+      +      +

  ... Почему не выставлял я до сих пор читателю явлений утешительных и не избирал в мои герои добродетельных людей. Их в голове не выдумаешь. Пока не станешь сам хоть сколько-нибудь на них походить, пока не добудешь медным лбом и не завоюешь силою в душу несколько добрых качеств – мертвечина будет всё, что ни напишет перо твоё, и, как земля от Неба, будет далеко от правды.

                                                        Н.В.ГОГОЛЬ (после «Мёртвых душ»)

                                     оооооо000000оооооо

Д и а л о г

Андрей Столяров, писатель – Дмитрий Ивашинцов, профессор,

рук. Международной ассоциации «Русская культура».

А.С. ...Каким представляется современный русский – и в глазах иностранцев, и даже в своих собственных? Это леность, необязательность, разгильдяйство, это склонность к криминалу, равнодушие к своим и чужим. Вам хочется идентифицировать себя с таким образом? Мне лично – не очень.

Д.И. Вы забыли упомянуть другие качества русского человека: его отзывчивость, терпимость, бескорыстие, готовность к самопожертвованию. Я уже не говорю о характерных чертах нашей религии, православия, предполагающего возвышение духа, а не стремление к материальным благам. Качество, на мой взгляд, очень ценное. И в то же время отчасти вы правы. В том смысле, что всякая нация, лишённая идентичности, быстро маргинализуется. Её начинают представлять худшие, а не лучшие...

А.С. Православие, в отличие от протестантских конфессий, действительно не считает богатство, карьерный успех признаком духовного благополучия. Скорее наоборот. Значит, богатство как таковое должно быть исключено из «русского» набора положительных качеств. Взамен следует предложить нечто иное.

Д.И.  Думаю, что духовность.

А.С.  В одной из дискуссий времени перестройки на убийственный, как тогда полагали, вопрос «Если ты такой умный, то почему не богатый?» я, помнится, ответил: «Не всем быть богатыми, кому-то следует быть и умным». С тех пор это моё убеждение только окрепло...

                                            ***       ***     ***

В десять лет внутри России столько совершается событий, сколько в другом государстве не совершается в полвека.

                                Н.В.ГОГОЛЬ. Из письма А.Н.Толстому, 1850 (?)

                        +++              +++              +++

С этого номера начинаем печатать объёмную повесть Дениса Баштового, представляющую собой философскую исповедь современного приморского гангстера. Для начала – 5 из 10 глав первой части.  

Денис БАШТОВОЙ

      "Неправильный зайчик"

«Fine teachers do not make fine birds».

                Proverb*

Часть первая

"Здравствуй, Учительница!"

Глава первая

"Здравствуй, Учительница!"

Здравствуй, Учительница! Ничего, что я так, официально? Сегодня ровно год, как я нахожусь в тюрьме. В этот раз надолго. Скорее всего – навсегда. Как получилось, что один из самых «тихих», даже очень спокойных твоих учеников, прилежный и в общем-то способный, активный и ответственный за политинформацию в комитете комсомола нашей доблестной, имени героя Советского Союза летчика Талалихина школы, вдруг оказался изгоем, от которого отвернулись не только все законопослушные граждане, но даже зэки, – разберешься сама.

Скоро год как я сижу в одиночке "Белого корпуса", тюрьмы города Северска, в ожидании ответа из Москвы на прошение о пересмотре своего уголовного дела. Северный краевой суд, не мучаясь долгими сомнениями, приговорил меня к двадцати трем годам строгого режима, с отбыванием первых десяти лет в тюрьме. Но государственному обвинителю, бабуле с полковничьими погонами, выслужившей все мыслимые и немыслимые сроки, этого показалось мало, и она написала протест в Верховный суд. Почетный пенсионер юстиции требует для меня пожизненного заключения и, скорей всего, своего добьется, так как то, в чем меня обвинили – страшно, мерзко и, может быть, даже чудовищно. Соответственно и я, стало быть, – чудовище. А чудовищ необходимо держать в клетке и желательно изолированно от остальных зверей. Наверное, чтобы они, мы то есть, чудовища, еще больше зверели, матерели или для того, чтобы других зверей не покусали, точно не знаю, но я – один, как отшельник в келье, только не святой, скорее наоборот. Правда, не озверел и кусать никого не собираюсь. Как-то в мыслях ничего подобного не было. Но, видимо, кто-то считает иначе. Ну и пусть их...

Почему я пишу тебе? Помнишь нашу последнюю встречу семь лет назад? Боже мой! Прошло уже семь лет с того памятного для меня разговора с тобой. Как-то на улице столкнулся с Наташей Михневич, мы с ней сидели за одной партой, и она рассказала мне о

___________________________________

* Из-под крыла прекрасных учителей птицы высокого полёта, увы, не вылетают. Пословица.

том, что ты прекратила преподавать географию в школе, развелась с мужем и работаешь где-то практическим психологом. Я тогда еще подумал, что эта работа как раз для тебя.

В тот удачный для меня, в плане охоты, день я, сидя у себя дома перед телевизором, потягивал из пятой по счету бутылки "Баварию" – омерзительное пойло – и смотрел какой-то нудный и долгий фильм об очередном американском герое, спасающем мир. Час назад мы с Туземцем, одетые в камуфлированные бушлаты, на его "Сильвии" поймали на Баляйке вьетнамца, скупающего баксы, посадили на заднее сиденье, съехали по "Тещиному языку" к переезду, основательно вытряхнули, забрали триста бакарей «деревом», выгнали на улицу, пообещав напоследок набить узкоглазое лицо и посадить в тюрьму, если еще раз попадется. Раньше, когда азиаты только начинали такой выгодный бизнес, как баксоскупание, мы надевали кителя, лампасные брюки, клали в карманы корочки МВД (менты, да и только!), но после, видя, как желтомазые боятся формы вообще, обленились и решили, что будет достаточно и армейского бушлата. И его, как правило, бывало достаточно. Наши, русские менялы, стоящие на противоположной стороне дороги, сами давали наколки на конкурентов с желтой кожей и мысленно злорадствовали, когда очередная азиатская харя увозилась на пробивку. Вьетнамцы безропотно сносили эти нечастые прощипывания, потому что прекрасно знали: если обратятся в ментовку, себе дороже выйдет. Сидя в машине возле моего дома, я отсчитал и вручил Туземцу половину улова, мы поболтали минут пятнадцать и разбежались. Он – домой, к жене, я – пить пиво. Сам процесс добывания дензнаков доставляет мне огромное моральное наслаждение, как пара кубиков ханки – торчку. Не важно, классический ли это развод приехавшего за японской тачкой сибирского лоха, жесткий ли разгон с кучей пистолетов, обрезов, масок, перчаток и прочих атрибутов налетчика, или банальное ограбление автостоянки. Важен сам процесс, когда родная железа насыщает кровь адреналинчиком. Затем нападает скука. Итак, я приканчивал пятую бутылку отвратительной "Баварии", смотрел дурацкий фильм и зверски скучал, когда в замке щелкнул ключ и в квартиру ворвалась Кристина – моя тогдашняя пассия. К этому моменту она уже успела мне основательно надоесть, и я подыскивал способ, как от нее избавиться. Вот уже седьмой месяц как она была рядом со мной – своего рода рекорд, ведь до нее никто не держался так долго. Особенного в ней ничего не было, но как-то раз она сразила меня наповал тем, что умудрилась среди бела дня, на "Столетии", прямо на автобусной остановке, ограбить ларек, имея в наличии газовик под "Вальтер ППК". Я даже как-то зауважал ее сначала за безграничную дерзость, оказавшуюся позже непробиваемой тупостью. Она была ровно на десять лет старше и буквально выбивалась из сил для того, чтобы мне было хорошо, но чрезмерное внимание, даже если оно искреннее, один черт, когда-нибудь надоедает. В один прекрасный бы, если б не жара, день мы с ней возвращались от ее подруги, против обыкновения пешком, так как пришлось обмывать покупку дурацкого дивана, который сширпотребили хачики. За рулем не пью, поэтому машину я оставил на стоянке. На остановке автобусов она вдруг взяла меня за руку и стала шептать на ухо, прося постоять "на атасе", пока она не провернет одно деликатное дельце. Я так удивился, что не смог ничего сказать, только кивнул головой. Июльская жара заставила молодую девчонку-ларечницу приоткрыть входную дверь, сбоку от окошка, и она спокойно восседала за кассовым аппаратом, лениво обмахиваясь газетным веером, не ожидая ни малейшего подвоха от появившейся перед ней Кристины. Тетя в больших темных очках и шелковом платке на голове предлагала совершенно идиотское зеленое платье, но просила так жалобно, что продавщица, не в силах сразу сказать железное "нет", сделала вид, что это ей интересно. И вот уже Кристина, причесывая по ушам, а она это делает великолепно, медленно перетекает от окошка к двери и уже внутри демонстрирует товар лицом. Я с умным видом прогуливаюсь рядом, разглядываю все что угодно, только не ларек, но боковым зрением вижу все. Показывает, значит, Кристина ларечнице платье и тут достает из сумочки газовик. Тон ее голоса резко меняется, я хоть и не слышу, что она говорит, но стальные нотки тембра режут слух. А вокруг изнывают от жары пассажиры, ждущие свои автобусы. Краем глаза наблюдаю за тем, как деньги из кассы сгребаются белой, холеной ручкой разбойницы и исчезают в целлофановом пакете. Вслед за ними летит платье, туда же наконец падает пистолет. Хлопает аккуратно дверь ларька, и тонкие каблучки цокают по асфальту, удаляясь все дальше от места только что исполненного ограбления. Быстро и дерзко исполненного, надо заметить. Я еще немного тусуюсь и двигаюсь следом. Последний взгляд на ларек: девчонка стоит с широко раскрытыми глазами, еще не до конца понимая, что же только что произошло. Ускоряю постепенно шаг, скользнув между потными дядями и тетями, ныряю за угол дома. Ни крика, ни кипеша за спиной. Прокатило. Кристина уже ловит «мотор» на повороте на Моргородок. В такси мы молчим, но по приезду домой я, конечно, наговариваю ей кучу всевозможных комплиментов и, хотя не люблю особенно распинаться перед женщинами, однако при мне, первый раз в жизни, одна из них грабила так нагло и почти не скрываясь. Но наглым везет. Сколько раз убеждался: чем бесцеремоннее действуешь на разгоне, тем спокойнее все проходит и шито-крыто потом.

Но это было давно, а в тот момент, когда я пил отвратительную "Баварию", мне не хватало одного конкретного повода, чтобы послать ее ко всем чертям.

Открыв дверь своим ключом, который я так необдуманно выдал ей во временное пользование, заглядывает в зал.

- Ты дома, мой хороший? Пиво пьешь? А что такой хмурый? - и еще пять или шесть подобных вопросов, не требующих ответа.

- Закрой дверь, балаболка! - бросаю ей, не отрываясь от экрана телевизора.

Когда я пью, мне очень лень разговаривать, поэтому если я и раскрываю рот, то только для того, чтобы выдать самую суть. Многим это не нравится, и потому чаще всего я пью один. Кристина, привыкшая к подобному обхождению и проглотившая молча "балаболку", начинает бегать по моей двухкомнатной, раздеваясь на ходу, делая одновременно несколько дел, от которых что-то громыхает на кухне, льется вода, что-то постоянно падает и все время туда-сюда по комнатам, и все это – под последние новости, которых целая гора, а большинство – слухи. Шум стоит такой, как будто она не одна, а три их в квартире, и все три бегают, говорят и суетятся. Наконец, набегавшись и обнюхавши все углы моего логова на предмет возможно-вероятного присутствия других женщин, плюхается рядом в такое же шикарное кожаное кресло, сработанное моим бывшим "семьянином" Славкой, обладателем поистине золотых рук, и, как и все, что он делает, сработанное "на века", в котором сижу и я сам. Подвигаю ногой к ней ящик с "Баварией" и откупориваю шестую бутылку. Тут она и выдала, что в доме отдыха "Чайка" работают медсестрами ее подружки и уже давно зовут нас к себе отдохнуть, попариться в сауне, поплескаться в бассейне и поспать на мягких, широких кроватях, правда, не в очень роскошных, но и не в убогих апартаментах. Нужны всего лишь два джентельмена и что-нибудь выпить-закусить. Все подруги, которых у нее было великое множество, надоели мне до чертиков, но тогда как будто что-то толкнуло изнутри.

- Едем! - кивнув на телефон и продиктовав номер братьев-близнецов, живущих в соседнем подъезде, добавил кратко: - Половина «бабок» моя, половина их. Иначе не поеду.

Юра и Слава славились большой тягой к женскому полу, и долго упрашивать их не пришлось. Быстро обговорив с ними финансовую сторону, положив трубку, показала мне большой палец:

- Все в порядке, сейчас зайдут.

Накупив выпивки и закуски, катим на "моторе" вчетвером за город в летом пионерский, или уже скаутский, лагерь, а тогда – поздней осенью – дом отдыха "Чайка". Нас действительно ждали. Две, немного за тридцать, медсестры, с потасканными лицами и телами, не помню уже ни имен, ни лиц, и красавцы Юра со Славой быстро нашли общий язык и уже поделились на пары. Пир начал наращивать обороты, когда одна из них вдруг назвала твое такое необычное отчество. Речь шла о том, что ты сейчас скучаешь одна, совсем недалеко отсюда, на втором этаже, там, где комнаты персонала. Мы всем классом называли тебя только так – по отчеству. За глаза, конечно. Я сразу понял, что разговор идет о тебе, и попросил проводить меня, убедиться, что это ты там, в комнате наверху. Это была ты – в ночной рубашке, стоящая на коленях на узкой служебной кровати, перед раскрытой тетрадью, исписанной ровным, красивым почерком, и что-то тихо наигрывающая на гитаре. Одна, в темной комнате, освещенной лишь светом ночника. Я ворвался как вихрь и застыл как вкопанный, в один момент рассмотрев все мельчайшие детали открывшейся передо мной картины. А то, что я увидел, заслуживало того, чтобы зачарованно замереть на месте. Ты нисколько не изменилась за те восемь или девять лет, что прошли со школы. И ни капли не удивилась, а также совсем не смутилась при моем внезапном появлении. Просто подняла глаза и посмотрела. Такая же спокойная, уверенная в себе. Еще в школе я понял: ты – Личность! Остальные учителя отступают на второй план, их лица сливаются в однообразную серую массу. Но ты всегда была для меня необычной, не укладывающейся в какие-то рамки, стандарты женщиной. Да, я был влюблен в тебя. Весь наш класс был влюблен в тебя. Что я тогда спросил у тебя: помнишь ли ты меня? Конечно же, ты помнила. И вот, сидя за столом, в кабинете главврача, вместе с остальными, мы разговариваем с тобой и только с тобой обо всем на свете. Вернее, говорю я один, а те, кто рядом, за этим же столом, отодвинулись куда-то очень далеко. Их нет, есть только ты и я. Меня тогда прорвало. Как солдат, вернувшийся из долгого плена,  соскучившийся по родному языку и наконец получивший возможность говорить, я говорил и не мог остановиться. Как на исповеди выкладывая тебе всю свою жизнь. Я бы матери родной не сказал и десятой доли того, что сказал тогда тебе. Кто я был тогда? Начинающий бандит, с безумными желаниями изменить жизнь родного города, с непомерными амбициями, хотя уже довольно здраво рассуждающий, но еще такой глупый, отсидевший свой первый, пусть короткий, но в корне изменивший всю мою дальнейшую жизнь, срок. Не красавец, но и не урод, с притягивающим женщин, как магнит, пронзительным, из-под прикрытых век, взглядом. В черной джинсе и довольно неплохих казаках, с серебряным болтом зэковской работы, самой высшей пробы, на безымянном пальце левой руки. Молодой, здоровый, крепкий, тренированный и уверенный в себе волчонок. Правда, долго говорить нам не дали. Кристина, вне себя от ярости, подносила мне рюмку за рюмкой, а я, увлеченный своим монологом, не заметил как хватил лишнего. Конечно, если бы я пил так, как учили, все было бы в порядке, но разве до того мне было тогда, ведь рядом была ты. Уходя, ты пожала пальцы моей руки и сказала, что будешь ждать визита, но я не пришел уже никогда. Мне очень хотелось! Ты даже представить себе не можешь, как мне хотелось зайти. Но я боялся. Боялся тебя, учительница, потому что когда сидел с тобой рядом там, в кабинете главврача дома отдыха "Чайка", как будто парил в облаках, высоко-высоко в небе. Мне было удивительно легко с тобой и спокойно...

А я не люблю, когда мне легко и свободно. Наоборот, когда мне тяжело и душа мечется, и проблемы, одна за одной, падают на плечи, и земля дрожит и дымится под ногами и грозит провалиться каждую секунду, когда опасность подстерегает на каждом шагу и мозг разрывается оттого, что приходится думать быстро, очень быстро, еще быстрее, когда, казалось бы, все демоны ада собираются вместе и устраивают вокруг меня бешеный хоровод, когда весь мир против меня и я иду на бой со всем миром, взяв с собой только то, чему когда-то учили, а еще свою невообразимую наглость, да еще проверенного в боях Туземца, который не подведет из принципа, – вот тогда мне на самом деле очень хорошо, и организм в целом функционирует нормально, и пусть слабое тело ощущает некий болезненный дискомфорт, душа в это время поет песню счастья. И поэтому, когда я почувствовал в полной мере твою силу - силу спокойствия великого океана, - я очень испугался, так как первый раз в жизни готов был встать на колени перед женщиной. Я не мог не бежать от тебя. Потому что понял, что в тебе либо начало меня, либо конец мой.

Сейчас, когда я стою на пороге неведомого и вся прошлая жизнь разбита вдребезги, прекрасно знаю, что ничего хорошего впереди меня не ждет, я пишу тебе эти строки, потому что и писать уже больше некому: я абсолютно один в мире, где даже имя мое проклято, и еще потому, что хочу рассказать именно тебе всю правду о самом себе, ничего не утаивая. Ведь мы больше никогда не увидимся, учительница. Меня отсюда уже не выпустят. Я не знаю, нужно ли тебе все это сейчас, но в глубине души надеюсь, что, может быть, рассказав о том, куда я зашел в своих стремлениях, смогу оставить что-то после себя – какой-то след, частицу своего "я". Не исчезнуть бесследно. Забвение – вот что страшит больше всего! Сгореть бесследно – что может быть хуже?

Да и сейчас уже кто вспомнит меня – женщины, которые любили и, со временем отчаявшись найти ответную любовь, уходили прочь? Но что для меня женщины? Забавные секреты, разгадав которые, становится скучно. Друзья? Но у меня никогда не было друзей. Возможно, Туземец вздохнет украдкой над стаканом водки и вспомнит лихие годы, когда так славно закипала от переизбытка адреналина кровь. И поймет, что свихнувшейся карусели больше не будет. Никогда. И со злости, от утраты той светлой жизни, хлобыстнет стакан этот не закусывая и, втарив косяк доброй приморской дури, курнет как следует да пожалуется на меня Луне за то, что бросил его на произвол судьбы после того, как подарил сначала целый мир, а он один не смог удержать этот мир. И проклянет тогда меня самым черным проклятием... И еще один стакан – залпом, не закусывая... и – спать, спать... Забыть... Забыть... За...

Теперешнее мое жилище - не то чтобы очень, но и не так-то уж и... Нормально, в общем. Жить можно. Если деваться некуда. Дверь... но собственно двери как таковой в тюрьме нет. Есть робот. Мой робот – грязно-зеленого цвета. Здесь всё – грязно-какого-нибудь цвета, даже свежепокрашенное. На уровне глаз – пика. В нее дежурные контролеры, по-простому дубаки, наблюдают за моей личной жизнью. Ниже – кормушка, через которую три раза в день мне дают баланду. После раздачи вечерней баланды, по тюремному времени, начинается новый день, и я отмечаю уход старого зачеркиванием квадратика в нарисованном календаре. Выше календаря раскинул широкие крылья фашистский орел так же старательно, как и календарь, нарисованный мной и приклеенный на зубную пасту к роботу. Их периодически отдирают дубаки, корпусные опера – все кому не лень, но я тут же рисую новые, еще лучше, и клею опять, при этом соглашаясь, что - да, предыдущий орел мне тоже не нравился, у него клюв был не такой красивый, как у теперешнего. А тот, что висит сейчас, настоящий красавец! Да, я фашист! И мне нравится символика фашистской Германии. Особенно орел со свастикой на когтях. Рядом банкнота в один миллион долларов, портрет Высоцкого, мини-репродукция Шишкина "Утро в сосновом бору", тигр с куском мяса в зимнем лесу и фотография Чарли Шина. В общем, довольно веселенький робот. Выше – луна, проем в стене, забранный решеткой. За решеткой болтается лампочка. Бытуют разные мнения о назначении луны. Кто говорит – вентиляция, кто – для радио, которого нет, потому что "не положено", кто-то утверждает, что через нее пускают при бунте газ, но скорее всего для всех трех случаев и еще для тридцати трех. Универсальная дырка, в общем. Одним словом, луна. Камера – пять шагов в длину и два в ширину. У одной двери откидывающаяся шконка. В противоположной роботу стене проделано окно, или решка, заделанное наглухо решетками и железными жалюзями, ресничками. Свет через него не проходит, только воздух. С начала девяностых годов реснички обещают снять, но уже начало нового века, а они все висят. Ниже труба с одним коленом – отопление. Сейчас зима, и администрация не жалеет угля. В хате тепло. Под потолком железная балка типа швеллера. Чтобы достать до него, надо забраться на трубу отопления. Вися на швеллере, можно подтягиваться и качать пресс. "Шуба" – смесь из цемента, песка и мелкой гальки, нашлепанная как попало на стены – чисто русское изобретение. Говорят, она для того, чтобы не рисовали и не писали всякие гадости, а еще об нее очень удобно разбивать голову, если есть такое желание. Когда-то очень давно "шуба" была побелена, но теперь она грязно-пыльного цвета. Идеальное место жительства трех видов пауков, медведок, каких-то очень скоростных, многоногих, серебристого цвета "капелек" и мокриц. Иногда сюда забегают тараканы. Клопов и вшей, слава Богу, нет, но кое-где в тюрьме иногда встречаются. Еще – мухи, которые не переводятся даже зимой. Я ими кормлю пауков. Пауки предпочитают живых мух и наотрез отказываются есть дохлых. Поэтому мне приходится очень стараться, чтобы при охоте на мух не повредить нежных, мерзких, надоедливых летающих и замечательно умеющих уворачиваться насекомых. Порой приходится совершать поистине акробатические трюки, почти подвиги, но чего не сделаешь для друзей. Пауки ценят мою реакцию и, возможно, даже рукоплещут мысленно, в свою очередь демонстрируя мне свою великолепную реакцию, как только живая муха попадает в ловчую сеть. Еще здесь живут маленькие, но очень прожорливые, рыжие муравьи. Когда я промахиваюсь и чуть крепче, чем нужно, сжимаю пальцы, муха с предсмертным хрипом вздрагивает и затихает на ладони. Пауки поднимают свист и с плохо скрываемым презрением прячутся в норы. Но дохлая, только что убитая муха недолго будет валяться на полу. Для рыжих муравьев это протеин, а следовательно – съедобно. Разведчики рыжих шныряют везде, и пройдет совсем немного времени – и вот один из них натыкается на бренные останки. С криком: "Братва! Здесь свежее мясо!" - он торопится в штаб рыжих, по пути сообщая радостную весть другим разведчикам. Вскоре вокруг дохлятины собирается армия рыжих, и еда уже дергается в разные стороны от откусываемых от нее кусков массой рыжих челюстей. Я слышу, как упоительно они чавкают, наслаждаясь халявной кормежкой. Тишина вокруг, и только непрекращающийся скрежет маленьких рыжих челюстей... Не подумай, грешным делом, что у меня съехала крыша. Лучше уж гнать, чем быть гонимым.

Я очень люблю читать, и книги, дай Бог здоровья библиотекарю, приносят часто, поэтому я втащил провод из луны внутрь, оголил на огне, подсоединил кусок, выпрошенный у электрика, у бутылки из-под "Балтимора" срезал верхушку и сделал патрон, вставив внутрь проволоку, а сверху обернув фольгой от шоколада, выкрутил по дороге на прогулочные дворики еще одну "стоваттку" и теперь могу, без особого напряжения для глаз, просвещаться.

Но главная достопримечательность моего жилища – это танк. Он слева от робота, в самом углу. Это очень универсальное сооружение. Как изначально задумано, он – туалет и умывальник одновременно. Но у него еще целая куча других полезных назначений. Летом на нем можно принимать душ, правда, приходится сгинаться в три погибели, и вода - по всей хате, но зато потом я мою полы по-флотски. В танке я стираю весь свой нехитрый гардероб, предварительно вычистив эмалированную поверхность "технической" зубной щеткой. Танк моя гордость. Он постоянно блестит весь, как бриллиант. Танк – это телефон и "дорога жизни". Через него ко мне идут сигареты, чай, конфеты, по простому насущка. То, что стандартному зэку необходимо каждый день. Также почта со всей тюрьмы и даже продукты. Братва не забывает, помогает, чем может. Мой карцер в подвале, выше этажом – кухня, еще выше – общие хаты. Именно они и катаются со мной. После вечерней проверки они запускают в свой танк коня – длинный тонкий шнур, сплетенный из полипропилена с капроновой жилой. На конце – целлофановый поплавок и вставленные спички-крючки. У меня такой же конь. Мы дружно и тщательно сливаем воду. Где-то там, в трубах канализации, наши кони встречаются и надежно переплетаются под потоками воды. Остается только втащить их обратно, что я и делаю. Все! Трасса готова. Можно протащить хоть слона, правда, в несколько заходов. Так что я вроде бы и один, но вниманием не обделен. А внимание и забота людей здесь – главное. Но мне и одному есть чем заняться. Конечно, процедура доставки и отправки почты, насущки и продуктов, запаянных в целлофан, немного негигиенична, а порой антисанитарна (канализация все-таки), но что поделаешь – красиво жить не запретишь, нужно только потрудиться для этого. Ведь очень хочется жить красиво. Просто после каждого заезда тщательно мой руки с мылом, и все будет в полном порядке. Итак, я  скрупулезно слежу за своим внешним видом, соблюдаю личную и камерную гигиену, умываюсь до пояса холодной водой и делаю гимнастику, читаю, пишу стихи, немного рисую. И так изо дня в день, вот уже год. Не сошел с ума от одиночества, не скурвился, не опустился и живу почти полноценной жизнью. Почти. Но я – жив! Слышишь? Я жив, хотя по идее давно должен был гнить в земле. Живу назло тому, кто очень бы хотел, чтоб я сдох.

Человеку ограниченному, оказавшемуся в таких условиях – верная погибель. Медленная, но верная деградация. Но мне, как натуре творческой, одиночное заключение идет только на пользу. Здесь скучать могут лишь слабые духом люди и те, у кого не все в порядке с головой. Рядом еще три карцера, контингент в них постоянно меняется, так что общаться есть с кем. Заезжают на семь, десять и пятнадцать суток. Конфликты с администрацией учреждения, если ты не "мычишь в общем стаде", а что-то представляешь из себя, имеешь вес, так сказать, не только в своей камере, но и по тюрьме в целом, неизбежны. Заезжает новый человек в соседний карцер. Я не вижу его, но по нескольким, брошенным через танк, фразам, манере общения, интонации, владении феней уже достаточно ясно рисую себе психологический портрет того, с кем столкнули обстоятельства и, как правило, почти всегда верно. Еще пару наводящих вопросов своему оппоненту – и вот он весь во всей своей красе, со всеми изъянами, внешними и внутренними язвами, в общем, со всеми имеющимися в наличии достоинствами и недостатками предстает пред мои ясные, зеленые очи так, как будто мы знакомы пару лет. Я, как слепой, не видя человека, но потрогав его подушечками пальцев рук, знаю, как он выглядит. За эту свою дьявольскую проницательность я получил от братвы погоняло "Рентген". Со стороны виднее. На самом деле, все очень просто – меня так учили.

Каждый здесь "зарабатывает на жизнь" как может. Здесь можно иметь все, что захочешь. Главное – как сильно ты этого захочешь? Можно, но предельно осторожно. Кто рисует, кто вяжет носки и рукавички, кто плетет коней, кто держит трассу, кто бьет партаки, кто шпилит на оперов и думает, что никогда не попадется, кто вообще ничего не делает, но имеет все, кто чистит парашу и моет полы, короче говоря, кто как может, так и "зарабатывает".

Я "зарабатываю на жизнь" добротой. У меня очень обширная переписка со многими хатами и порой не хватает ночи, чтобы ответить на все малявы. Это не очень прибыльное и зачастую совсем неблагодарное дело, но что есть то есть. Конечно, ни денег, ни натуры я не беру. Люди сами уделяют столько, сколько считают нужным уделить. Я лечу слабые и больные души. Зажигаю огонь надежды в погасших от тоски, от непонимания, от безысходности, от страха перед будущим сердцах. Кто-то принимает это как должное, но в основном благодарят и иногда довольно существенно. Есть такая профессия – душу врачевать, и она мне нравится. Может быть, на мой выбор повлияло то, что слишком много зла людям причинил в свое время, не знаю, но мне нравится делать добро. Хотя сами понятия "добро" и "зло" настолько абстрактны, насколько призрачна, расплывчата грань между ними. Но не буду вдаваться в философию. Помогая падшим, наставляя заблудших и открывая глаза слепым, врачую словом, преследуя, конечно, свои интересы и не без определенного рода корысти, но мне как всегда важен сам процесс, а не результат. Тянутся ко мне молодые, неочерствевшие души, то есть у кого под черепной коробкой шевелятся какие-то дельные мысли, те, кто сомневается в видимой жизни и предполагает, не без основания,  что есть еще и другая, невидимая, тайная жизнь. Для тех, кто ищет мои откровения, откровения эти – бальзам на их раны.

Так что не все здесь мрачно, серо и убого. Если нашел работу по душе, будешь счастлив, конечно, насколько сам этого захочешь. Насколько можно быть счастливым в тюрьме. Главное, очень сильно этого захотеть. Как говорил Джугашвили: "Надо этого страссно возжелать"... Страссно возжелать. Золотые слова! И всё будет.

Конечно, иногда и на меня "накатывает". Сонмы обрывков памяти как бритва взрезают броню самодовольства и кромсают на куски те жесткие рамки, в которые поставил себя. Да, где-то очень далеко есть та, другая жизнь, где бабки, баксы, тачки, кабаки, и всего в изобилии. Эх, Морозова! Но, скорее-скорее, волосяной аркан на эти мысли, и – в мешок их, в пыльный, картофельный, и узел на него, хороший, морской, да в прорубь его, в прорубь, ножкой подтолкнуть, ножкой... ну вот, теперь другое дело! Никто не заметил? Фу-у-у... Слава Богу! И рожу кирпичом, и взгляд колюч, и брови у переносицы. Та-а-ак, кто там следующий больной? Что болит? Тоска по Родине? Ясно! Покайся, сын мой, разве не знаешь ты, что кающимся – скидка? Кайся по-быстрому! Ага-ага. Ваш случай абсолютно исключительный! Внимание, выписываю рецепт! Лечение будет такое...

Вот так и живу уже год.

Правда, скоро переезжаю. Разобрал Верховный мою касачку. Не вывозя с Северской тюрьмы, через Интернет, устроили прямую связь с Москвой. Заслушали мою пламенную речь, посовещались минут десять и вынесли окончательное решение – вычли полгода. Это все равно, что купить новый "Лексус" со скидкой в пять рублей. Я не знал, плакать мне или смеяться. Однако все же думал, что будет пожизненное. Ладно, дальше посмотрим. Но, черт возьми! Как же не хочется сидеть не за свое. Другое дело, когда знаешь, это – за то, это – за это. А здесь – за то, что не смог умереть вовремя. Досадно!

Ты пишешь, что стихи мои пафосные немного? Может быть и так, со стороны виднее. Может быть, со временем стану писать проще, и народ потянется. Ты как думаешь, я не совсем безнадежен? Надежда есть? Возможно, что великого поэта не получится, но может быть – где-то рядом?.. Ах, как порой приятно потешить собственное самолюбие! Конечно, в основном здесь сброд, животные, когда-то рожденные людьми, пытающиеся играть роли благородных синьоров, но не особенно скрывающие свое истинное лицо, лицо зверя. Одно радует – не все такие. Что приводит человека в тюрьму? Чаще всего, собственная глупость.

Глава вторая

Австрийский "адидас"
белого цвета, с двумя синими полосками

Детство мое практически ничем не отличалось от детства миллионов счастливых советских детей 70-80-х годов. Дед мой, царствие небесное и светлой памяти, Иван Михайлович, потомственный пролетарий, имел четырех детей, младший из которых доводился мне отцом. Вскоре после моего рождения, когда я уже вовсю ходил и говорил, меня отправили на воспитание в сельскую местность, Артем ГРЭС. Моим родителям нужно было строить светлую жизнь и будущее своей семьи. Мама училась в политехническом, а отец отдавал все силы Владивостокскому ЖБИ-2. Оба были страшно заняты, поэтому моим воспитанием занимались дед и бабушка Мария Меркульевна. Большой деревянный дом, самый большой в поселке, был настоящим сказочным замком, а улицы каждый день открывали что-нибудь новое, потому что каждый день мои маленькие ножки уходили все дальше. Рос я довольно смышленым мальчуганом и благодаря деду в трехлетнем возрасте освоил азбуку, а в пять довольно сносно читал, знал кучу стишков и песенок. Знания всегда давались мне легко, и память, тьфу-тьфу-тьфу, до сих пор почти феноменальная. Во втором классе моя первая учительница, пожилая еврейка Ада Николаевна Ралкина, знакомя класс с молоденькой практиканткой, своей помощницей, сказала, что у меня не голова, а "дом Союзов". В пятом классе я настоял на том, чтобы мне выписали два журнала – "Эхо планеты" и "Зарубежное военное обозрение". Политика и оружие становились серьезным увлечением, даже страстью. Соседка по лестничной площадке Дина Васильевна преподавала в ДВИСТе* и бредила Советской Родиной, считая, что лучше страны нет. Политика сблизила двенадцатилетнего ребенка и сорокалетнюю женщину. Мама, с ошарашенным лицом поначалу, слушала наши многочасовые дискуссии на политические темы, например, об американском военном присутствии в различных странах и о советском присутствии тоже, о противоборстве двух миров, о достоинствах и недостатках как нашего, так и их строя, и наконец, услышав однажды, как пятиклассник доказал преподавателю вуза то, что советское присутствие в Афганистане – та же агрессия, предоставила мне полную свободу действий, решив, что чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не болело. Дина же Васильевна "выпала в аут", потому что логика ребенка ломала правила. Несколько дней она "отходила", затем мы с новым жаром принялись за старое. Она исступленно, даже с фанатизмом доказывала мне, что лучше СССР страны нет, но у меня уже были японские кроссовки на "липучках" и носил я их уже больше года. Ни одни русские не могли тягаться с ними по красоте и надежности. А китайские кеды "Два мяча" оставляли в глубокой заднице наши "говнодавы", выпускаемые на резино-тракторном заводе средней полосы. Знакомые моряки частенько привозили из Японии лучшую в мире жевательную резинку, роскошные канцелярские принадлежности, потрясающих солдатиков и сводящие с ума машинки. То, что это все было лучше русского, я был уверен на все сто. Сомнения закрадывались в мою восприимчивую душу, проникая все глубже. За обличающими статьями, бичующими капитализм, рисовалась реальная картина. Конечно, взращенный на Гайдаре, Фурманове, Шолохове, я был патриотом своей страны и искренне считал, что лучшая смерть это смерть за Родину. Но в остальном... Рассказы моряков торгового флота заставляли челюсть отвисать и существенно отличались от того, о чем писали советские газеты и журналы. Стало понятно, что моя страна мне врет. Это было очень тяжело принять, но это было так. И я снова и снова крушил доводы Дины Васильевны фактами. Наверное, тогда и выработался у меня совсем недетский скептицизм при взгляде на вещи. Чем больше я залезал в болота политики, тем больше понимал, что все идеалы вообще – полный бред. Мир не ограничивался границей СССР, а в том мире, что простирался дальше, существенную роль играли деньги. Деньги и только они вертели колеса мира. Блеск денег вставал новой зарей на горизонте. И блеск этот мне лично очень нравился. В комсомол я вступал, уже твердо зная, что мне это необходимо только как помощь в _________________________

*ДВИСТ – Дальневосточный институт советской торговли.

продвижении вперед по лестнице ученья. Так было нужно. Мои зажигательные речи на заседании комитета комсомола школы и на общем комсомольском собрании взрывали зал аплодисментами, но сам я прекрасно понимал, что все это ложь. Мой комсомольский значок на лацкане школьного пиджака закручивался с обратной стороны на свастику. Идеи равенства и братства я оставлял толпе. К восьмому классу стало совершенно ясно, что никакого равенства, а уж тем более братства, в этом мире не было никогда, нет и никогда не будет. Есть те, кто умеет жить и наслаждаться тем, что жизнь эта дает, а есть те, кому указывают, как нужно жить. А еще все люди – разные. Каждому в жизни дается выбор, и каждый человек волен сам строить свою жизнь так, как только он захочет. Люди раскололись на "нужных" и "беспонтовых". Заработок моих родителей, хотя и был достаточно высок по тем временам, но карманные деньги у меня водились крайне редко. А жизнь открывала первые соблазны. Первый поход на дискотеку в ДК Ленина перешел в постоянные посещения владивостокских дансингов. Компот, мой однокашник, полностью разделял мои взгляды на жизнь. Нет, он не был мне другом. Он был "нужным". Через год нас уже знали везде: и в ДК, и в "Связи", и на "Барже", и в "Малом". Особенно в "Малом", потому что предпочтение наше отдавалось именно этому Матросскому клубу, расположенному на остановке "Политехнический институт", ниже улицы Ленина, ныне Светланской, в довольно уютном парке. С началом посещения дискотек пришла первая серьезная проблема – одеться поприличнее. Но сломить убеждение и уверенность отца в то, что "шмотки" из-за "бугра" развращают молодое поколение, не удалось, поэтому одет я был как стандартный советский отстой. Единственное, что было нормально, это то, что мама имела небольшой блат в "Приморрыбснабе", и с японскими "кроссами" проблем не было. Но все остальное никуда не годилось. Мне позарез был нужен спортивный костюм, национальная одежда Владивостока. Желательно австрийский "адидас", ну или, на крайний случай, "Монтана". Кое-кто в городе уже вовсю щеголял в подобных «прикидах» и соответственно имел бешеный успех у обоих полов молодежи. Мы с Компотом носили русское, и хотя к нам относились везде лучше не бывает, но на нас не было спортивных костюмов, а это кое-что значило. Обладатели "адидасов", "найков" и "монтан" свысока поглядывали в нашу сторону, и – нет, не зависть – первая настоящая злость засела в сердцах железной занозой. Все упиралось в банальный спортивный костюм. Я должен был носить его во что бы то ни стало! Именно злость была побудительной причиной. Компот в плане денег выглядел еще хуже, и с обувью у него были постоянные заморочки. Однажды в парке "Малого" я заметил двух чужаков. Ребята были здесь явно в первый раз. На одном имелись совершенно потрясающие желтые кожаные полуботинки. Первый раз в жизни я "принял стойку" ирландского сеттера.

- Компот, ты просто обязан носить эти желтые «шузы»! Они тебе нужны позарез! И ты будешь их носить! - хлопнул я по плечу товарища.

Тимоха и Валерсон, такие же завсегдатаи, как и мы, оказались рядом кстати. Вчетвером мы окружили лавочку с чужаками. Я слышал рассказы о том, как это делается, но сейчас роль "главного нападающего" принадлежала мне. Призвав на помощь роли и образы всех злодеев, о каких только знал, я выступил вперед. Первая игра, первые шаги в школе актерского мастерства. Я был очень, даже чересчур грозен, немного более, чем нужно, велеречив, в общем, безбожно переигрывал. Но ребята, ученики макаровской "бурсы", да к тому же еще "кресты" из Кавалерово, сами были нашего возраста, а тем более – мы местные. Пара хороших оплеух довершила никуда не годную игру дрянного актера, и вот уже Компот «зажигает» в отличных желтых полуботинках из натуральной кожи. Первое осознание своей силы – как первое откровение. Ночью, лежа в постели, я долго не мог уснуть и, раз за разом прокручивая прошедший день и свой первый гоп-стоп, понял, что моя "игра" на самом деле никуда не годилась. С этого дня я подолгу отрабатывал мимику, жесты, отдельные фразы, стоя перед зеркалом. В юношескую щебечущую речь постепенно стали вплетаться жесткие нотки. Тогда же я понял еще кое-что: никогда нельзя бить человека, когда хочешь, чтобы он что-то отдал тебе. Только словом!  Пусть лучше он ударит первый, но не я. Мир поделился на "тех, кто может" и "тех, кто должен". Я непременно хотел быть из тех, кто может. Спортивный костюм стал навязчивой идеей, преследующей меня днем и ночью. Обладание спортивным костюмом являлось наиглавнейшей задачей еще и потому, что подошло время пощупать прелести противоположного пола. А тут выглядеть нужно было на все сто! Воспитывался я в самых лучших пуританских традициях и до восьмого класса даже представить себе не мог то, что ради женщин нужно не только совершать подвиги, дарить им цветы, посвящать стихи и делать еще кучу всякой ненужной ерунды. С ними необходимо было спать. А перед этим, поддерживая образ "дискотечного мачо", их необходимо было "снять".

Конечно, было что-то такое неясное, томящее душу при общении с девушками, но что там на самом деле нужно было делать, я не знал, хотя и слышал не раз кое-какие откровенные высказывания о том, что, куда, зачем и почему, но всегда краснел при таких разговорах, как барышня, старался перевести разговор в другое русло. Однажды в седьмом классе в наш дом новой планировки на улице Сафонова приехала погостить к родственникам из поселка Авангард прелестная девочка Наташа Мышкина. Не знаю, почему она выбрала именно меня из всех дворовых пацанов. Может быть, потому, что мой бесконечно влюбленный взгляд выдавал меня с головой, может, еще почему, но как бы там ни было, однажды мы с ней остались вдвоем на лестничной площадке, между этажами, лицом к лицу. Мы стояли, держась за руки, и я чувствовал себя невероятным болваном, да еще попавшим на седьмое небо. Огромное, горячее облако вспыхнуло во мне. Я держал нежные женские руки в своих руках и абсолютно не знал, что нужно делать дальше. Мы стояли так очень долго, ничего не говоря и не смотря в глаза друг другу. Мне было очень хорошо и очень сильно хотелось ее обнять, но все было, как в известной песне Юры Хоя, и она, конечно, ждала большего. Как я тогда не брякнулся в обморок, не пойму, а все казалось – вот-вот свалюсь. Я бы умер на месте, если бы обнял и поцеловал ее. Наконец она, видимо, устала ждать активных действий с моей стороны и решила проявить инициативу. Высвободив свои руки, она очень нежно и бережно обняла меня. Странно, что мое сердце не пробило тогда грудную клетку. Я тоже, в свою очередь, облапил такое восхитительное, первое в жизни тело и почувствовал, что куда-то лечу. Не помню, дышал ли я тогда вообще. Потом, конечно, был и первый поцелуй, равносильный первому нокауту. Но дальше дело не пошло. Вскоре она уехала, мы стали переписываться, она приезжала на каждые каникулы, всегда первым делом заходила ко мне, но о том, чтобы оказаться с ней в одной постели, я не то что не думал, я даже представить себе такого не мог. Сама эта мысль казалась мне кощунственной. А когда однажды наш сосед Олег Власов, который был старше на три года и имел свою "Яву-350", нечто фантастическое, что приближало его почти к святым и на которого девчонки буквально "вешались гроздьями", предложил мне: "Давай прикатаем Наташу... Она же «крестушка», что ей будет...", но резко оборвал себя, как видно, прочитав в моих глазах обратный отсчет секунд барса, готовящегося прыгнуть и сомкнуть челюсти на горле жертвы, и поспешил перевести все в шутку. Наташа была для меня ангелом, первая женщина, к которой я осмелился прикоснуться. Почти богиней. Да, я боготворил ее, готов был носить на руках, ну и все такое. В своих мечтах я видел нашу с ней свадьбу, дом-полную-чашу, кучу детишек. А она через полгода сделала аборт. Не от меня. Увы, кое-кто был быстрее. Первая влюбленность, первые «обломы»...

Власов на своей триста пятидесятой «Яве» частенько подъезжал к подъезду, в котором жил Компот и возле которого мы собирались поболтать вечерами, и каждый раз с новой девчонкой. Все это – и "Ява", и частая смена его подружек – очень сильно действовало на молодое наше и разгоряченное гормонами воображение. Молодость брала свое. И вот однажды мы с Компотом взяли покорителя женских сердец и рокера по совместительству, что называется, "за жабры". Гормоны требовали выхода, а мы требовали у Власова хорошего «траха». Рокер вошел в наше положение и обещал помочь. Но мужчиной я стал совсем неожиданно. Как-то утром Власов зашел ко мне и сразу к делу: "Контора нужна! Девочка есть классная". Хорошо попросим – всем даст. Комнаты дома не оказалось, но зато на первом этаже, в подъезде Компота, жил Вася Клосс. Он был дома, и "контора у него дымила". Клосс был одноклассником Компота, но в наших походах участия не принимал. Так-то сам по себе парень он был неплохой, хотя я всегда с подозрением относился к евреям, когда еще об этом не думалось. У него "дымила контора" на Корнилова, однокомнатная, правда, но нам-то что. Идея ему тоже понравилась. Я тут же на месте "родил" план: Олег с подружкой встречает меня "случайно" на Луговой, где я с двумя "черпаками" водки иду на автобус номер двадцать пять для того, чтобы ехать к Васе в гости. Олег как бы напрашивается «на хвоста», я – ни в какую! Жлоб типа. Машу им ручкой и иду на автобусную остановку, сажусь в автобус, еду, и всё, не оборачиваясь. Олег же "лечит" подругу ехать за мной, проследим, мол, где они, мы то есть с Клоссом, «гасятся», и нагрянем – никуда не денутся, напоят. Все так и было. Шел дождь, который идет всегда, когда в моей жизни происходит какое-то знаменательное событие, и большой черный зонт скрывал мои жадные глаза, когда я шел от остановки к Васькиному дому, краем уха слыша, как сзади потешаются над моей лоховатостью идущие следом Власов с "овечкой", приготовленной на заклание. «С понтом» очнулся я возле самой двери, когда, стуча в дверь, за которой подпрыгивал и чмокал губами от нетерпения Васька с немым вопросом в глазах, обернулся и увидел Олега с подружкой, улыбающихся от того, что так ловко провели меня, скорчил недовольную мину «кинутого» в самых лучших чувствах и даже рассердился очень сперва. Но делать нечего, приходилось брать "хвосты". Мы же с Васькой скромные ребята и не стали выгонять непрошеных гостей. Но после "первой" по нашим алчным взглядам она все прекрасно поняла. Выхода у нее не было. И в эту ночь, под композицию "Алисы" "Экспериментатор", я стал мужчиной.

Вот тогда меня и отпустило. Я полюбил их всех. И возжелал всех до единой. "Снять биксу" стало чем-то вроде ежедневной чистки зубов. А "снимать" необходимо было в спортивном костюме. Все упиралось в этот чертов спортивный костюм. Давя на Компота тем, что это мне пришла в голову мысль обуть его в желтые кожаные ботинки, потребовал одеть меня в спортивный костюм.

К тому времени у нас сложилась добрая традиция: после школы, сделав уроки, мы спускались на Борисенко, садились на трамвай четвертого маршрута и ехали на ж/д вокзал. Потоптавшись там некоторое время, шли на Морской вокзал, по дороге высматривая зорким глазом "крестов", покидающих столицу Приморского края. Подходили и тоном, не терпящим возражений, предлагали прогуляться "на воздух". Из вещей ничего не забирали, дабы не создавать проблем себе на будущее. Только деньги. Не все. Мы не гангстеры. Нам не нужно было много, всего рублей сорок. Потратив на это несколько часов и перетряхнув таким образом человек десять-пятнадцать "крестов", деревенских парнишек, возвращались на трамвае до "Политена" и шли туда, где сверкал стеклом и красным гранитом фирменный магазин "Океан", при котором был кабак с одноименным названием. Две порции бифштексов с гарниром, два крабовых салата, порция жареного трубача и бутылка красного вина – вот и весь нехитрый ужин, который был нужен нам. Подкрепившись, шли в "Малый", с корабля на бал, как говорится, где за пятерку брали "штакет" доброй "приморочки" и, «раскумарившись», двигали на дискотеку, но не танцевать. Обычно за час до открытия основной контингент уже был в сборе и, заняв лучшие скамейки в парке, чесал языки, обсуждая последние городские новости. Разойдясь в разные стороны искать, у кого сегодня "дымит контора", то есть «родаки» в отлучке и квартира пустая. Если не дымила, ехали в ДК. Если и там не было, стартовали в "Связь" и на "Баржу", на Набережную. Где-нибудь "контора дымила" обязательно. Заодно присматривали подходящих для съема бикс. Как только пустая квартира появлялась на горизонте, хозяину рисовалась самая радужная и многообещающая картина. Обычно он соглашался быстро. Мы с Компотом умели "накладывать". Затем шел черед подходящих бикс. Постоянные посетители дискотек умели входить в танцзалы бесплатно. Мы не были исключением. Отводили подходящих девчонок в сторонку и по очереди объясняли то, что они уже конкретно "на крючке" и другого выхода, как смириться с неизбежным, не существует. Обычно выбирали "крестушек", учащихся профтехучилищ и институтов, благо, недостатка в них не было никогда в городе нашенском. С "крестушками" и возни меньше. Мы – местные! И что им оставалось делать? Ехали как миленькие. Но убеждали мы всегда исключительно словами. Жестко, хлестко, коротко, но – словами. Никаких грубых действий мы себе не позволяли и всегда питали отвращение к насилию. Только силой убеждения! Другого выхода они не видели. А зря! Попадались, конечно, и такие, что как ни крути – ни в какую! "Ну, что ж, девочки, извините за грубость, мы вас просто проверяли и теперь убедились, что вы не какие-нибудь там «прости Господи», а очень даже приличные девчонки. Давайте дружить! Мы здесь постоянные посетители, если у вас будут проблемы, обращайтесь, мы всегда будем рады помочь". Такие ехали с нами на третий-четвертый раз. Но все равно когда-нибудь ехали. Не мытьем, так катаньем, как говорится. Было бы желание. А желание было, и еще какое! В юности этого не бывает много. Постепенно приходил опыт, и место жесткого психологического воздействия занимал виртуозный обман. Чего мы только не выдумывали! Именно тогда я научился врать красиво, с размахом, глядя прямо в глаза открытым, ясным взглядом, так, что невозможно было не верить.

Полгода, если не больше, я жестоко страдал. И вот удача! На Морском вокзале, в кресле ожидания, сидит "крест" нашего возраста, моей комплекции бывшего самбиста, в новеньком – моем, я сразу это понял – белоснежном австрийском "адидасе" с двумя темно-синими полосками поперек живота.

- Он какой-то большой, - говорит Компот, явно намекая на возможную потасовку и на свой "экстерьер русской борзой", и тяжело вздыхает, потому что видит мой пылающий взор, прекрасно зная, что я принял "стойку сеттера". Ему не уйти в сторону, ведь кто, как не Компот, в курсе о том, какая страсть гложет меня.

- Будем брать. Но не здесь. Позже, - тихо шепчу я, и Компот обреченно кивает головой.

Через некоторое время объявляют электропоезд на Партизанск. Громкая связь с ж/д вокзала действует и здесь. "Крест" аккуратно складывает газету, которую читал, и спешит к выходу. Я замечаю все – походку, манеру держаться, как идет, как ставит ногу, все мельчайшие детали. Окружающий мир отдаляется. Есть я и есть он. Уже тогда я учился безошибочно угадывать лоха из десятков людей, выделяя только его одного, моего. Как бы ни был он «прикинут» с виду, как бы нагло ни пытался базарить, как бы ни строил из себя «крутого мэна», мой проницательный, проникающий в самую сущность взгляд говорил мне четко и ясно – передо мной лох. Вот и сейчас я вижу неуверенную, семенящую походку, бегающие глаза, ненужные лишние движения и подергивания. Несмотря на внушительную комплекцию, я вижу душу зайца. Всем людям без исключения Бог раздает при рождении таланты. Каждому свой. Нет бездарных людей. Есть ленивые, те, кто не желает пользоваться тем, что посылает им Небо. Я был наделен даром видеть людей насквозь.

Белый "адидас" мелькнул по виадуку и спускается по лестнице на перрон. Ни на секунду не выпускаю его из поля зрения. Народу на перроне немного: день рабочий. Очень хорошо! Компот, как привязанный, идет рядом. Благополучно загружаемся в вагон, в который садится "самбист". До Угольной контролеров не будет, но нам так далеко и не нужно. Доезжаем до Моргородка, и я дергаю Компота за рукав:

- Пора! Работаем быстро и жестко. Пошли!

Его долго упрашивать нет надобности. Долговязая и патлатая фигура спешит по проходу, останавливается возле "белого", бросает несколько фраз и идет в тамбур. "Белый" удивленно вскидывает голову, встает и топает следом. Попался! Тороплюсь за ними. Обычно мы ходим с пустыми руками. Какой черт дернул меня сегодня взять с собой стальную цепь с хромированными звеньями, не знаю. Оказалось, к месту. "Крест", увидев цепь во всем ее великолепии и стальном блеске, мгновенно сдулся и обмяк. Долго уговаривать его не пришлось. Мои глаза метали молнии, и Компот потом долго божился, что видел, как из них сыпались искры. Переодеваемся прямо в тамбуре: он в мои старые потертые джинсы "сделано в Индии" и старенький пуловер владивостокской швейной фабрики, а я, соответственно, в (наконец-то!) белого цвета австрийский "адидас" с двумя темно-синими полосками поперек живота. У "самбиста", оказывается, есть еще двадцать рублей, половину из которых мы честно оставляем ему. Как раз вовремя открываются двери, "Вторая речка". Напоследок пожелав раздетому "крестофану" мягкой дороги и никогда больше не попадаться нам на пути, благополучно сходим. Возле автовокзала постоянно пасутся таксисты. Дело двух минут – дойти до "мотора" и, прыгнув на заднее сиденье, приказать везти нас в "Малый". По-хорошему, следует немедленно убраться домой и недельку вообще нигде не появляться, но сегодня день моего триумфа, и чувство огромного удовлетворения от того, что ОН наконец-то у меня есть, перевешивает чувство элементарной осторожности.

Нужно ли говорить, что я счастлив? Таксист, довольный тем, что по ходу движения толкнул нам бутылку портвейна "Три семерки" (дефицит по тем временам), укатывает восвояси. Я спускаюсь по лестнице в парк "Малого", четко печатая каждый шаг. Как ты думаешь, кто был гвоздем программы в тот вечер в Матросском клубе?..

До половины восьмого класса я учился довольно прилично, но после зимних каникул успеваемость резко упала. Я потерял интерес к учебе. В нашем классе не было человека, с которым я мог бы поговорить о чем-то серьезном. Ни один не заслуживал ни малейшего внимания. Моего, конечно, внимания. Разве что Андрей Спиваков поначалу интересовал тем, что благодаря своей наглости пользовался "шугающим" авторитетом, но, узнав его поближе, я понял, что его интерес к деньгам не распространяется дальше сшибания "обедошней" мелочи, в основном у младшеклассников на обед себе да «папирку» дури. Он безнадежно пал в моих глазах. Кто-то хотел стать после школы врачом, кто-то милиционером, один – летчиком, другой – милиционером. О разных профессиях мечтали мои одноклассники, но ни один из них не хотел стать миллионером. О чем можно было говорить с ними?! Мне же нужны были деньги, желательно очень много. Стрельба и самбо, которыми я занимался в свободное время, не были чем-то важным в моей жизни, скорее просто увлечением, которое постепенно проходит. Уже иные интересы захватывают сознание. Ужин в кабаке становится нормой. Обычным делом. Когда мой отец вытаскивает из кармана моей куртки пачку "БТ", он устраивает мне грандиозную взбучку, но причина его ярости не в том, что я курю, а в том, что я курю сигареты, которые стоят на двадцать копеек дороже, чем те, которые курит он. Я еле дотягиваю до экзаменов и пишу контрольную по алгебре на "два с минусом", но мне все равно ставят "три", чтобы не портил общую картину. А мне давно уже все равно. Родители, занятые личными разборками, ослабляют контроль, и я, решив доказать и отстоять свободу своего выбора, оставляю школу. Необходимо куда-нибудь поступать, и я, не найдя ничего лучшего, иду подавать документы в СПТУ № 5. Морская "фазанка" привлекает мое внимание тем, что в ней есть парашютный кружок и три года можно ничего не делать, просто присутствовать. Как оказалось в дальнейшем, даже это было необязательно.

Получив аттестат, несу его с прочими бумагами в приемную комиссию и, выбрав специальность электрика первого класса, матроса второго, подхожу к своему будущему мастеру производственного обучения Юрию Николаевичу Силе, кладу перед ним раскрытые корочки успеваемости и почтительно замираю. Он бегло осматривает мои "трояки", при этом уголки его рта ползут вниз:

- Нет-нет, группа уже набрана и...

- Может быть, посмотрите характеристику? - я толкаю к нему сложенный вчетверо лист бумаги. Он нехотя разворачивает, и с первых же строк уголки взлетают вверх. Еще бы! С такой характеристикой, какую написала мне ты, учительница, меня забрали бы без вступительных экзаменов и в школу космонавтов.

Я – курсант мореходного училища Дальневосточного морского пароходства, известного в мире как "FESCO". Гордость за самого себя и шок от того, что родители решили окончательно развестись, а также целый ряд событий, последовавших вслед за этим, навсегда отдалили мир детства. Жаркое лето восемьдесят седьмого года... Лето, когда мир из прекрасного, чистого и радостно-счастливого стал жестоким, грязным, коварным и подлым.

         Глава третья

Мент по призванию или преступник по убеждению?

Ментом я хотел стать с тех пор, как первый раз посмотрел фильм "Место встречи изменить нельзя" с Высоцким в главной роли. Жеглова я обожал. Именно таким опером я и хотел быть. Всю его роль я выучил и знал назубок. Когда звучали слова: "Я сказал!", по телу начинали бегать мурашки. Я хотел быть таким, как он, и, наверное, стал бы таким, но, видимо, там, на небесах, думали иначе. Из меня получился бы очень хороший мент, даже сейчас я уверен в этом. Мент по призванию свыше! Я просто был рожден ментом. И в дальнейшем меня часто принимали за мента. Совершенно разные, незнакомые люди в разных городах, на улице, в транспорте, при случайных встречах. Проскальзывал порой недоверчивый взгляд и осторожный шепоток резал слух: "Да это, по ходу, мент...". Иногда мне это здорово помогало, иногда чертовски вредило. Лучшие роли, которые удавались мне, роли ментов. Наверное, все дело было во взгляде. Не раз замечал, как человеку становилось не по себе, когда я смотрел на него в упор. Сказывались долгие тренировки перед зеркалом. Давно уже стараюсь не смущать собеседника откровенным разглядыванием. Многих мой взгляд бесит, натуральным образом. Может быть, это оттого, что за нескрываемой иронией таится плохо прикрытая насмешка и ледяное презрение. Презрение к человеческим слабостям, пороку, человечности, насмешка над человеком вообще. Я не люблю людей? Конечно, я не люблю их! А за что их любить? Но не будем об этом. Пока. Вот женщинам мой взгляд определенно нравится. Одна особа как-то призналась мне, что когда я "вот так вот смотрю, хочется сразу сбросить с себя одежду и кинуться сломя голову в мои объятия". Мне это было лестно слышать, конечно, и в дальнейшем всегда старался использовать это как оружие в искусстве обольщения. Знакомясь с очередной подружкой, именно так и смотрел ей в глаза. Спросишь, как? Я и сам не знаю, но действовало безотказно. На большинство из них. Вообще, разговаривать мне чаще всего бывает лень и, наверное, поэтому мои глаза, когда не прячутся за шторами ресниц, красноречивее всяких слов. Мой отец как-то раз всыпал мне "хорошего ремня" за то, что я просто посмотрел на него. Наверное, мой взгляд того стоил.

Почти год назад, в марте, ОНА приехала сюда, в тюрьму на краткое свидание. Мы оба знали, что видимся в последний раз. Взяв в руки телефонные трубки и прижав их к уху, смотрели через стекло, разделявшее нас, друг другу глаза в глаза и молчали. За нас говорили наши глаза. Целый час длился этот молчаливый разговор. В сериале "Бандитский Петербург" есть подобный сюжет, и теперь я знаю точно, что разговор глазами – истинная правда. Слова были не нужны тогда. Я не мог сказать ей: "Прощай, любимая!" И так все было ясно. Без слов. Но к черту лирику!

Так вот, хотел я, значит, стать ментом. Хотел-хотел, пока не встретился с настоящим, всамделишним. Однажды Компот куда-то исчез, а когда он куда-то исчезал, со мной постоянно приключались разные дурацкие истории. Родители мои уехали на выходные в дом отдыха, и соответственно "контора дымила" у меня. Как назло, Компота не было, и я слонялся по танцзалу "Малого" в надежде на счастливую встречу. Встреча не заставила себя долго ждать. Патрон был неплохим парнем, в общем-то, если б не мулька. Мульку он любил больше всего в жизни. На горизонте нарисовались две молоденькие биксочки с Тихой. Они не имели стойких убеждений, поэтому я врал на всю катушку и вообще действовал очень решительно. Так как Патрон был на три года старше, у меня создалось ошибочное мнение, что он умнее. В конце концов мы вчетвером оказались у меня дома. Предоставив Патрону свою комнату в полное его распоряжение, я повел вторую девчонку в родительскую спальню. Она оказалась девственницей, как впрочем и ее подруга. Только какого болвана это остановит, если к тому же ему пятнадцать лет? Наши действия, производимые далее, существенно отличались друг от друга. Я "прикатывал" свою всю ночь. Что я только не говорил ей! Но не так-то легко убедить девственницу расстаться с самым дорогим что есть в ее жизни. Вот так вот запросто лишиться девственности за одну ночь, непонятно где и непонятно с кем. Попробуйте, кто хочет, с постоянным упорством, балансируя на грани между "плохим" и "хорошим" парнем, ни разу не сорвавшись на откровенные грубости, ни разу не ударив, даже не шлепнув по попке, рассказывать всю ночь сказки. Я лично больше не хочу. Все-таки под утро она сдалась. Не зря говорится, что "терпение и труд все перетрут". Когда за окном забрезжил рассвет нового дня, я торжествовал победу. Где-то оркестр исполнил туш, а может быть, мне показалось. Какой титанический подвиг я совершил в эту ночь! Я от души радовался и упивался своим триумфом. Расстались мы хорошими друзьями, с видами на будущее. Правда, подруга ее выглядела очень плохо, и меня это немного смущало, но Патрон заверил, что все в полном ажуре. Почему-то я не поверил ему тогда, но лавры победителя и огромное желание лечь немедленно и спать-спать притупили бдительность. Одарив девчонок тремя рублями "на мотор" и выпроводив всю компанию за двери, я с чувством полностью выполненного долга рухнул на ложе любви и мгновенно уснул.

Разбудил меня длинный, назойливый звонок в дверь. Так умеют звонить менты. Ни у кого так не получится, хотя звонок вроде бы один и тот же, но менты звонят как-то по-особенному – нудновато, протяжно, с надрывом. Тогда я этого еще не знал и дверь открыл без всякой задней мысли. Квартира в один момент наполнилась людьми в милицейской форме. Все бегали, орали, жестикулировали, причем было их всего четверо, но создавалось впечатление, что не меньше десяти на каждую комнату. На площадке перед дверью стояли обе ночные гостьи. "О, черт!" - кажется, сказал я и открыл второй глаз.

Первый раз в ментовке! Первомайский РОВД. Огромный, как шкаф, и страшный, как Карабас-Барабас, опер играет мной в своем кабинете в баскетбол. Оказывается, Патрон лишил свою – о, ужас! – жертву невинности под угрозой моего же кухонного ножа. И опер убедительно и основательно объясняет мне, что я насильник. Я, презирающий насилие всеми фибрами своей души – насильник? На мои робкие попытки объяснить, что, возможно, это настоящая "любовь с первого взгляда", следует серия бросков, пасов и передач, виртуозная игра профессионального баскетболиста. Прямо Шакил о'Нил какой-то. О, шайтан! Неужели это мент?! Не может быть! Это враг, коварно пробравшийся в органы внутренних дел! Это фашист, настоящий эсэсовец, после разгрома гитлеровских войск перебравшийся во Владивосток и осевший здесь под видом опера "Первомайки". Сейчас он начнет загонять мне иглы под ногти... В два счета он составил протокол, который я собственноручно подписал. Я даже поверил ему, что я настоящий насильник. Он растоптал все мои светлые чувства и меня с ними заодно в пыль. Вечером меня отпустили домой. До суда дело не дошло. Судья мой – я сам, я прекрасно видел, что "пострадавшей" было очень приятно "страдать". Но разве трудно убедить пятнадцатилетнего подростка в том, что он неправ? Куда девался весь мой скептицизм? Могли бы запросто посадить, но видимо, пожалели. Отделался я тогда легким испугом, но шок от пережитого был очень силен. Прокурорша, замечательная женщина, отвела меня в сторонку и популярно объяснила, что нельзя быть таким глупым, наговаривая на себя всякие гадости, принимая на веру все, что мне говорят разные незнакомые дяденьки, пусть даже они и милиционеры. Доходчиво объяснила, проникновенно. Спасибо ей.

Жеглов предстал в новом облике. Этот фильм мне и сейчас нравится, но давно исключительно из-за мастерски великолепной игры Владимира Семеновича. Никогда в жизни я не стану ментом. Ах ты Господи, Боже мой! А кем же тогда я буду? Матросом торгового флота? Ну что за чушь собачья! Море я очень сильно люблю, но только с берега. Так кем же тогда? Кем?! Ладно, там посмотрим.

Когда мне было шесть лет, моя семья жила в "гостинке" на "Окатке". Эдик Зубко был старше меня всего на месяц. Он жил на шестом, я на восьмом этаже. Первый товарищ. Мы никогда не дрались с ним, только на словах. Мы вместе пошли в школу, в один класс. Во всех играх, во всех походах по окрестностям мы были вместе: в школу вместе, в кино вместе, на сопку Бурачека печь картошку в золе – везде вместе. После четвертого класса мы переехали на Голдобин, а его семья – на Вторую речку. А тут, оказывается, что мы подали документы одновременно в одну группу. Осень восемьдесят седьмого...

Брюки-клеш, белые «фланки», темно-синие еще «гюйсы», тельники и «мицы» с «крабами». Все соседи удивлялись, поздравляли и говорили, что выгляжу я как заправский моряк. А сидел за одной партой с Эдиком. Он жил теперь на новой Патрисе, и у него были новые товарищи. Молодые, горячие, дерзкие – Данил, Текс, Макс и Ганц. Это была очень дружная компания. Все за одного, один за всех. Через четыре года Саша Калинкин, тот самый, что сейчас судит бои без правил в "Роял-Парке" и носит титул судьи международной категории, сколотит из этих ребят отличную бригаду. Сколько машин они снимут в свою пользу с "парохедов", идущих из Японии! Но это будет чуть позже – уже в России.

А пока Владивосток – закрытый город Советского Союза, и въезд туда только по паспортам, флот вооружен ядерным оружием, и по бухте Золотой Рог гордо несет свои идеальные формы гвардейский крейсер "Варяг", и все люди – братья, а советские дети – самые счастливые дети в мире, и нет у нас наркоманов, хотя каждый второй владивостокский пацан курит химку, а каждый десятый уже «ширяется», и проституции нет у нас, а те, кого предлагают по вечерам таксисты на ж/д вокзале по "кате" за сеанс, – пионервожатые, наверное. Кто угодно, только не проститутки. Все знают, что богатые – плохие люди, но я уже твердо знаю, что мне нужно очень много денег. Не знаю зачем, но нужно.

Я уже один раз побывал в "Арагви" и один раз в "Золотом Роге". "Океан" – "свой" кабак, и я вхожу туда запросто. В "Арагви" меня затащил товарищ Эдика, Ганц. Наш одногодок, но под два метра ростом и уже бреющий щеки. Выглядит он лет на пять старше, но сколько я его помню, он всегда так выглядел, даже сейчас. Когда он сдвигал свои густые черные брови к переносице и почесывал трехдневную щетину пудовым кулаком, при этом немного хамя, не очень хотелось возражать.

- Слушай, откуда у тебя «бабки»? - доставал я Ганца, сидя за столиком в уютном зале ресторана и цедя из бокала красное грузинское вино.

"Арагви" всегда был забит до отказа, и я чувствовал себя не в своей тарелке, глядя на шикарных женщин и солидных мужчин, от души уминающих за столиками вокруг. Ганц затащил меня сюда час назад, когда мы случайно столкнулись с ним на перекрестке Ленинской и 25-го октября. По тому, как его приветствовали здесь вышибала Макс, известный в прошлом самбист, как и я тренировавшийся у самого Милованова, и официантки, было видно, что ему здесь рады. На нас были спортивные костюмы, но это ничуть не смущало обслуживающий персонал. Когда нас познакомил Эдик, мы как-то сразу поняли друг друга. Бывает иногда, при знакомстве с новым человеком вспыхивает мгновенная, обоюдная симпатия. Ганц уже "пробивал" меня "на вшивость" и результатами проверки остался доволен. Наглости и дерзости, как и вежливости и тактичности, у меня всегда было хоть отбавляй. А как же без этого на улицах "Окатки", Голдобки, Сафонки, да и Владика в целом? Еще – у меня водились деньги. Я курил "БТ" и мог себе позволить купить пива, у меня был белый австрийский "адик" и японские кроссы, а все вместе это что-то значило. Но у Ганца деньги не просто были. Их у него было много. На все мои любопытные вопросы он лишь отделывался шуточками типа "муха по полю пошла...". Ужин был великолепный: мы просто культурно и красиво обжирались "грузинской кухней" и запивали отменным вином. В уме я пробовал подсчитать итог, но, во-первых, не знал здешних цен, а во-вторых, "Арагви" – это вам не задрипанный "Океан". Это было Заведение с большой буквы. Для меня. Для Ганца же – просто кабак. Он это ясно дал понять мне, когда, щелкнув пальцами, подозвал официантку и, без всякого счета вытащив из-за пазухи огромный портмоне, поковырявшись в нем для приличия сосискообразным пальцем, небрежно вытащил "катю" и два четвертака, положил на стол и ногтем подвинул их к самому краю.

- Сдачи не надо, Мариночка, - своим "самым приятным" басом прогудел он и шепнул мне на ухо, перегнувшись через стол. - Рот закрой, зубы простудишь.

Мариночка сграбастала деньги и, выдав напоследок: "Приходите еще, Олег!" - упорхнула, светясь от своего, одной ей понятного, официантского счастья.

Заканчивался сентябрь, и на Владивосток опускалась вечерняя прохлада.

- Ты что собрался делать дальше? - спросил Ганц со своей четырехметровой высоты, подросши за этот вечер на пару метров в моих глазах, когда мы вышли на крыльцо ресторана.

- Все равно... - пожал я плечами.

- Может, поможешь мне восполнить пробел в кошельке?

Разве после такого халявного ужина я мог сказать "нет"?

Глухой дворик недалеко от сверкающего входа "Арагви". Сумерки, и мы стоим за углом недалеко от арки прохода.

- Ты в своем белом "адике", как маяк отсвечиваешь, - чертыхается Ганц. - Тихо, вот один идет.

В арку быстрым шагом входит один из типов, что сидели недалеко от нашего стола и, подпрыгивая от нетерпения, пристраивается в темный угол двора, расстегивая ширинку. Журчит веселая струя.

- Этот тоже сойдет, - Ганц вырастает за спиной писающего дядьки. - Ты че, совсем оборзел? - тяжелая ладонь сдавливает плечо страждущего. - Мы тут живем, а ты - гадить? - повышает он голос. Я выхожу у него из-за спины и надежно блокирую путь отступления ссыкуну, демонстративно потирая кулаки, немного поменьше, чем у приятеля, но тоже ничего так себе. Дядька быстро соображает, в чем дело, лезет в карман, лепеча при этом что-то вроде «ой, извините, не знал, не хотел», вынимает два червонца и протягивает нам. Ганц забирает деньги и говорит сквозь зубы: - Еще раз здесь увижу...

- Понятно-понятно... – «дякус» бочком протискивается мимо меня и скрывается в проходе на улицу.

Мы возвращаемся на исходную позицию. "Интересно, - думаю я, - не может быть, чтобы этот добродушный громила зарабатывал себе на жизнь обслуживанием этого "частного" туалета. Посмотрим... Проходит еще час, темнеет окончательно. За это время заходят во дворик и платят дань еще двое фикусов. А вот и еще один тип заворачивает за угол и основательно пытается пристроиться поудобнее. Ганц прикладывает палец к губам, призывая молчать, ныряет к "писающему в шторм", потому как его изрядно штормит. Я – следом. Остановившись прямо за спиной у "клиента", мы ждем, пока он не иссякнет полностью. Затем Ганц аккуратно берет его за затылок своей лапищей и хлопает лбом в тот же угол, куда этот тип только что изволил помочиться. Я на мгновение зажмурился, представив, что сейчас ощущает дядька и какая иллюминация в данный момент у него в глазах. Он говорит: "Оу-у-й", - и как сноп валится нам под ноги. Ганц уже шарит по карманам его пиджака и, достав из внутреннего кармана гоман, перекладывает в карман своих штанов. Я наклоняюсь над упавшим и узнаю "морского", который сорил деньгами за столиком возле эстрады, как видно, пытаясь очаровать таким образом свою спутницу, сидевшую к нам спиной, с ярко-рыжими волосами и в довольно неплохом черном вечернем платье. Ее лица я не видел, зато этого типа, что лежал сейчас у моих ног, рассмотрел в полном объеме. Где-то на пальце у него должна быть золотая печатка, я помню, как он сверкал ею, опрокидывая рюмки. Точно! Вот она, на среднем пальце правой руки. Пытаюсь стащить ее, а Ганц уже тянет меня за рукав:

- Пошли, чего встал!

- Секундочку, - кряхчу я.

- Да ты на палец ему плюнь и покрути в разные стороны, - орет он шепотом.

Так и делаю. Увесистый перстень спрыгивает с пальца и удобно устраивается в моей ладони.

- Ходу! Ходу! - Ганц стартует в глубину двора.

Узкими улочками, через сквозной подъезд "Серой лошади"*, поднимаемся бегом к гостинице "Моряк" и быстрым шагом спускаемся к ж/д вокзалу. Небольшая очередь на остановке такси пытается помешать нам сесть в первый подъехавший "мотор" слабыми криками и размахиванием рук. Ганц, задержавшись на секунду у открытой дверцы, разворачивается и, обнажив все тридцать два своих великолепных зуба, говорит: "Р-р-р-р!" - сплевывает под ноги и, сев в машину, спокойно бросает водиле:

- Шеф, на Баляйку, чирик, гони! - и хлопнув меня по плечу, улыбается, - ну ты даешь, нафиг она тебе нужна была?

Проезжаем мимо "Арагви", и я сползаю ниже, чтобы мой белый "адик" не бросался в глаза стоящим возле ментовского "УАЗика" как раз напротив входа в арку ментам.

- Пригодится, - я достаю сигарету и закуриваю.

- Ну-ну... - он достает только что отработанный кошелек и вынимает из него приличный пресс «бабок», пересчитывает и, отделив часть, протягивает мне. – Твое.

- "Сэнкс", - я прячу деньги в карман.

- А с этим что делать будем? - показываю печатку.

Ганц берет ее и пытается надеть на пальцы по очереди. Налезает она только на мизинец. Возвращает со вздохом:

______________________

* «Серая лошадь» - одно из самых старых и красивых зданий в центре Владивостока. (где живёт Лобычев!)

- Не мой размер. Носи сам.

Вот и Баляйка.

- Сегодня поздно уже, а завтра заезжай ко мне с утра, как проснешься, пивка попьем, - и добавляет на прощанье: - А ты ничего... сообразительный. Тебе где тормознуть?

- Да здесь прямо, - я пожимаю его руку. - До завтра, Олег!

- Давай, не скучай!

Мы меняемся местами, и я выхожу. «Мотор» сворачивает на Роддом. Спешу домой. В подъезде останавливаюсь и, прислонившись спиной к почтовым ящикам, закуриваю сигарету. Мелкая, противная дрожь поднимается от коленей вверх по телу. Отходняк. Поднимаюсь домой и, забравшись под одеяло, долго не могу уснуть. Печатка идеально сидит на безымянном пальце левой руки. Хорошая, тяжелая. Жаль вот, носить пока нельзя. Полежит пусть пока, бросаю ее за спинку дивана, между подушками.

- О, ты уже с пивом! - Ганц, заспанный и помятый, забирает у меня "медузу" и пакет со спинками минтая. - Проходи, проходи, я только встал. В зал иди. Хочешь, музыку поставь. Я сейчас, умоюсь только.

Я у него сегодня первый раз дома. Прохожу в зал и застываю на пороге. Мама родная! Это не зал, а стереосалон. Немногие в то время могли похвастать хорошей аудиосистемой. Настоящих ценителей чистого звука во все времена было очень мало. Моя дека "Маяк" по сравнению с тем, что стояло в зале квартиры родителей Ганца, была как хата-мазанка перед небоскребом. Такое я видел на японских проспектах, которые пачками привозили моряки, но представить, что такое есть на самом деле!.. Всю левую сторону зала, от двери до окна, занимала стереостенка "Пионер". Четыре полных подкассетника, сплошной "хэви метал". Наши вкусы совпадают. Отлично! Ставлю прошлогодний альбом "Эксепта" и приземляюсь в широкое кожаное кресло. Из четырех колонок грянули "телевизионные войны"! Вот это звук! А чистота звучания! Классика! Через пару композиций появляется улыбающийся, умытый и побритый Ганц с "медузой", спинками минтая и двумя бокалами. Сгружает все это на журнальный столик на колесах, подвигает его поближе ко мне и сам плюхается в стоящее рядом такое же кресло.

- Ну как звук? - орет он.

Я поднимаю оба больших пальца вверх:

- Нет слов! Мне такое и во сне не снилось. Где взял? Это же стоит кучу «бабок»!

- А, ерунда! - он машет рукой и разливает пиво по бокалам. - Знакомый "морской" притащил.

Подвигает один бокал мне. Поднимает бокалы, чекаемся, пьем.

- Хочешь, и у тебя такая будет?

"Он что, издевается? Где я, на хрен, такие деньги возьму?"

Ганц встает и делает звук тише.

- Один мой знакомый... - начинает он и становится очень серьезным. - Ты умеешь держать язык за зубами?

Тут я очень возмутился, но он прерывает мое негодование нетерпеливым взмахом руки.

- Ладно-ладно, слушай!

И объясняет мне, что человек, на которого он работает вот уже почти как год, ищет молодого помощника. Но кореша Ганца для этого не годятся: не тот "размах крыльев". А у меня, значит, как раз тот.

- Но вам надо сначала поговорить, - продолжает он, - а там уже видно будет. Я ему рассказывал о тебе, он просил привезти тебя, познакомиться. Как только будет ясно, я тебе позвоню – когда. А сейчас давай насладимся пивом! - и тяжелая лапища хлопает меня по колену. - Вот что еще, - он поднимает вверх палец, - никакого "вчера" не было. Никогда. Понял?

- Конечно, Олежка! - говорю я весело и осушаю бокал.

- Повторим? - и мы налегаем на пиво, закусывая его такими восхитительными спинками минтая.

Глава четвертая

      Алексеич

Через несколько дней я познакомился с Алексеичем, человеком, перевернувшим для меня окружающий мир, заставившим меня поверить в свои силы, давшим мне силу, вырвав из детства и показав реальность без прикрас и мишуры, подарив мне целый мир, но бессовестно укравшим при этом изрядный кусок моей души.

Частный сектор на "Заре", то есть в районе фабрики «Заря», – начало и конец Владивостока. Кое-где уже горит свет. Темнеет. Большой деревянный дом с земельным участком, на котором дворовые постройки, сарай, каменный гараж, все грязное, обшарпанное, старое. Я бы даже сказал – показательно старое. В окнах дома ни огонька. Поднимаемся по безумно скрипящему крыльцу.

- Может, его нет? Смотри, нигде свет не горит, - предполагаю я.

- Шторы толстые, - усмехается Ганц и нажимает кнопку скрытого домофона.

"Вот это да! - думаю про себя. - С виду бичевник, а на двери домофон. Интересный домик".

- Алексеич, это Олег, - говорит приятель в невидимый микрофон, - я с товарищем, как и договаривались.

Щелкает электрический замок, и Ганц, толкнув дверь, входит, рукой приглашая меня за собой. Темные сени, еще одна дверь, за ней... Боже мой! Густой ковер от самой двери, с густым ворсом, на котором разбросаны в классическом беспорядке несколько медвежьих и одна тигровая шкуры. Стены "а-ля русская изба", обожжены и залакированы, картины в дорогих рамах. На двух окнах, слева и на противоположной от двери стене, тяжелые бархатные портьеры. У второго окна на полу стоит телевизор "Сони", с экраном кинотеатра "Океан". Рядом японский столик, бар, какие-то резные шкафчики, все – на полу, все из толстого дерева, искусной ручной работы. Передь "сонькой", на ковре – подушечки, валики и еще какие-то мягкие приспособы, обтянутые разноцветным бархатом, для того, чтобы можно было удобно смотреть телевизор, развалившись, например, на шкуре бурого медведя. В правом углу, тоже на полу, стереосистема "Филипс". Ганцевская стереостенка здесь "даже рядом не стояла". С потолка свисает массивная бронзовая люстра, по углам комнаты – светильники бра. Слева и справа от двери проходы в другие комнаты. Здесь чувствуется вкус и запах хороших денег. Мне этот дом сразу понравился. Откуда-то из глубины дома раздается голос, точно звук хорошо настроенного органа:

- Сейчас-сейчас, ребятишки, уже спускаюсь.

Рядом с баром открывается неувиденная сперва, потайная дверь, на пороге Алексеич: рост чуть выше среднего, немного толстый, немного лысый. Одет в просторный спортивный костюм "Пума", про который я и не слышал, и кеды «Два мяча». Лет сорока с небольшим, ничем не примечательной внешности, разве только своей лысиной, но глаза!..

Глаза жгли каленым железом, просвечивали насквозь, проникая в самые сокровенные мои мысли, и нельзя было ни убежать, ни скрыться от этих глаз. Он улыбался, демонстрируя великолепные белоснежные зубы, и хотелось верить этой улыбке, но глаза, цвета нержавеющей стали, заставляли встать по стойке "смирно", задумавшись при этом о бренности бытия. Глаза матерого волчары, видящего дичь. Я бы не удивился, если бы он облизнулся и кинулся на меня, целя в горло. Уверенность и сила читалась в этом взгляде. Как кролик перед удавом, стоял я перед ним, а он изучал меня, внимательно, тщательно, не торопясь, и, видимо, остался доволен. Улыбнувшсь еще шире, сделал наконец приглашающий жест рукой:

- Проходите, ребятишки. Давно жду вас. Мне Олежка все уши прожужжал: "Такой пацан, говорит, хороший!" Знакомь нас, Олежка, как полагается.

Ганц вспоминает, когда-то слышанные, наверное, в прошлой жизни, правила этикета, делает серьезную тяпку и, обращаясь к нам обоим, сотворяет рукой неопределенный финт:

- Игорь Алексеевич! - и такой же финт в мою сторону. - Денис Александрович! Прошу, как говорится, любить и жаловать.

- Зови меня Алексеич, так привычнее, - лысый пожимает мою протянутую руку.

- Как скажешь, Алексеич, - улыбаюсь я.

Есть в нем что-то, что притягивает к себе, как магнит. Какое-то внутреннее обаяние, что ли, очарование... я и очарован этим человеком, его силой, этим домом и этим не режущим глаза, но шибающим в нос запахом денег. Хороший человек, хороший дом, хорошие деньги! Да, черт побери! Хороший сегодня вечер.

Мы сидим на медвежьих шкурах перед телевизором размером с дом.

- Что будем сегодня пить – виски, коньяк, красное, джин, водку? - Алексеич сама любезность. - А может, минералку?

Он открывает бар. Чего там только нет, все такое блестящее, сверкающее, пестрящее, нашими дорогими и иностранными, наверное, еще более дорогими, наклейками. Целая куча высшего класса «бухла»! Сигареты, сигары, трубки, табак, стаканы, рюмки, бокалы – внушительное зрелище! Красиво живет дяденька.

- Э-э-э, - растерянно тяну я и кошусь на Ганца в надежде на подсказку. Но он типа занят – копается в ящике с видеакассетами. Рожа серьезная, сосредоточенная, одно ухо оттопырено в нашу сторону. Понятно, дружочек, - умыл, значит, руки.

- Мне того же, что и вам, Алексеич, - говорю я и чувствую, что краснею.

- Как скажешь, Дениска. Только не выкай мне больше. Я же сказал – Алексеич, значит, так и зови. Вопрос исчерпан, я полагаю?

- Извини, Алексеич, давай то, что сам пьешь, - говорю, решившись наконец.

- Вот это другой разговор, - он сгребает из бара бутылку с тремя бокалами и ставит все на низкий столик. - Мариночка! - кричит он в глубину дома. - Неси нам закуску. Гости желают выпить-закусить.

И обернувшись ко мне, продолжает:

- У меня все по-простому, Дениска. Бери подушки, какие больше нравятся. Будем вкушать яства, как это делали в свое время римские патриции – лежа на боку. А пью я вот это, - и он набулькивает из квадратной бутылки янтарной жидкости в бокалы. "Джони Уокер" - читаю на этикетке – «Блэк лэйбл» - наверное, гадость какая-нибудь.

Ганц наконец втыкает в видеомагнитофон кассету и, пощелкав по клавишам дистанционки - тоже неслыханная вещь, - заваливается рядом. На экране появляется поющая Мадонна.

Легкое шуршание шелка за спиной, и перед нами ставит огромный поднос с многочисленными тарелочками, наполненными салатами, закусками и черт его знает чем еще, прелестница моих лет, в расписанном золотыми драконами черном китайском халате. "Вот это девочка!" - отмечаю про себя.

- Это Мариночка, моя боевая подруга, - представляет ее Алексеич, - а это Дениска, наш новый знакомый и, возможно, компаньон в дальнейшем.

Вскакиваю на ноги, чуть не перевернув столик. Боже! Какая она хорошенькая! Прямые каштановые волосы собраны в "конский хвост", пропорциональное лицо, прямой, красивый нос, тонкие брови, идеальные губы, а глаза... Ух, ты! Как в прорубь головой. Две серых, искрящихся снежинки. Совсем серьезный взгляд. Похожа на Анну Самохину в молодости. Но взгляд... «Видно, хлебнула жизни», - думаю, пожимая ее маленькую ладошку, и кажется, опять краснею.

- Дениска, значит... - щекочет слух серебряный колокольчик ее голоса, - новым знакомым мы всегда рады, - улыбается она. - Вы отдыхайте, а мне учиться нужно.

И снова легкое шуршание шелка скрадывает удаляющиеся шаги. Остается ощущение закончившейся сказки, с тонким запахом дорогого парфюма. Такое впечатление, что мне только что дали нечто прекрасное и сразу забрали назад. Наваждение...

Присаживаюсь, стараясь ничего не задеть. Алексеич внимательно наблюдает за мной, и, хотя губы его улыбаются, глаза прочитывают меня, как подопытного зверька.

- Ну что, за знакомство, Дениска! Олежка, поднимай бокал! - мы чокаемся.

"Ну и гадость! Самогон самогоном этот "Уокер". Но вслух говорю, закусив долькой лимона:

- Ничего так выпивка!

- Ой, врешь, - улыбается лысый, - это классическое бухло с первого раза никому не нравится. Именно потому, что оно классическое. Его нужно распробовать. Понимание настоящего вкуса приходит позже, со второго или с третьего раза, как дурь. Дурь-то куришь? - щурится он.

- Курю, иногда, - смущаюсь я.

- Да ты не смущайся. Я и сам иногда люблю расслабиться. Иногда можно. Во всех цивилизованных странах "папира" дури раз в месяц - скорее лекарство, чем наркотик. Это у нас все через задницу. Так что иногда кури, ничего страшного.

Виски бьет в голову, ведь я до этого момента ничего крепче красного вина не пил. Через полчаса мы уже болтали вовсю. Алексеич ведет себя как пацан. С ним легко и свободно. Весь этот вечер и дом этот – что-то новое, необычное, и для меня, еще "зеленого" пацана, все это таинственно и загадочно, страшно и в то же время жутко интересно. Дух чего-то нового ощущаю я каждой клеточкой своего тела и еще – запах. Этот всепроникающий, бьющий в нос, туманящий сознание, сводящий с ума запах денег... Мне нравится этот запах. Не то слово – я алкаю, жажду его! Стараюсь показать, что все это мне до боли знакомо, не более чем эпизод, и такие вечеринки для меня – обычное дело, но когда Алексеич предлагает: «А может, девочек?» и, выдернув откуда-то из-под подушек трубку радиотелефона, начинает щелкать по клавишам, говорит минуты две, отдавая распоряжения насчет форм и объемов заказываемого, под конец отрезав: «Вези обеих!», и вслед за этим на пороге появляются две накрашенные девицы, лет по двадцать пять – тети для меня, и одна из них воркует нежно: "Привет, мальчики!", а вторая, облизнув плотоядно губы, добавляет: "Повеселимся!", я не выдерживаю и, сбросив маску серьезной скуки, начинаю смеяться как сумасшедший и все, что могу выдавить из себя, это: "Ну, ты в натуре, даешь!.."

Просыпаюсь я рано на шикарном, поражающем своими размерами траходроме, застеленном черным шелковым бельем, с уткнувшейся своим прехорошеньким носиком в мою подмышку одной из вчерашних тетенек, притом совершенно голой. Как и я, впрочем. Неужели мы с ней..? Быть того не может! Или..? Может-может. Еще как может! Стопудово! Этот "Уокер" – мина замедленного действия. Сначала ничего-ничего, а потом как торкнул! А концовка вечера как в тумане. Как я здесь оказался, и где это "здесь"? Потихоньку высвободив онемевшую от веса тетиной головки руку, змеей выскальзываю из-под одеяла. Мои вещи в беспорядке раскиданы по ковру возле кровати, вперемешку с... э-э-э, как же это все называется? Ну, юбка, знаю. Эта... как ее? Блузка, что ли? Бюстгальтер. Кто кого здесь раздевал, интересно? И где, кстати, мои трусы? Надо бы побыстрее свалить отсюда, пока не выяснилось что-нибудь, связанное с моими провалами в памяти. Потом можно будет узнать у Ганца, что и как. Где же, черт бы их побрал, мои трусы? Да и фиг с ними, одеваюсь так. Перед тем, как выскользнуть за дверь этого уютного гнездышка, оглядываюсь на спящую на кровати тетеньку. Это ж надо! Я с ней спал и даже – больше того! Недурно было бы повторить, но уже без "Уокера". Дверь без скрипа открывается и так же тихо закрывается за мной. На лестничной площадке рядом еще одна дверь, такая же, как и та, из которой вышел я. Вниз ведет деревянная винтовая лестница. А что, интересно, за этой дверью? Нажимаю на ручку – такая же комната, с таким же траходромом, на котором с не менее офигительной тетенькой, разбросав в стороны руки, спит Ганц. Только постельное белье у них красного шелка. Да, нумера у Алексеича, как и все здесь – высший класс! Прикрываю дверь и на носочках спускаюсь по лестнице, которая этажом ниже упирается в глухую стену с висящей на ней картиной Айвазовского и двумя светильниками по бокам. Оп-па! А где же выход? На фига тогда лестница? Толкаю стены, картину – ничего не открывается. Как же я выйду? Здесь где-то кнопка скрытая, как в фильме "Призрак замка Моррисвиль". Руками обшариваю стены, перила лестницы, картину, светиль... ага! Один из светильников-бра поворачивается... Щелчок, и картина с куском стены открывается наружу. Ну вот, почти свободен. Не дом, а ларец с секретами. Выхожу в зал, где мы вчера так весело проводили время. Потайная дверь встает на место. Теперь главное на Минотавра не нарваться. Никаких следов нашей пирушки уже нет. Все чисто, прибрано, свечи погашены, кончен бал. Пора мне "делать ноги", но знать бы еще, как открывается электрический замок на входной двери! Вожусь с замком, вспотел весь: надо не просто открыть, а еще ничего не сломать, вдруг сзади – серебряный колокольчик:

- Тебе помочь, Дениска?

- Марина! Как ты меня напугала! - оборачиваюсь, краснея при этом до корней волос. Хорошо, что в "сенях" полумрак и цвета моего лица не видно. Такая же, как и вчера, одетая в китайский халат, руки в карманах, ироническая улыбка и два сияющих чертенка в глазах.

- Далеко ли собрался, добрый молодец? Ай и ранняя же ты пташка! И как умудрился из золотой клетки выпорхнуть? Даже Лилька не удержала, а от нее еще никто так быстро не уходил, - прикалывается она надо мной, но странное дело – я на нее не сержусь. - Погоди, сокол ясный, я тебя сначала кофе напою, - и взяв меня за руку, ведет, как ягненка, за собой.

Как зачарованный, не вижу, куда иду, на что сажусь, не чувствую глотков обжигающего, как я понял потом, когда шкура с неба облезла, кофе. Только ее одну вижу перед собой. Не слышу, что она говорит. Возможно, что и не дышу. Я втрескался? Втрескался?! Ну точно, я втрескался! По уши. Притом, прекрасно понимая, что этого делать никак нельзя. С кем она и кто я? Ее маленькая ладошка хлопает меня по лбу.

- Эй, ты что, в трансе? Я тебя уже в третий раз спрашиваю: ты в порядке? Или Лилька голову задурила вчера?

Я опять краснею.

- Ой, Марина, извини, задумался. Конечно, я в порядке. Все было просто отлично! А дом у вас – не дом, а сказка! А Алексеич где?

- Да где ему быть? В ванной, отходит перед трудовым днем. Он с бодуна всегда рано встает и сразу в ванную, - улыбается она. И как улыбается! - А тебе в школу пора, да? - снова прикалывается. Дернуть бы ее сзади за волосы! И... поцеловать?!

- Нет, ясноглазая панночка, - прорывает меня наконец, - не нужно мне сегодня ни в бурсу, ни в церковь, ни к маменьке с папенькой. Вот, свалить хотел от греха подальше, потому что даже не помню, чем это я с той тетей, что на черных простынях осталась, занимался всю ночь. Не наделал ли я чего-нибудь... такого! - делаю совершенно серьезную рожу и широко раскрываю глаза. - Слушай, Марина, а вдруг мы с ней... трахались?

Пару секунд она "врубается", потом начинает смеяться. О, Господи, как она смеется! Я снова прекращаю дышать.

- Ой, уморил! Юморист. Смешной ты такой и... милый, - уже без смеха говорит она. Меня как будто поленом бьют по голове. Что-то происходит. Неуловимая тень, как пелена, спадает с глаз. И я вдруг понимаю, что знаю ее уже давным-давно, всю жизнь. Тыщу лет знаю. Всегда знал. Срываюсь с места, бормоча на ходу какие-то глупости насчет чрезвычайной срочности, забывчивости и тому подобного, быстрее-быстрее к выходу.

- Подожди, замок открою, - слышу вслед в "сенях". Открывая замок, она задевает меня голой рукой, что равносильно удару тока. Не помню как выскакиваю на улицу. Только за калиткой прихожу в себя и начинаю снова дышать. Всю дорогу до дома сердце бьется в такт одному слову: Марина... Марина... Марина...

В десять утра звонит телефон, и трубка голосом Алексеича выдает:

- Привет! Если не занят, подъедь сегодня к двадцати ноль-ноль на остановку двадцать пятого маршрута на Луговой. Жду три минуты, - и короткие гудки отбоя.

Во дает дядечка! Не успели познакомиться, как я ему уже понадобился. Или я вчера все-таки "хроманул" где-то? Ладно, чего гадать, в двадцать ноль-ноль так в двадцать ноль-ноль. Конечно, подъеду. И тут как кольнуло где-то, и всплыла мысль: "Вот оно! Началось".

В дальнейшем, появляясь на "стрелке" минимум за полчаса до назначенного времени, я заранее просчитывал возможные пути отхода, засады, прикрытие, наблюдение – да мало ли что еще, но это в дальнейшем. А сейчас я просто боялся опоздать. Ровно в двадцать ноль-ноль у остановки тормозит красная "шестерка". Рядом с водилой Алексеич машет рукой: "Садись!" Открываю дверь и падаю на заднее сиденье. Водила тут же дает по газам. С переднего сиденья Алексеич, развернувшись, протягивает руку:

- Здорово, Дениска! - кивок в сторону водителя. - Это Гриша. Летчик-ас и свой человек. - Тот, лукаво подмигивает мне в зеркало заднего вида. Лет двадцати восьми - тридцати, худощавый, ни светлый, ни темный, не поймешь какой, и как только отводишь взгляд, сразу забываешь, какой он вообще.

- Очень приятно, - в вежливости мне не откажешь, мамина школа.

- Воспитанный какой! - Гриша закладывает вираж вокруг памятника Макарову, на ходу вклиниваясь в поток автомобилей. Влетаем под мост, еще один вираж, и мы под вторым мостом. Лихо водит!

- Короче, так, Дениска, - Алексеич очень серьезен, - у меня проблема, а Олежка делся куда-то с этой вчерашней телкой. Время не терпит кого-то искать, а нам с Гришей нельзя. Поможешь мне?

Он еще спрашивает!

- Что делать нужно? - стараясь выглядеть солидно, спрашиваю я. Машина перелетает переезд - ага, в сторону Чуркина идем.

- Да вроде бы и ничего опасного, но опасно это очень, - каламбурит Алексеич, покусывая ноготь большого пальца. - Олежка мне говорил, что ты стрельбой занимаешься. Разряды есть?

- Через год будет "кэмээс" по всем трем видам, - мне есть чем гордиться.

- Пошарь там, с левой стороны, между спинкой и сиденьем.

Моя рука нащупывает целлофановый пакет. Тяжелый. Разворачиваю. Так это же старый знакомый – малокалиберный автоматический пистолет системы Марголина, в обиходе спортсменов "Маргоша". Собственной персоной!

- Спрячь под брючный ремень, спереди. Магазин полный. Зайдешь к одному типу. Скажешь – от Петрака, заберешь пакет. В пакет не заглядывать ни в коем случае! - Алексеич подчеркивает последнюю фразу поднятием указательного пальца. - Мы с Гришей будем стоять на машине за пару кварталов от того дома. Заберешь пакет и – живо к нам! «Хвост» привести нельзя. Пистолет на тот случай, если вдруг кому-нибудь захочется посмотреть, что у тебя в пакете. Не вздумай застрелить кого-нибудь. Ногу прострелить – пожалуйста. В ногу-то попадешь?

"Издеваются, что ли? Я в нашем ДОСААФЕ на Второй речке – третий по показателям, после Якушевича и Мордвинова".

- Попаду, - я с нежностью поглаживаю рифленую рукоять вороного "Маргоши".

Пока едем до "Детского парка", обговариваем детали. Остановились чуть ниже остановки. Слева сереет силуэт первой "малосемейки". Застегиваю ветровку до подбородка. Она хорошо скрывает своей мешковатостью засунутый под ремень пистолет.

- Ни пуха, ни пера! - Алексеич все еще кусает ноготь.

- К черту! - я хлопаю дверцей и быстрым шагом иду вниз, через дорогу. За первой открывается вторая, точно такая же "малосемейка-крейсер". Она-то мне и нужна! Поднимаюсь на четвертый этаж пешком. Нужная дверь – 421 – как раз посередине коридора. Звоню как положено – два длинных, один короткий. Открывает совершенно седой старикан, голый по пояс, весь в наколках – точку поставить негде. Взгляд как фотовспышка, запечатлевающая кадр. Навечно.

- Ну! Чего надо?

- От Петрака я, - говорю как можно спокойнее, но мне не по себе в этом залитом светом люминесцентных ламп коридоре.

- Чего так рано? Сказал же в девять, значит, в девять. Да еще сопляка какого-то прислал. Жди здеся, - ворчит седой, прикрывая дверь. Оттуда, из глубины квартиры, слышатся матюки вперемешку с падением каких-то предметов и шарканьем старческих шагов. Я жду. Дверь снова открывается, и седой сует мне в руки газетный сверток: - Держи! Да под куртку засунь. Не потеряй, бля... - и целая тирада непереводимого лексикона, очевидно, как напутствие мне "на дорожку".

Направляюсь к черному ходу. Выйду другим подъездом. Останавливаюсь между этажами. Здесь темно, но кое-что видно. Алексеич-Алексеич... И почему ты такой упор делал на то, чтобы я не заглядывал в пакет? Ну-ка, глянем одним глазком. Кладу пакет на лестничные ступени и разворачиваю газету. Пять пачек сторублевок, каждая толщиной в ладонь, весело подмигивают мне в полумраке лестничного пролета. Ого, дяди дают! Быстро заворачиваю газету, достаю "Маргошу". Патрон – в патронник. Пакет – под куртку, "Маргошу" – под ремень, но уже сзади. Спускаюсь. Теперь у меня десять глаз и столько же ушей. Снизу поднимаются по лестнице два гарных хлопаца шкафообразных размеров.

- О, смотри Игорек, - толкает один другого локтем в бок, - шкет! Дай-ка дядям сигаретку!

Угораздило же меня заглядывать в этот долбаный пакет да еще переться с ним черным ходом! Сейчас бы уже был на улице.

- Ребята, я не курю, - говорю как можно мягче. Но им по фигу.

- Ты с какого района? - выдвигается вперед тот, что слева. "Начинается".

- Местный я, с девятьсот двадцать восьмой, - улыбаюсь как можно шире. - Мы только позавчера переехали.

- Врет! - тот, что справа достает кастет и спокойно примеряет его на правую руку. - Врет он. Там Галка живет.

- Точно Галка, - подтверждает левый, и они вдвоем вперяют в меня две пары злющих-презлющих глаз.

- Показывай, что в карманах!

Ну вот и "Маргошин" выход. Ничего другого не остается. Рывком выхватываю вороненый ствол из-за ремня брюк, но он, цепляясь пушкой за ветровку, застревает. Нервничаю ужасно и продолжаю рвать ветровку. "Маргоша" упрямо не желает появляться "на люди". Шкафообразные угрюмо наблюдают. Кое-как успокоившись, достаю наконец пистолет и четко выговариваю каждое слово:

- Пошли на хер, оба!

Правый делает шаг назад, левый, наоборот, шагает вперед:

- Ты че, бля?..

Вот болван! Стреляю в расклешенную брючину на уровне щиколотки. "Бак!" - говорит "Маргоша". Брючина дергается, левый бледнеет. Гильза падает точно в лестничный пролет и долго цокает по ступеням. Это значит, придется искать ее.

- Лежать! - говорю сквозь сжатые зубы, но совершенно спокойно. Ложатся оба достаточно быстро. Второй раз повторять не приходится. Наступая на спины, сбегаю быстро вниз. Между первым и вторым этажом останавливаюсь, обшаривая взглядом лестницу. Кажется, сюда упала гильза. Точно, вот она. В карман ее. "Маргошу" – на предохранитель и под ремень. На улицу, за дом, ходу-ходу! Только спокойнее, не бежать!

Оглядываюсь несколько раз, спускаясь к "Диомиду" и у последнего перед остановкой "крейсера" встаю за угол. На полминуты – взгляд из-за угла на окрестность – тихо. Рядом с остановкой припаркована "жига" и продолжающий кусать ноготь большого пальца Алексеич рядом с Гришей. Как только я оказываюсь на заднем сиденье и за мной захлопывается дверца, машина срывается с места. Несколько легких мгновений, и мы уже на прямой к "Радиоприбору".

- У тебя, Гриша, мотор форсированный, что ли? - любопытствую как можно спокойнее.

- Не у меня, а у нее, - он поглаживает приборную панель. Алексеич поворачивается и скорее утвердительно, чем вопросительно:

- Взял! - я достаю из-под ветровки пакет и протягиваю ему, а "Маргошу" начинаю заворачивать в целлофановый пакет, валяющийся тут же на сиденье.

- А вот еще! - протягиваю ему стреляную гильзу. - Ты как в воду глядел... Попадать не пришлось, все и так обошлось.

- Алексеич, да он поэт, - улыбается в зеркало Гриша.

Алексеич пристально смотрит на гильзу в своих пальцах, затем переводит взгляд на меня:

- «Марголин» теперь твой. Это подарок. И вот еще что... - Бац! Тяжелый кожаный бумажник шлепается мне на колени. - Это за работу. Вопросы есть? Нету. Ну и ладненько. Гриша, рули домой, отметим это дело, - он бросает сверток, взятый у меня в бардачок. Я засовываю пакет с "Маргошей" на пузо, под ремень!

Через полчаса мы втроем опрокидываем по рюмке "Джони Уокера" в роскошной избушке Алексеича.

- Гриша, отвезешь сегодня Дениску туда, куда скажет, лады? - Алексеич наполняет рюмки еще раз. - Ну, на посошок и – с Богом, ребятишки! У меня сегодня еще дело, - мы хлопаем по второй и закусываем дольками лимона. - Гриша, ты заводи пока, а Дениска задержится на минуту.

Алексеич лежит на шкуре бурого медведя, опираясь на согнутую в локте руку. Я рядом тоже на боку. Щелкает замок: это Гриша пошел заводить машину. С минуту лысый смотрит на меня так, как будто все про меня знает.

- Ты не заглядывал в пакет? - просто спрашивает он. Спокойно так спрашивает, без всякой интонации, и взгляд лишь при этом, как бросок кобры. Страшно так спрашивает. Но я не боюсь. Интересно, а где Марина? Почему не вышла встречать? Хоть разочек увидеть бы ее! От мыслей о ней становится легко и спокойно. А может, это "Уокер"?

- Заглядывал и очень хорошо рассмотрел, что там, - но нет никакой возможности смотреть в его глаза, и я отвожу взгляд в сторону.

- Я так и думал, - с интонацией работающей камнедробилки говорит он, - и я очень недоволен этим прискорбным фактом. Хорошо, что ты не лукавишь, но запомни хорошенько: если хочешь жить нормально, то есть гораздо лучше большинства советских трудящихся, и иметь со мной какие-то дела, будь добр беспрекословно выполнять то, что говорю тебе я! Ни шага в сторону! Надеюсь, ясно? - тон его голоса заставляет мою кожу покрыться мурашками.

- Да, Алексеич! Я все прекрасно понял и впредь ты можешь располагать мной, как самим собой, - мой голос дрожит, несмотря на все усилия. - Не сердись, пожалуйста. Я лучше язык себе откушу, чем скажу кому-нибудь о тебе вообще. И если ты скажешь, что черное – это белое, будет именно так, и никак не наоборот.

- Это хорошо, что мы с тобой так хорошо понимаем друг друга, - теплеют его глаза. - Мне Олежка говорил, ты хочешь зарабывать нормально, я не ошибаюсь?

- Нет, Алексеич, ты не ошибаешься, я действительно хочу зарабатывать нормально.

- Тогда слушай, что я тебе говорю, - он резко садится, и я вслед за ним. - Будешь делать то, что я говорю, – будешь иметь деньги. Не будешь слушать – до свидания! Коротко и ясно. Не думаю, что придется еще раз возвращаться к этому вопросу. Кошелек и все, что внутри – твое. О том, что у тебя провал в памяти на сегодняшний вечер, нужно напоминать?

- Да нет-нет! - машу я рукой.

- Ну тогда иди, а то Гриша заждался там, - и когда я обуваюсь у двери, добавляет: - Деньги не трать попусту. Они тебе пригодятся. Я позвоню. До встречи!

- До встречи, Алексеич! - говорю я, выскакивая за дверь.

- Поехали, Гриша! ‑ хлопаю дверью, устраиваясь на переднем сиденье. Машина, попетляв по частному сектору, выезжает на трассу. Гриша так плавно и слаженно переключает передачи, так отточенно, отработанно-гладко управляет "шестеркой", что кажется: он и она – одно целое.

- Красиво машину водишь!

- Спасибо, - кивает он и улыбается. Когда он так улыбается, то становится похож на большую, добрую лисицу. Если только бывают добрые лисицы.

- Гриша, а Гриша! Ты сильно занят? ‑ тяну я.

Он снова улыбается:

- Для Алексеича и его друзей я всегда свободен. Чего хотел-то? Говори, не стесняйся. Всегда рад помочь и все, что в моих силах, сделаю. Довезти, подвезти, отвезти, увезти, прокатить, откатить, откатать, закатать...

- Гриша, давай поедем в такое место, откуда весь Владивосток видно, - прошу я.

- Не знаю, как весь, но кое-что, надеюсь, увидим. Только заскочим в одно место, захватим пару биноклей. Чтобы лучше видеть.

Я сижу в "жиге", припаркованной на площади у ж/д вокзала. Мы скинулись по сотке, и Гриша умчался в здание вокзала. К машине постоянно подходят разные люди: таксисты в коротких кожанках, девки разряженные и раскрашенные, как новогодние елки, какие-то очень подозрительные типы, парочка ментов и снова таксисты... Все спрашивают Гришу.

- Скоро будет, - важно говорю я, но его все нет и нет. Наконец появляется с большой, картонной коробкой в руках, здороваясь с кем-то на ходу, подшучивая над кем-то, передавая кому-то приветы. Его здесь очень хорошо знают. Он ставит коробку в багажник и садится за руль.

- Готово! Бинокли взял, дело за местом.

Мы с ним – на видовой площадке, выше фуникулера. Внизу бухта Золотой Рог – плавбазы, сейнера, сухогрузы, танкер, военные суда – все в огнях. Весь залив сверкает и переливается разноцветной радугой огней. Море огней. На той стороне – Чуркин, справа, весь как на ладони, полуостров Эгершельд, еще дальше – маяк. Пролив Босфор и на той стороне – черной громадой остров Русский. Отсюда сверху ночной город – незабываемое зрелище!

Владивосток конца восьмидесятых... Закрытый город. Все люди братья: добры, приветливы, отзывчивы и почти любят друг друга. Город моряков, рыбаков, таксистов, шлюх, травокуров, легендарной банды "Третья смена", о которой знают абсолютно все и о делах которой все в курсе, но которой никто не видел, однако все знают, что «они» есть. Город моего беззаботного детства. Хороший город. Мой любимый город!

В коробке, которую Гриша притащил из вокзального ресторана, отменный армянский коньяк, салаты, закуски в тарелочках из фольги, кусок вареной телятины и бумажные стаканчики из-под мороженого.

- Галька – молодец! Любит меня, поэтому все лучшее мне собирает, - Галька – это его любовница, которая работает поваром в вышеуказанном кабаке.

Капот "шестерки" заставлен, как банкетный стол. Даже салфетки имеются. Мы пьем хороший коньяк, закусываем хорошей ресторанной жратвой, заботливо принесенной Галькой, нам тепло и весело, под нами – лучший из городов! Жизнь приобретает какой-то новый привкус. Мы болтаем о всякой ерунде без умолку, ржем, как лошади, пьем и кидаем вниз куриные кости. Угощаем подъехавших на "бобике" ментов, решивших посмотреть, кто там хулиганит и оценивших по достоинству и коньяк, и закуску, прощаемся с ними, как с давно знакомыми, снисходительно похлопывая их по погонам. И снова ржем, орем, кидаемся костями, еще два раза мотаемся к вокзалу и обратно, и так до самого утра. Когда над заливом начинают гаснуть, один за другим, ночные огни и встает солнце, совершенно пьяные, едем отвозить меня домой.

Толпы народа спешат на работу. Переполненные автобусы, трамваи, троллейбусы. Дяди и тети с заспанно-озабоченными лицами. Школьники в синей и школьницы в черно-белой униформе с бантиками. Курсанты многочисленных мореходных школ, "фазанок" и училищ, в синих «фланках», с самыми разнообразными нашивками. "Шмонька" – кресты крестами, "фазаны", вечно спешащие и снующие в толпе, как стайка юрких рыб, "дальрыбвтузники" и вышагивающие каким-то своим, особенным, гордым шагом, "бурсаки" – наглые и бесшабашные, "овээсгашники"* – похожие на вышедших под обстрелы матросов, "товмушники"** – все, как один, похожие на мушкетеров. Все – будущие моряки торговых, рыболовных и военных флотов Дальнего Востока – краса и гордость Советского Союза! Многотысячная рабочая масса "Дальзавода", "Радиоприбора", номерных заводов, швейной фабрики, ЖБИ-2 – трудовой Владивосток.

Спасибо, Алексеич, за то, что выдернул меня из этой темно-серой массы! Кто говорит, что параллельные миры выдумка, трижды болван. Я сейчас стою у раскрытой двери в другое измерение. Спасибо, Алексеич, за то, что показал мне эту дверь! Страшно подумать, что из меня получилось бы, пойди я мимо этой двери. Спасибо и будь ты проклят!

__________________________________________

* ОВСГ – отдел вспомогательных судов и гаваней.

** ТОВМУ – Тихоокеанское военно-морское училище

Глава пятая

Ни о чем

Дед мой не дурак выпить, поэтому "мотор" загружен под завязку. Я еду в деревню и везу с собой два ящика "Пшеничной" и ящик трехзвездочного коньяка. Это – деду. Бабушке будет в самый раз ящик марочной "Тамянки" болгарского разлива. Молодой таксист, воодушевленный неплохим заработком, с упоением давит на акселератор и всю дорогу травит анекдоты.

В то время, когда все нормальные курсанты "оф мэрин скул" прилежно учатся, постигая суровую школу матросской жизни, я, нерадивый кадет, предварительно убив вопрос о моей срочной отлучке из стен родного учебного заведения в самый разгар занятий со своим мастером производственного обучения Юрием Николаевичем Силой путем дачи оному взятки в форме маслонасоса и воздушного фильтра для его "копейки", любезно проданных мне стариной Галкиным, качу на «моторе» в деревню Полтавка, что на самой границе с Китаем.

- Так надо! - говорит Алексеич и выдает мне десять коробок патронов к "Маргоше". - Отдохнешь, развеешься, потренируешься на свежем воздухе, а через две недели, отъевшийся, отоспавшийся, с круглыми, розовыми щечками, предстанешь для... Ну, там посмотрим! - многообещающе подытоживает он. - Все ясно?

Мне остается только кивнуть. "Маргоша" на пузе, белый "адик" на теле, настоящие "найки" на ногах, новая югославская короткая кожанка сверху, «бухло» в багажнике и немного денюжек в кошельке из телячьей шкуры. Молния куртки расстегнута, чтобы был виден приколотый к олимпийке фашистский "железный крест", орден, который я купил у того же Галкина аж за двести колов. Галкин учился в параллельном классе. Папа с мамой у него работают в МИДе и постоянно разъезжают по заграницам, ну и Галкин тоже – то в Москву, то в Ленинград, то в Болгарию, то в Польшу. Сувениры там разные привозит, шмотки. Продает с наваром. Фарцует помаленьку и умудряется не попадаться. Купил где-то в Москве "железный крест", зная, что во Владике каждый второй пацан – фашист. А я, конечно, не смог пройти мимо такой реликвии. Уж очень он подходит к моей "асимметрии". На белом "адике" крест смотрится просто великолепно. Вообще-то Галкина я терпеть не могу, но этот толстопузый мальчуган может достать все что душе угодно. Только денюжки плати. Нужный молодой чемодан, короче.

Водила из кожи вон лезет, чтобы я не скучал, за окном проносятся прекрасные, раннеосенние пейзажи приморской природы, настроение офигительное.

Дед, конечно, обрадовался очень. Бабушка тоже, но дед особенно. Ему идет восьмой десяток, энергии у него хоть отбавляй. При том при всем, они мне не родные. Однажды матушка моя, устав жить одна, познакомилась с очень хорошим человеком, трактористом Сергеем из Полтавки, и стали они жить-поживать, найдя нечто общее друг в друге, и добра наживать. Съездили мы, как полагается, в деревню, познакомились с родителями "молодого". Ну и теперь приезжаем иногда в гости.

Дом в деревне, огромный огород, живописнейшее место, в двух шагах от Китая – это что-то! А какой там воздух! А какая конопля! Мы с дедом долго обнимаемся, хлопаем друг друга по плечам, пока бабушка хлопочет вокруг, а таксист выгружает ящики из багажника и складывает их во дворе. Под ногами вертится и оглушительно гавкает неизвестной масти собака по прозвищу Собака. Увидев ящики с «бухлом», бабушка начинает причитать, а дед лишь довольно крякает. Водила тепло прощается со всеми, получив сверх уплаченного черпак "трехзвездочного" за анекдоты, укатывает весьма довольный. Спиртовые запасы перенесены в летнюю кухню и сложены в сундук. Бабушка, достав "все что есть в печи", испаряется, и пока мы с дедом приканчиваем первую "три звездочки", обмениваясь новостями, успевает оббежать полдеревни и возвращается, нагруженная дарами полей, огородов и тайги. И конечно же, моей любимой вяленой изюбрятиной! Деревенская пища, чистейший, прохладный воздух, крепкий, здоровый сон – замечательные каникулы в самый разгар учебного сезона! Я счастлив.

Вечером отправляюсь в клуб, прихватив с собой пару черпаков "Пшеничной". В своем предельно экстравагантном прикиде, с орденом на груди, купив билет в кассе, вваливаюсь в танцзал, где веселится деревенская молодежь, и мгновенно приковываю десятки взглядов: завороженно-заинтересованные женские и не менее завороженные, но озабоченно-хмурые мужские. Короче, пялятся на меня, как на инопланетянина, пока я пробираюсь, не обращая ни на кого внимания, в облюбованный с порога угол. Скидываю отяжеленную литром водки куртку на стул, небрежно провожу рукой по волосам, поправляя и так идеально уложенную "асимметрию", и вступаю в ряды танцующих. До совершенства деревенской дискотеке далеко, но мафон, подключенный к усилку, орет достаточно громко. Белый "адик" переливается в красно-зеленом свете елочных гирлянд, изображающих светомузыку, а крест на груди, как и положено, шокирует советскую молодежь глубинки.

На второй теме из "Ласкового мая" круг девчонок вокруг меня заметно сужается, становясь плотнее. Без ложной скромности говоря, танцую я довольно неплохо. А сейчас делаю это особенно тщательно, причем, с совершенно невозмутимой тяпкой лица. Самолюбие тешится в лучах такого пристального женского внимания. Конечно, и мужского, но женское приятнее. Отдансинговав три композиции, падаю на стул у стены, достаю из кармана куртки черпак, сворачиваю крышку и делаю два больших глотка прямо из горлышка, при этом, нисколько не меняя выражения лица и не морщась. Закручиваю крышку, кладу бутылку обратно и обвожу зал полным любви и нежности взглядом. Интересно, побьют или нет? Вроде собираются, судя по нескольким злобным лицам, просвечивающим сквозь плотный строй "мамзелей". Но жест не остается незамеченным, ловлю восхищенные взгляды, еще бы – так пить водку!

- Привет, - рядом приземляется местная красавица, - меня Алена зовут. - Ничего так биксочка! «Дэцл» потасканная, хотя не старше меня. Косметика наложена яркими, густыми мазками, волосы сожжены перекисью, короче, одна из местных модниц, вернее, жертв моды.

- А покажи-ка мне руки свои! - говорю я.

-Что? - она немного ошарашена. - Руки?                                                                   

- Ну да, руки. Руки покажи! - и сам взяв ее за руку, внимательно разглядываю ногти, кстати, очень неплохо подстриженные и накрашенные, но самое главное, чистые. Порядок! Выдаю свою самую милую улыбку и, пожав ее ладошку, представляюсь: - Денис. Крест из Владивостока, к деду с бабкой в гости приехал.

Ошарашенность в ее глазах сменяется нормальным выражением и улыбкой.

- Хочешь глотнуть? - я достаю из куртки отпитую бутылку и протягиваю ей.

- Да я не...

- Не бойся, это кажется, что трудно. На самом деле легко. Представь, что тебе очень пить хочется, что жара вокруг, а в бутылке холодная вода. Не нужно выдыхать и морщиться. Просто возьми и сделай глоток, - "лечу" я ее, а тем временем разглядываю. Ничего так самка! Все прибамбасы при ней.

- А как же без запивона? - не сдается она.

- На фиг он тебе нужен, воду водой запивать?

"Все равно прикатаю тебя, малышка!" - это уже про себя.

- Ладно, давай! - и взяв бутылку из моих рук, она делает приличный глоток. Не морщится.

- Молодец, Аленка! Классно получилось! Давай дружить? Ты такая симпатичная девчонка. Ты мне сразу понравилась.

"И ногти у тебя чистые", - добавляю про себя. Ага, по глазам вижу – поплыла. Толк будет. Сегодня она от меня уже никуда не денется. Если, конечно, местные ребята позволят увести ее. Судя по взглядам, бросаемым из разных концов зала, мне это вряд ли удастся. Хотя... посмотрим. Особенно усердствуют глазами два типа, чуть старше меня, с дикими начесами на голове, в рашенских штиблетах и "варенках" домашнего производства. Вот с них и начнем.

- Подожди меня, Аленка, я сейчас вернусь, - встаю и, взяв со стула кожу, направляюсь к "панкам". - Здорово, пацаны! Разговор есть, может, выйдем, покурим? - и не оборачиваясь, иду к выходу, на ходу накинув куртку на плечи.

На улице накрапывает мелкий дождь. Прожектор с фронтона клуба освещает небольшой "пятачок" перед входом. Дальше – тьма. "Панки" выскакивают следом, немного удивленные тем, что это не они первые начали. Мне редко удается расположить людей к себе. Может, как я и говорил раньше, все дело во взгляде. И во взоре и во взгляде на вещи, на людей. В этот раз мне повезло, и с помощью логических доводов, подкрепленных бутылкой водки, мы быстро нашли общий язык. Нашлась и закуска. Юрка, старший из них, живет совсем рядом. Он и второй "панк" Мишка оказались вполне нормальными ребятами. В зал мы возвращались друзьями. Заодно узнал от них Аленкино "личное дело".

Моя прелестница ждет, как правильная Маша, притом в окружении стайки подружек.

- Перемываете мои косточки? - улыбаюсь я. - Привет, девчонки! А я тут с вашими пацанами знакомился, - забираю у Аленки из рук початую бутылку и прячу в куртку. - Может, продолжим где-нибудь в другом месте?

Продолжили. Юрка с моей запиской к деду улетел за добавкой, а Мишка, узнав, что я не дурак пыхнуть, стартанул за дурью. Расположились здесь же, недалеко от клуба, на лавочке, под навесом из густо разросшихся лип, слегка тронутых тонкой кисточкой осени. Пять или шесть наиболее смелых девчонок облепили свалившегося на них инопланетянина, и я не успевал отвечать на сыпавшиеся со всех сторон вопросы. Уже давно закончилась дискотека, а мы все знакомились.

Идем прогулочным шагом по ночной деревенской улице. С одной стороны Аленка, с другой, кажется, Ленка, точно не помню. У кого-то из них "дымит фазенда". Что-то напевая вполголоса, нежно обнимаю обеих за талии, периодически прикладываясь к полупустой бутылке и закусываю поцелуями взасос по очереди – налево и направо, в то же время напряженно размышляю: "С кого из них начать?" Заходим к деду и, взяв еще пару флянов "Пшеничной", прямым ходом направляемся к, кажется, Ленке. Первый раз в жизни я наблюдаю удивительную и такую прекрасную картину – за право переспать со мной бьются между собой две девчонки. Причем, всерьез и очень жестко. Полчаса я разнимаю их, но, получив несколько небольших царапин с одной и другой стороны, плюнув на это дело, отступаю и, налив себе водку, просто наблюдаю. А смотреть есть на что. Кто хоть раз был яблоком раздора двух разъяренных и разгоряченных алкоголем фурий, тот знает, как это круто!

Наконец, все втроем мы находим оптимальное решение, догоняемся как следует и заваливаемся вместе в одну постель. Первый раз в жизни, как впрочем и они обе, я испытываю, что такое секс втроем. Стараюсь всю ночь и изо всех сил, потому что, выставив себя докой в таких делах, не имею права "ударить в грязь лицом", тружусь в поте этого самого лица. Всем понравилось, кроме меня. Девчонки, конечно, тоже старались "не подкачать", вернее подкачивали вовсю перед городским гостем, но роль распорядителя оргии досталась мне. Яйца мои к утру посинели и болели нестерпимо. Чуть заалел горизонт, я выполз, еле передвигая ноги, из вроде бы Ленкиного дома и на нюх принялся отыскивать дорогу к дому деда. Каждый шаг отдавался щемящей болью в паху, но я дошел.

Дед уже на ногах. Завтрак, похожий на обед, на столе. Увидев мою ковыляющую походку, дед без лишних разговоров ныряет в холодильник и, выудив запотевшую бутылку "белой", в два счета сворачивает крышку, наполняет два граненых стаканчика и подвигает ко мне большую кружку с парным молоком.

- Запей молочком, нормально пойдет.

Так и делаю. Классная вещь! Молоко после водки – самый лучший запивон. Становится легко и спокойно. И между ног уже не так сильно болит. Дед подрабатывает на пенсии сторожем на лесопилке и смену свою завершает наравне с рассветом. Раз он уже свободен, предлагаю пострелять по банкам, что воспринимается "на ура".

Захватив с собой "Маргошу", черпак, бутылку молока и пару пачек патронов, выдвигаемся в сторону русско-китайской границы. По пути я рассказываю деду, как вчера знакомился с местными ребятами, как Аленка дралась с Ленкой, кажется, и что мы потом устроили втроем. Дед останавливается, хлопает себя руками по коленям и смеется, как мальчишка.

- Ай да внучек! Ну, уморил...

Вообще разговаривать с ним - одно удовольствие, говорить можно о чем угодно, он все правильно понимает.

В ложбинке между двумя сопками останавливаемся и, прерываясь для прикладывания к бутылке с водкой, а затем к бутылке с молоком, не торопясь, расстреливаем ствол небольшой осины, найденную на дороге консервную банку и пустые бутылки. Затем, уже совершенно пьяные и предельно довольные друг другом, возвращаемся домой, распевая в два голоса "Расцвела под окошком..." и что-то похожее еще, а придя домой, заваливаемся спать.

Неделя пролетела как один день. Я знаю почти всех в деревне, и почти все знают меня. Почти у всех молодых пацанов и у некоторых девчонок побывал дома и завоевал бешеную популярность тем, что без лишних разговоров даю в долг без срока давности. В общем, полтавские «кресты» оказались очень милыми и хорошими людьми. Для непосвященных: «крест» на владивостокском жаргоне означает – сельский житель, крестьянин. Ничего обидного и оскорбительного в этом слове нет, и напрасно многие деревенские воротят тяпку, когда их так называют. Мне, например, загордяк, представляясь кому-нибудь добавить, что я «крест» из Владивостока.

Это была замечательная осень, осень восемьдесят седьмого года. Именно тогда и пришло впервые неизвестное ранее чувство щемящей душу тоски, непонятное, новое, ностальгия, что ли, по тому, что было, что есть, что будет и даже по тому, чего, возможно, никогда и не было. Весной, когда большинство людей сходят с ума от предвкушения чего-то неведомо-запретного, от ожидания чего-то очень хорошего, что обязательно должно случиться, я абсолютно спокоен. Но когда листья начинают менять окраску и небо над головой становится глубиной в вечность, меня срывает с катушек; хочется сняться с насиженного места и уехать не важно куда, главное – подальше. В другой город, в другую страну, к черту на кулички, к негру в задницу, да хоть в пекло, только отсюда, только подальше. За неделю мы с дедом прикончили запасы спиртного, те, что смогли "отбить" у бабушки. Надо было позаботиться о здоровье и о восьми коробках патронов калибра "22 LR", что значит "long rifle", или "длинные ружейные", по-русски – "мелкашечные".

Пора заняться собой, решил я и на следующее утро побежал. До Новой Гвинки, в простонародье Новогеоргиевки, и протекающего перед ней Суйфуна – ровно семь километров. Неделя пьянства и разврата для молодого организма – что слону дробина. В стареньком дедовом рюкзаке за плечами – смазанный с вечера "Маргоша" и пачка патронов. Шорты, футболка и кеды – вот и вся экипировка. Семь километров туда, купание в прохладном уже Суйфуне под мостом и стрельба по нарисованной вечером же мишени, где-то на середине пробежки в обратном направлении. И так всю вторую неделю, при этом усиленно питаясь натуральной, без пестицидов и прочей херни, здоровой, деревенской пищей.

Вот и последний день. Дед притащил откуда-то бутыль самогона, чистого, как слеза, «кресты», удивительно, но отдали все, что занимали у меня, до копейки, и я вновь при деньгах. Часам к пяти пришла Аленка и мы, захватив "Маргошу", немного "сэма" с закуской, отправились за деревню, мимо врытых в землю бетонных блиндажей с танковыми башнями наверху, стволы которых направлены в сторону дружественного Китая, мимо кладбища, в ту самую ложбинку между сопками, где были раньше с дедом. Как-то тяжело было расставаться с ней, и погода была под стать настроению: тяжелые свинцовые тучи и мелкий, холодный дождь. Листья уже начали опадать, и этот дождь вместе с падающими листьями, да еще ощущение скорой разлуки с этой девчонкой, к которой вроде бы и не успел привыкнуть, но прощаться с которой почему-то не хочется, навевали скребущую острыми коготками по сердцу грусть. Но в то же время я знал, что скоро увижу прекрасные серые глаза Марины. Впервые мне было жаль расставаться с девчонкой. Таких "жаль" будет еще очень много в моей жизни, потом станет "не очень жаль", еще позже – "вообще не жаль", но этот раз – первый. Мы сидим на поваленной ветром осине после того, как, нервно смеясь, расстреляли последнюю пачку патронов и выпили весь "сэм", и, взявшись за руки, молчим.

- Скажи, что приедешь, - Аленка кладет голову мне на колени, - пожалуйста, скажи!

Я ни разу не говорил с ней о любви, но она явно влюблена. Глупенькая.

- Я приеду, Алена, обязательно приеду! – говорю, и мне кажется, что говорю искренне.

- Дениска, миленький, забери меня с собой. Я тебе лучшей подругой буду! - девочка явно не в себе: ей так не хочется расставаться со сказкой. Ничего, переживет. Время лечит. Хорошо, хоть не ревет. Терпеть не могу женских слез, одного из самых эффективных приемов женского воздействия на мужчину. Девочке нужна была сказка, и я дал ей сказку. А сейчас пришла пора возвращаться в реальный мир, в котором без меня было пусто, уныло и холодно. В эту ночь, на летней кухне, мы любили друг друг с яростью обреченных. Стараемся оба, будто зная, что этот раз – последний. По крайней мере, я знаю это, но и она по ходу догадывается. Ночь – как пара часов. Прощаюсь с дедом и бабушкой, пообещав приехать в гости, взвалив на плечо "мечту оккупанта", доверху заволненную коноплей, которую любезно забивали Юрка с Мишкой, отбирая самые центровые "макухи", поправив на пузе верного друга "Маргошу" и потрепав за ухом Собаку, выхожу за калитку вместе с Аленкой. На остановке она все-таки не выдержала, всплакнула, как и полагается женщине, обещающей ждать. Оторвав ее от своей груди, целую последний раз и прыгаю в открытые двери отъезжающего автобуса. Домой! Хватит отдыхать.

В Покровке пересаживаюсь на другой автобус – до Уссурийска. В Уссурийске – на "мотор" и с ветерком – во Владик! Еще можно везти коноплю, почти не стесняясь. Менты фактически не шерстят, потому как, по статистике, у нас в Советском Союзе наркоманов нет. Не то что она мне так уж нужна, эта конопля, но многие знакомые мои курят ее, а значит, пригодится. Да я и сам иногда не дурак курнуть.

В обед я уже дома и первым делом звоню Алексеичу. Трубку берет Марина. Как же я рад слышать ее! На серебряное "алло!" выдаю весь комплект своей истосковавшейся нежности.

- Ой-ёй-ёй, - говорит она, - как трогательно! Вижу, отдых тебе явно на пользу пошел. Как там «крестушки» поживают? С собой ни одной не захватил случайно, а, Дениска? Или одну коноплю привез? - издевается лучшая в мире девчонка, а я даже не могу рассердиться на нее, уж очень мило у нее это получается.

- Нет, Мариночка, не привез я ни «крестушек», ни конопли, только себя – потолстевшего, порозовевшего и хорошо отдохнувшего! А крестушка если и найдется когда-нибудь, так эдак лет через сто.

- Так ты сейчас толстый? - ужасается комично Марина. - Фи-и-и...

- Ладно, Марин, хватит прикалываться. Алексеич дома?

- Нет, его нет, - она уже серьезна, - но сказал, как приедешь, перезвони ему в двадцать часов. А то, может быть, сейчас подъедешь да здесь его подождешь? - интересно, она просто так спрашивает или..?

- Извини, я ночь не спал... - начинаю я и чувствую себя последним ослом, - в общем, я перезвоню в восемь вечера. Пока, Марина!

- Пока, зайчик! - она кладет трубку, но перед этим я слышу вздох разочарования. Или это мое воображение? И какого черта я так волнуюсь? Ладно, в ванную и спать! Да не забыть будильник – на полвосьмого, а сумку с коноплей – на лоджию, подальше от маминых глаз. Все, сплю.

                                      /Продолжение в след. номере/

Память

                                                                                     Андрей БЕЛЫЙ

   Рвануло нечаянным ветром: сугробы пустились враскрут; густо, грубо сквозь вой под трубой кто-то охал, стихая сквозь белую вею подкинутых вихрями визгов; и струи кипучие там над волной снеговою взвевались; и – веяли, и – выкидывалися: из взвинченных визгов.

Так сиверко...

                          Что за дичь! Бегут под женский бич

                          Даже львы, а не одни овны...

                          И Никита наш Васильеви΄ч

                          Под пятой у Анны Павловны!

                          Будь ты бритт, москвич иль костромич, –

                          Знай, ты должен с кряхтом крест нести,

                          Коль года, судьбой сплетённый бич

                          Взвит над задом знаменитости!

Наш словарь

ТЕТЕНЬКАТЬ – (тверское) баловать, забавляться игрушками, пустячками. \\ Баловать ребёнка; ласкать, качать, тешить его.  – ся, нянчиться, пестоваться с кем, возиться.

ТЕТЕХА, тетюха – ж. дородная, грубоватая баба, бабища, девка, бранно.   Тетёшка, женщина дурнаго поведенья; \\ ниж-сем. потешка, игрушка. \\ Тетёха, црк.овца. Тетёшить кого, ряз. Тетёшкать, вор. орл. Няньчить на руках, пестовать.