. И много осталось в столе неопубликованного, о чем автор никогда, впрочем, не сокрушался. Заслуженный лесовод, видно, знал: посеянное даже в худую почву семя всенепременно однажды прорастет.

Евгений ЛЕБКОВ

За примерами далеко ходить не надо

- Товарищ инженер, почему лифт в нашем доме не работает?

Я растерялся – что ему ответить?

- Почему вы ко мне с таким вопросом?

- Ну как же? А к кому еще?

- К ЖКО.

- Да что там толку?

- А что я могу сделать?

- Ну как же? – многозначительно повторил он.

- В нашей девятиэтажке вон сколько жильцов!

- Нет, это не то, вот если бы вы вмешались...

- Я уже один раз выступал в «Советском Сахалине».

- Спасибо, после этого лифт заработал, походил полгода, а теперь снова...

- Вот вы и напишите, тут совсем не обязательно быть инженером, напишите.

- Я живу на девятом, уже немолод, - гнул он свое.

Мы так и не договорились, так и разошлись: он – к себе он девятый, я – к себе на третий. «Отчего так, - думал я, - человек видит непорядок, убежден в своей правоте, а сказать там где надо, потребовать – совестится? Боится прослыть ворчуном? Склочником? Но ведь он же за правду будет воевать – так что тут опасаться, не навет, не клевета, лифт действительно мертв, а ему, человеку – на девятый надо, да с больными ногами... «Нет, пусть лучше кто-то другой требует, а я только поворчу, отведу душу, разряжусь». Так, наверное, оправдывают себя вот такие «правдоискатели».

А вот еще пример. Пригласили меня как-то в гости, я поотнекивался для порядка, а потом согласился. Дом отыскал не сразу: в стандарте пока разберешься – и ночь пройдет, но нашел по расспросам у прохожих. Подхожу, около подъезда и в самом подъезде темным-темно, ощупью поднимаюсь на пятый этаж, жгу спички, ищу номер квартиры. Напал – вот она! Звоню, открывают. Веселье – в апогее, музыка гремит, люстры по комнатам сияют, дымятся горячие закуски, поблескивают холодные.

- Ух ты, - говорю, - еле нашел вас, что с подъездом-то, почему в нем темень?

- Лампочек не напасешься, кто-то вывинчивает, - смеется хозяин.

- А вы ввинтите новые.

Он глядит на меня широкими глазами: бесполезно, мол.

- Пытались?

- Нет, я и так знаю, что все равно вывернут или разобьют.

- Снова вкрутите.

- Да ну тебя, садись за стол и нас за дурачков не считай.

- Лампочка-то копейки стоит, - не отстаю я.

- Опять? – злится хозяин. – Ты пройди по всему городу, если найдешь десяток освещенных подъездов или хотя бы лестничных площадок, с меня – коньяк! Эко-но-мим энер-гию, - ерничает он.

- А люстры? – сделав вид, что не понял юмора, кивнул я на домашние софиты.

- Вот чудак-человек, ты что, мораль пришел читать или гулять?

- Гостить, - сдался я.

- Ну и...

Он плеснул мне «клоповки», подвинул икру и горячую еду, и я стал гостить.

Уходил я домой в двенадцатом часу ночи, хозяин шел сзади и светил мне зажигалкой.

- Да купите две-три, а то и пять лишних лампочек, вкрутите на каждом этаже, почните, а там, глядишь, и соседи присоединятся.

- Ты прав, - улыбнулся он, - сделаю так, завтра же исполню. Что, в самом деле, мелочусь?

Он проводил меня до последней ступеньки.

- Только не думай, что мы жадные, мы – просто...

- Но ведь темнота-то?..

- Да-да, темнота...

А вот еще. Идешь по улице, иногда задумавшись, или спешишь куда – и вдруг ни с того ни с сего, как гром средь ясного неба – смех! И не тот смех, от которого на душе хорошо, а какой-то идиотский, сверхгромкий, наглый. Смотришь, стоит компания, подростки и – регочут, то ли над тобой, то ли над чем-то своим. Не знаю как кто, а я себя в таких случаях чувствую неважно, вроде виноват в чем-то. Ведь оказывается, смех смеху рознь. Учим ли мы своих детей поведению на улице, а? Нет, не учим. Иль плохо учим. Если навстречу по тротуару идут молодцы и молодицы, то не жди, что уступят тебе дорогу – где там, они, если не посторонишься, так толкнут, вроде невзначай, что потом долго будет побаливать плечо. Недавно видел и такое: «молодец» стремглав летел, нес куда-то лыжи и держал их не вдоль тротуара, а поперек, а впереди шел старик. «Дед, берегись, а то убью ненароком», - и еще похлеще словечко ввернул... Старик отбежал трусцой в сторонку, стоит растерянно, а у него вся грудь в серебре-золоте, в орденах-медалях. Молодой же понесся в гору, не иначе как на ГТО сдавать торопился. А ему надо бы сдать сначала на человека.

Говорим – упали нравы. И это так, нечего закрывать на это глаза. Хамство имеет свойство умножаться в геометрической прогрессии. Равнодушие и бездумность – тоже!

Почему так вышло? Как мы упустили нравственность? Отчего поговорка «Моя хата с краю» стала жизненным кредо не единиц, а тысяч, а то и больше? Где корень зла? Не слишком ли мы балуем свою смену? Пора сказать прямо: так дальше нельзя, надо что-то делать, а не то – горе нам, и непоправимое.

По-моему, надо «планировать» не только производство, а и человека, душу его, сердце, мысли. И это – в первую голову.

Всё для человека!

Но и спросится за всё с человека!

СЛОВО МУДРЕЦАМ:

Общество заставляют двигаться вперед не те, кто колеблется между истиной и ложью, эти плясуны на канате, а люди принципиальные. Логика золотой середины может поэтому в лучшем случае поддерживать некоторое время существование общества, но она никогда ни на шаг не двинет его вперед.

Петр Яковлевич ЧААДАЕВ

Если ты счастливый, – стань творцом.

Если ты несчастен, – стань борцом.

Эдуардас МЕЖЕЛАЙТИС

Что сулит ближайшее будущее? Пока больше вопросов, чем признаков выздоровления. Локомотив глобализации, остановившийся в 2000 году, пока не сдвинулся с места, и никто не знает, сможет ли он вообще сделать это.

Джульетто КЬЕЗА

Д Е Т С К И Й С А Д

Картинку

Натали Тумко

ШАЛОСТЬ

В зале, как обычно по приемным дням, было людно. По обеим сторонам ютились конторы, и почти в каждую дверь тянулись очереди, похожие на постоянно извивающихся змей. Стоило ли говорить о шуме, неизбежном спутнике отчетного периода.

Совсем непонятно, что среди этих суматошных взрослых делали два ребенка, одиноко стоящие в стороне: мальчик лет девяти и шестилетняя девочка. Впрочем, чему удивляться! Они пришли с мамой. И они были не первыми из детей, кто ожидал здесь своих родителей, пока те бегали по Очень Важным Кабинетам с Очень Важными Бумагами. Вы полагаете, дети скучали? Ничуть не бывало!

Стоило лишь взглянуть под ноги, как от скуки не оставалось и следа! Весь пол этого огромного зала был поделен на квадраты, и на каждом из квадратов был изображен пейзаж: обычный – с речками, горными ущельями и рощами, или необычный – зимние замки в лунном свете; огромные острова-черепахи посреди бушующего океана; высокие, до неба, радуги, по которым катились хрустальные кареты, запряженные серебряными лебедями… Ни один из мотивов не повторялся.

Размеры картинок достигали каждый квадратного метра. Поверхность их была покрыта прозрачной пленкой, похожей на стекло или пластик, но прочной, так что за всю историю зала никому не удалось не только разбить, но и поцарапать это чудное покрытие.

Максим и Аленка стояли на квадрате, изображающем фонтан с разноцветными рыбками. Мама запрещала детям шуметь, хотя среди такого гама им вряд ли удалось бы отличиться.

- Прошлый раз их было четырнадцать, а сейчас – десять, - сказала Аленка. Она внимательно сосчитала рыбок еще раз и снова кивнула головой. – Точно. Четыре штуки уплыли на другую сторону, пока кто-то здесь был. Я не думала, что этот квадрат посещают.

- Не говори так громко, Они могут услышать, - одернул ее брат.

- Взрослым не до нас. Они следят друг за другом, чтобы кто-то не влез без очереди.

Аленка была права. Никто не обращал на них внимания. Все знали, что вахтер на выходе не пропустит детей без родителей, значит, не стоит волноваться, что они удерут на улицу. Кроме того, картинки на полу завораживали детские взгляды, и даже самые отъявленные хулиганы становились здесь спокойными и послушными.

- Мама сказала, что этот зал раньше назывался детским, - опять заговорила девочка. – Они думают, что это оттого, что рисунки на полу.

Максимка хмыкнул. Они прошли еще несколько квадратов и, наконец, остановились у очередного.

- Единорог, - завороженно произнесли они вместе. Выбор был сделан. Дети еще раз огляделись, чтобы убедиться, что на них не смотрят. Потом взялись за руки.

- Хочу туда, - негромко произнес мальчик заветные слова и топнул ногой.

В тот же миг пол под их ногами мягко прогнулся, и дети соскочили в зеленую траву. Рядом сидела бабочка, огромная, размером с книжку. Бабочка чуть трепетала крыльями и пила нектар с большой фиолетовой розы. Невдалеке лежал на земле единорог. При появлении детей он поднял голову и удивленно взглянул на гостей.

- Можно, я его поглажу? – спросила Аленка брата. Тот подумал, что ничего плохого в этом нет, и кивнул. Он знал, что они пробудут здесь всего две минуты, а, значит, надо пользоваться моментом.

Девочка подошла к зверю и присела рядом.

- Какой ты красивый, - говорила она, проводя рукой по его золотистой гриве. – Мы здесь совсем ненадолго, но ты не расстраивайся. Когда мы исчезнем, ты снова замрешь, но потом мы вернемся. Или кто-то другой. Мы уже были на пятнадцати квадратах, а на двух - аж по три раза, и к тебе тоже еще заглянем. Потому что ты добрый. И живой. Есть места, где совсем нет никого живого, только пряничные домики или дворцы, или деревья, скучно. А недавно мы были на корабле. Настоящий корабль, с парусами. Но там тоже никого не было. Мы больше туда не пойдем, там сильный ветер, я чуть не простыла… А это – мой брат, его зовут Максим, а я – Алена. А тебя как зовут? Не умеешь говорить?

Максим тем временем оглядывал место, куда они попали. Кроме единорога и бабочки, здесь жили еще четыре птицы, похожие на сов, только в перьях слишком много было зеленоватых оттенков. Совы сидели на единственной ветке единственного кривого деревца и молчали. Наверное, они были очень умные.

Время прошло быстро. Две минуты закончились.

Детей оторвало от земли, и вот они уже стоят на стеклянном полу. Поблизости шумят люди, очереди шевелят своими длинными туловищами, над кабинетами вспыхивают и гаснут надписи: «Войдите».

Аленка нагнулась, еще раз провела рукой по гриве единорога, но теперь он был холодным на ощупь и неподвижным. Девочка оглянулась на толпу.

- Как можно приходить сюда каждый день и ничего не знать об этом месте?! – возмутилась она.

- Им некогда, - сказал Максим. – Взрослые не обращают внимания на чудеса под ногами. Они слишком заняты бухгалтерией.

ПОЛИНА

Я сидела на берегу, в ожидании очередного судна и писала акварелью берег, волны, небо и бестолково носящихся чаек. На моем листе они не носились, но выглядели от этого не менее бестолково. К слову сказать, подобных этюдов накопилось у меня уже больше десятка, по числу дней, которые я прождала корабль.

- Ух ты, как здорово! – раздалось за моей спиной. Я обернулась: уперев ладони в колени, за моим, с позволения сказать, творчеством, наблюдала молоденькая особа лет тринадцати, босиком, в развевающейся на ветру юбке, с русыми косичками длиной почти до пояса и выражением неописуемого восторга на лице. На ее выцветшей от солнца блузке висел кулон, сделанный из причудливой раковины.

- Правда? Тебе нравится?

- Еще бы!

Я улыбнулась.

- Дарю.

Девчушка недоверчиво взглянула.

- Вы шутите, да?

- Ничуть. На, держи.

Она осторожно приняла протянутый листок и, все еще не веря такому счастью, спросила:

- А вы не отнимете?

Я рассмеялась. Сильнее польстить она бы мне не смогла.

- Присаживайся. Как тебя зовут?

Она опустилась рядом со мной на горячий от солнца камень.

- Полина. А вас?

- Ростислава.

- Как красиво. А мне вот мое имя не нравится. Нет, не то что бы уж совсем, так немножко... А вы все время здесь рисуете?

- Нет, только последние пару недель. Надеюсь, что удастся сесть на корабль, но пока никто не рискнул меня взять. Говорят, женщина на борту – плохая примета. А денег для того, чтобы исправить эту примету, у меня нет.

- А куда вам надо попасть?

- Не важно. Главное, чтобы была возможность рисовать.

- Вы любите море?

- Конечно. Разве можно его не любить...

Полина по-детски шмыгнула носом, взглянула на рисунок и сказала:

- А хотите, пойдемте с нашим судном. Мы как раз завтра отходим.

- Ты дочь капитана?

- Нет. То есть мой папа был когда-то капитаном, но сейчас он занимается наукой и в море не ходит.

- Боюсь, Полина, ваш капитан вряд ли согласится видеть меня на борту, как бы ты ни старалась его уговорить. Я обращалась и к нему и к десятку других, все без толку. Но спасибо за заботу.

- Я не стану его уговаривать. Мы идем через поющие острова...

- Поющие острова?

- Моряки их так прозвали. Вы приходите завтра с утра пораньше и вещи соберите все с собой. Хорошо?

- Хорошо, - растерянно проговорила я.

На следующее утро я, не особо веря в удачу, стояла у причала, наблюдая за погрузкой на судно бочек с питьевой водой. Матросы бегали с корабля на берег и напоминали тех самых чаек – такое же беспорядочное движение. Полина выделилась из пестрой массы и подбежала ко мне радостная, взволнованная:

- Здравствуйте! Я боялась, а вдруг вы не придете.

- У тебя получилось?

- Конечно. Это все вещи, или еще есть?

- Все, все.

- Тимур! Иди сюда, помоги!

Матрос послушно взял мою котомку, этюдник и папку с листами. Полина схватила меня за руку, будто боялась, что я исчезну неожиданно, и потянула за собой, непрерывно тараторя.

- ... а жить мы будем вместе в одной каюте. А вы любите крабов? Никита сделал мне рамку, я вашу картину на стенку повесила, только надо на ней написать, кто автор, а я потом буду показывать ее всем и гордится, что мы даже жили вместе, очень красивая картина. А нашего кока зовут дядя Федор, вы ему скажите, какое блюдо ваше любимое, он приготовит, он умеет вкусно готовить, если его попросить и похвалить потом, потому что похвалу он очень уважает, вот как-то он сварил такой суп, не помню как называется, а его никто не похвалил, так он за это...

- Подожди, угомонись. Как тебе удалось убедить капитана?

- Просто. Я сказала, что без вас никуда не поплыву, а они без меня в море не выйдут.

- Почему?

- Я же их талисман, - ответила она так просто, будто быть для кого-то талисманом – самое обычное занятие.

Это утро было восхитительным. Шел третий день нашего плавания. Я вышла на палубу еще до восхода, чтобы успеть установить мольберт и дважды покрыть водой лист – собиралась писать пейзаж по сырому. Вода требовалась только пресная, и кок поначалу ворчал на перерасход, будто лишняя баночка воды грозила по меньшей мере двухнедельной жаждой всему судну, но стоило мне пару раз похвалить его стряпню, как мы стали лучшими друзьями и все ворчания прекратились.

Солнце поднималось из-за моря, небо менялось каждую минуту. Такой пейзаж писать надо быстро, чтобы картина вышла цельной, и ощущение свежести передалось полноценно.

- Вот вы где! Я так и подумала, что вы опять рисуете!

- Ты чего в такую рань поднялась, иди спи.

- Нет, я лучше с вами, - Полина зевнула и принялась заплетать волосы в одну косу, резонно решив, что с двумя возни больше. - А как это у вас получается, что облака, как живые, махровые такие же?

- Просто лист сырой. Всего лишь техника.

- Нет, это талант.

- Талант, это когда художник смотрит на море, а рисует свою душу.

- Как это?

- Понимаешь, талант – это всего лишь умение высказать то, что у тебя внутри. Не важно: музыкой, стихами, рисунками... Не бывает таланта у человека с полным отсутствием внутреннего мира. Ты можешь научиться хорошо рисовать, но если ты не умеешь переживать, и тебе все равно что ты рисуешь – твоя картина так и останется профессионально выполненной пустой картиной. Она ни в ком не пробудит никаких эмоций.

- Сложно... Я умею выражать душу только когда пою. Это считается?

- Конечно.

- С пением проще, понятно, как что передается. А вот как в картине передать, что мне грустно, например. Это же – море. Просто море.

- Представь, что я пою красками.

На четвертый день я стала замечать, что на судне царит какая-то всеобщая нервозность. Причем охвачены ею были все – от капитана до рулевого. На мои вопросы моряки не отвечали, а как-то странно ухмылялись и торопились заняться чем-нибудь очень срочным и важным, например, накручиванием нитки на палец, проверкой готовящегося обеда или подсчетом мух, сидящих на медовой бочке.

Вскоре обстановка стала совсем невыносимой, и я обратилась к Полине.

- Чего они ждут?

- Пения, - ответила она. – Скоро уже будет слышно.

Я собралась спросить, какого пения, и что все это значит, но Поля уже убежала по каким-то своим тоже очень важным делам, и вопрос повис в воздухе.

Пение раздалось неожиданно, и все замерло на мгновение. Замер ветер, облака, корабль, волны... И тут же снова ожили, но в это мгновение вдруг стало ясно, что теперь не может быть все по-прежнему, что это только видимость, а на самом деле все изменилось и изменилось безвозвратно. Пение, каким-то странным образом доносящееся с едва заметной горстки островов на горизонте, пробудило во мне незнакомое доселе чувство такой безбрежной тоски, от которой невозможно спастись или спрятаться, можно только подчиниться ей и выполнять все, что она от тебя потребует.

Я увидела Тимура, того матроса, что помог мне донести вещи до каюты. Его глаза помутнели: этот человек лишился воли. Еще минута и он бросится за борт. А рулевой направит корабль к островам, и мы разобьемся о рифы...

- Полина, что нам делать? !

- Вы не волнуйтесь, Ростислава! – задорно воскликнула она. – Теперь моя работа начинается.

На палубе собралась вся команда. И у каждого моряка было одинаковое выражение тоски и безнадежности на лицах.

Полина подскочила к штурвалу и встала около рулевого. Ее длинные волосы развевались на ветру, она отвела загорелые руки за спину, будто собиралась взлететь сейчас и умчаться к облакам, затем бросила насмешливый взгляд в сторону островов, набрала в грудь воздуха и запела...

Ее пение вторило музыке моря, крикам чаек и плачу невидимых сирен, но оно было другим: в нем звучала радость жизни. Воспоминание о детстве и первой любви, надежда тех, далеких женщин, что ждут на берегу и молятся разным богам о возвращении вечно странствующих мужей.

Откуда я знаю это? Ведь в песне не было слов...

Тоска стала покидать сердца моряков. В их взглядах появилась осмысленность. Постепенно далекое пение затихло, как и пение Полины, и все вернулись к своим делам.

Я пришла в каюту вымотанная и упала на постель.

Наутро я проснулась поздно. Сквозь иллюзии ночи неожиданно пробились воспоминания вчерашнего вечера: пение сирен, тоска, Полина...

Я подскочила с кровати, как ошпаренная.

- Хорошо, что вы встали, а то вы так спали долго, что я боялась, вдруг вы заболели! А я завтрак принесла, он, правда, уже остыл, но, если вы подождете, я сбегаю, подогрею...

- Полина. Мне ведь не приснилось это, да?

- Смотря что. Вы мне расскажите, а я тогда уже смогу ответить.

- То, что случилось вчера.

- Сирены? Нет, не приснилось.

Я снова упала на кровать.

- Как команда?

- Отлично! Дядя Федор меня вареньем накормил, а Денис Валерьевич, ну вы знаете его, такой усатый, он...

- Мы могли погибнуть вчера?

- Ну, не то что бы... необязательно. Некоторые выживали. Мой отец, например – и по сей день здравствует. Честное слово.

- Он был здесь?

- Ну да. Не вставайте, я сейчас полотенце постелю и покормлю вас в постели. Вы любите завтрак в постели?

- Поля, кто твоя мама?

- Вы осторожнее, а то перевернете все, мне придется белье стирать.

- То, что я слышала вчера... твой голос. Это не обычное пение, это... Твой отец был на этих островах, свою маму, судя по всему, ты не помнишь или не знаешь, или знаешь о ней что-то, о чем не стоит рассказывать... Поля, ты – дочь сирены?

Девочка опустила голову и стала расставлять тарелки молча, слегка угрюмо, будто уличили ее в чем-то нехорошем. Потом сказала:

- А, может, у меня талант такой, чего сразу – сирена, сирена...

- Может и талант, - согласилась я. Не имело смысла говорить об этом сейчас. Впереди еще достаточно времени. – Что сегодня на завтрак?

Полина тут же ожила, затараторила привычно, поведала мне все свежие сплетни, часть из них тут же опровергла... Все вошло в свое русло.

Вскоре наши пути разошлись, и так уж случилось, что никогда больше мне не удалось встретить Полину. Я стала домоседкой, и мои картины все чаще изображают вазы с фруктами, благородные натюрморты.

Я до сих пор пытаюсь нарисовать то, что увидела тогда. То ощущение покоя, простого, доступного каждому счастья и умиротворения, и в то же время буйства чувств, энергии, страстей! Нарисовать мечущиеся голоса и порывы ветра, несущего соленые брызги, куски морской капусты и водорослей... Но на картине остаются лишь море, небо и едва видные острова на горизонте. И ничего больше.

У нас в гостях Интернет-журнал молодых писателей России ПРОЛОГ №4.

Девиз журнала: Талантам надо помогать. Бездарности пробьются сами.

Александра Ивойлова

г. Москва

МОКРЫЕ СЛОНИКИ

Вытянув хоботы, мокрые слоники

Бодро шагают по подоконнику

Это не ветер форточкой хлопает -

Это обычные слоники топают.

Глазки закрой, и откроется форточка,

Мокрые слоники сядут на корточки,

Будут сушиться у печки горячей,

Сказку расскажут о жизни слонячьей.

ПОЛОСКИ

Полосатые звери сели

Покататься на карусели,

И так быстро её развертели,

Что полоски с них облетели.

ПОИСКИ

- Мы с собакой целый час

По двору искали вас!

- Я собак боюсь немножко...

Если б вы искали с кошкой,

Вы б нашли меня тотчас.

ОСЬМИНОГ

Осьминог не бывает нигде,

Лишь ногами болтает в воде.

Для чего ж отрастил осьминог

Такое количество ног?

ЗАДУМЧИВОСТЬ

Ехал утюг по рубашке.

Рубашка была в ромашку.

Утюг на цветы засмотрелся,

Размечтался, и - загорелся.

КАПУСТА

Если вас нашли в капусте -

Нет у вас причин для грусти,

Потому что вам тогда

Обеспечена еда!

В ГОСТИ

Черепаха вышла в среду

К хомяку на день рожденья

И пришла как раз к обеду,

Но к обеду в воскресенье.

ОДУВАНЧИК

Разоделся одуванчик

В белоснежный сарафанчик,

Ветерок подул веселый -

И остался одуванчик

Совершенно голый!

КОЗА

У нашей козы беда -

На лице растет борода.

От расстройства стала худой

Бедная наша коза,

Проплакала все глаза:

Не бывает дам с бородой...

НАШ СЛОВАРЬ:

«В годы перестройки собак завели в 90% российских семей». Из газет.

С О Б А К А - домашнее животное Canis domesticus; пёс названье родовое, собака, волк, лиса, чекалка и пр. виды этого рода. Завладев собакою и приурочив ко всем климатам и потребностям своим, человек развел множество пород ее: водолаз, датская, меделянка, овчарка (чабанья), дворняжка, шавка, бульдог, мордашка, моська, камчатская, борзая (псовая, хорт, крымка и пр.), левретка, волкодав, гончая, сачейная, осочальная, духовая (ищейка, выжлок), лягавая, брусбарт, пудель, барсучка (криволапка), шпиц, болонка, турецкая (голая) и пр.. Диких, кроме одичалых, собак нет; думают, что это помесь разных песьих видов; ублюдки от собаки с волком, лисой, шакалом родятся и ныне... Помесь псовой и овчарки, болван; помесь собаки и волка, волчек, волкопёс, тумак, от лисы и собаки, подлисок. Собака, которая не лает, молчан. Самец собачий, кобель; самка, собачиха, сука; детеныш, собача, кутя, кутёнок, щеня, щенок...

Молчан-собака исподтишка за икры хватает. С лихой собаки хоть шерсти клок. Его теперь собаками не найдешь. Пошел собак гонять. Собаке собачья смерть, о дурном человеке. Вольно собаке и на владыку брехать. Собака лает, ветер носит... Без собаки зайца не поймаешь. Наелась собака травы, да не надолго. Слышит собака молоко, да рыло коротко (да в кувшин глубоко)... Собака обжора, а кошка сластена. Сколько собаке ни хватать, а сытой не бывать. Он на это собаку съел, мастер, дока. Собаку съел, только хвостом подавился... Маленька собачка до старости щенок. На чужбине и собака тоскует. Любишь меня, так люби и собачку мою. Суд да дело – собака съела. У нашей хозяюшки все в работе: и собаки посуду моют. У нас такое ремесло, что к собакам занесло, кража... Кто вперед суется, того и собаки едят. На смелого собака лает, а трусливого рвет... На кого люди, на того и собаки... Когда он заговорит, то и собаке не даст слова сказать. Коли быть собаке битой, найдется и палка... Любит, как собака палку. Отсеки собаке хвост – не будет овца... Свои собаки грызутся, чужая не суйся... Четыре четырки, да две растопырки, седьмой вертун (собака). Богат Тимошка, у него собака да кошка. Коли собака ночью воет, то перевернуть под головами подушку, сказав: на свою голову; и она замолкнет. Собака воет книзу (к земле), к покойнику; кверху – к пожару. Собаку грешно кликать человеческим именем. Не пинай собаку: судороги потянут. Собака катается, к дождю и к снегу. Собаку можно целовать в морду, а не в шерсть – кошку наоборот. Собака мало ест, много спит – к ненастью. Черная собака, черная кошка и черный петух в доме, спасают от грозы и от вора...

В.И.Даль, «Толковый словарь живого великорусского языка», том IV.

Наши НОВЫЕ авторы (внутр. 3 стр. обложки)

Ф О Т О Татьяны Черкасовой, Сергея Мисюка, Дмитрия Настича, Николая Кожемяко, Геннадия Воронина, Петра Ковальчука, Марианны Смирновой, Валерии Федоренко, Александра Куликова, Натали Тумко, Александра Лобычева, Всеволода Мечковского, Юрия Смирнова

Содержание

Поэзия и проза:

К 60-летию Победы – стихи ………………………………………

В чеченскую тему – стихи, интервью ………………………….

Михаил Мелешко, рассказы «Двухкомнатную в деревне –

на трехкомнатную в городе», «Запас биографии» ………………

Татьяна Черкасова, стихи …………………………………………

Паланея Котёнок, повесть «Отшельница Фоломея» ……………

Юрий Белаш, стихи …………………………………(в разн.местах)

Александр Куликов, стихи ………………………………………..

Сергей Мисюк, стихи ……………………………………………...

Дмитрий Настич, «Клон бобра», эссе ……………………………

Олег Губанов, рассказ «Расхитительница чувств» ………………

Николай Кожемяко, рассказы «Коряга», «Цыгане “помогли”» ..

Галина Якунина, стихи ……………………………………………

Геннадий Воронин, «Баунти», путевой очерк …………………...

О поэзии Юрия Белаша ……………………………………………

Петр Ковальчук, рассказ «Заповедник» ………………………….

Литподрост:

Марианна Смирнова, стихи

Валерия Федоренко, стихи ………………………………………..

Кинодраматургия:

Дмитрий Старцев, водевиль «Бриллиантовая челюсть» ………

Наша публицистика:

Александр Егоров, «О толерантности» …………………………

Юрий Смирнов, «Письмо президенту» …………………………

Сергей Клименко, метаисторические исследования

«Гиганты Приморья» ……………………………………………

Валерий Малиновский. У истока Уссури ……………………...

Наша реклама ……………………………………………….. ….

Наш вернисаж

А.Лобычев, «Личная оппозиция Всеволода Мечковского» ….

Слово мудрецам …………………………………………………

Детский сад:

Натали Тумко, рассказы «Шалость», «Полина» ………………

У нас в гостях интернет-журнал ПРОЛОГ №4 ………………..

Наш словарь ……………………………………………………...

РЕДАКЦИЯ ЖУРНАЛА

БЛАГОДАРИТ ЗА МЕЦЕНАТСКУЮ ПОМОЩЬ РЫБАКОВ ПРЕОБРАЖЕНСКОЙ БАЗЫ ТРАЛОВОГО ФЛОТА

И ЖЕЛАЕТ ПОЛНЫХ ТРАЛОВ И КОШЕЛЬКОВ !

pgpb@pgpb.ru для Г.Николайчук

ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ – 4

В ЧЕЧЕНСКУЮ ТЕМУ

Михаил МЕЛЕШКО

ЗАПАС БИОГРАФИИ

Татьяна ЧЕРКАСОВА

На грани созидающего соло

Гек Финн

До свидания.

Фёдор

Авторское послесловие

ОЛЕГ ГУБАНОВ

Николай КОЖЕМЯКО

Галина ЯКУНИНА

Петр Ковальчук

Шабаш на площади

НАША ПУБЛИЦИСТИКА

Натали Тумко

ПОЛИНА