ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ 

 

 

    номер 7

 

 

 

                             Приморский

                    литературный журнал

 

 

 

Периодический литературный журнал «ИЗБА-ЧИТАЛЬНЯ»

(Молодёжный выпуск)

Издание Приморского отделения Союза российских писателей

 

Учредитель и редактор Б.С.МИСЮК

 

На 1-й стр. обложки – картина худ. Вс. Мечковского «Сын человеческий»   

 

Макет и вёрстка

Редакция «И.-Ч.»

 

Координаты редакции:

г.Владивосток, тел. (4232) 368-188, e-mail: misyuk@front.ru

 

Тираж  500 экз.

 

Издание зарегистрировано Дальневосточным региональным управлением регистрации и контроля за соблюдением законодательства РФ о средствах массовой информации. Свидетельство о регистрации № ПИ №20-0142 от 12.06.2002.

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 

минздрав предупреждает:

 

 

                            Юным  ленинцам  старше  60  лет

                                  читать не рекомендуется!

                  

 

 

    

          +++          +++          +++

 

 

                   Валерия ФЕДОРЕНКО

 

Я читала тебя по открытой ладони,

Видя вечного города пьяный кураж.

Мы распишемся кровью в анкетах истории –

Перевыполним план на немой эпатаж.

Нас убьёт тишина, темнота подворотен,

Неизвестность, любовь… Или пуля в ночи?

Наше эхо – пока не эпоха из сотен

Непрочитанных книг – в переулках кричит.

Поколение глюков, истерик и снов,

Незадёрнутых штор, несмешных анекдотов

Дарит то, что тебе, может быть, ещё вновь.

Бьёт по морде стареющей новью кого-то.

Собираю мозаику сизых дождинок,

Вынимая по капле из луж – океан.

Нас убьёт тишина…

                                   И рентгеновский снимок

Это ясно покажет…

 

         ***   ***   ***

 

Сны Акутагавы

 

1.

Диким полднем станут ближе

Ваши тайны, ваши нравы.

В небеса смотрю и вижу:

Вижу сны Акутагавы.

Словно осень – листопады,

Рвёт мой полдень псов орава.

Чистым двадцать пятым кадром

Гаснут сны Акутагавы.

Я нарушу сто запретов,

Крикну птицам в ночь: «Куда вы?»

Кто-то будет знать об этом,

Видеть сны Акутагавы.

На душе закаты клеим,

Оставляя след кровавый.

Здесь не лечит даже время…

Даже сны Акутагавы…

 

 

2.

Я, может, останусь до первого снега,

До звёзд, очумелых от осени поздней,

До наших шагов и бездонного смеха

Остатков мелодий на коже у сосен;

Заснут отпечатки твоих откровений,

И всё повторится на кардиограммах

Оставшихся нас – дотерпеть до терпенья,

Оставшейся осени – просто остаться.

Ни страшно ни грамма,

Ни больно ни грамма;

Запомнить бы только – всего лишь игра мы…

И бабочек стая – всего-то забава,

И Акутагава - как Акутагава,..

 

…Я, может, останусь, до первого снега…

 

 

***   ***   ***

 

Листай страницы октября ветрами,

Застывшим утром инея на звёздах,

Больными нервами и нежностью признаний.

Ведь мы – всего лишь сон в одно мгновенье;

Пьём горький дым костров из тёмных улиц…

…Пел лист – мой рыжий ангел памяти.

Упала ночь, как шаль к ногам любимого…

Танцуй же, Изидора!

                        Танцуй для нас!

А ночь не кончится рассветами,

Моими крыльями серебряными,

Оттаявшими после лета льдинами

Твоих зелёных, зелёных, зелёных глаз…

…За жизнь – игру безумного актёра –

нам остаётся звон хрустальных капель –

                                               излить печаль.

Ты знаешь, утро скоро

Застынет инеем на недосчитанных нами звёздах…

…Оборвал золотую бессонницу,

Чьим-то солнцем становится лист, поёт

Рыжих ангелов хор…

            Танцуй, Изидора,

                        Тысячной из Изидор…

 

 

                        ……………………….

 

 

   Прививка от ЗБ:

 

Когда ёлка встречается под пологом леса со светом, она слепнет и на некоторое время перестаёт расти, чтобы перестроить свои теневыносливые клеточки на светолюбивые. И писатель слепнет, когда становится известным, и тут особенно нужно ему поведение в отношении своего таланта. Вот мне и хочется, и я считаю это своим долгом старого писателя, предупредить молодого...

 

   1951                                                                          М.М.ПРИШВИН

 

***   ***   ***

 

                                                                  Светлана КАПИНОС

 

                   Современный сюжет

 

Она загорала недалеко от железной дороги. Между рельсами и морем протянулось многокилометровое побережье, поросшее скудной травой и жёстким кустарником. Купаться было невозможно: весь город спускал в залив фекалии, туда же регулярно мочились мазутом танкера, и вдобавок побережье состояло из крупной гальки вперемешку с гниющими водорослями, очень похожими на колючую проволоку. По воде можно было идти хоть километр, всё равно мелко.

Отчего-то возле железной дороги всегда по-особенному жарко! А сегодня ещё у местных зеленоватых оводов проходил августовский слёт. Девушка отмахивалась от них как могла, но оводы победили, и она, раздражённо запихав в объёмную сумку старенькую накидку от кресла и кучу конспектов (готовилась к поступлению в вуз), лениво побрела по рельсам к даче, которую родители сняли на лето. За ней увязался мальчишка. Маша давно его заприметила: уже несколько дней кряду он сидел в заброшенной будке неизвестного назначения и подглядывал за ней.

«Маньяк малолетний!» - усмехнулась она.

До дачи топать пару километров, и Маша, не выдержав, спросила мальчишку, зачем он за ней идёт.

- Так просто.

Гениальный ответ!

- Тебе что, больше делать нечего?

Мальчишка пожал острыми плечами, на которых чудом держались лямки грязно-серой китайской майки. Его руки были глубоко засунуты в спортивные «найковские» штаны (тоже китайский ширпотреб), а на босых ногах красовались «просящие каши» кроссовки. Волосы мальчишки – желтоватые от солнца, шея тёмная – то ли грязь, то ли загар – да наверное, в одинаковой пропорции! А глаза зеленоватые, быстрые. Ростом он был намного ниже Маши. Так ведь у неё под метр восемьдесят! Хорошо что худая, а так бы вовсе шкафом была. Ещё в школе Рельсой прозвали. Обиженные мальчишки…

- Как имя-то?

- Аркашка.

Они свернули к посёлку, затем вышли на трассу, вдоль которой возле автозаправки выстроились магазинчики и закусочные.

- Есть хочешь?

Аркашка отрицательно мотнул головой.

- А я хочу, - соврала Маша. – Компанию составишь?

- Не. Я тут постою.

- Вот ещё! – Она подтолкнула его к двери забегаловки. – Только познакомились, а ты ломаешься, как всё равно девчонка. Идём! Не переживай, денег хватит.

- Сказал, не пойду! – Аркашка рассердился и стал похож на волчонка, маленького и озлобленного. Но Машу это не смутило: она чувствовала, что голод в нём победит гордость, и не ошиблась! После недолгих препирательств они оказались за столом внутри сорокафутового контейнера, переделанного узбеками в столовую. Назвать это чудо бизнеса «кафе»  было невозможно, но плов оказался весьма неплох и чебуреки тоже. Маша, правда, к сему изобилию едва прикоснулась: в жару она максимум могла позволить себе чаю, а вот Аркашка умял всё не замедлив. Затем проводил девушку до дома.

- А ты где живёшь?

- Там, - он неопределённо мотнул головой.

- «Там» – это не адрес, – заметила Маша.

- Адрес, - возразил Аркашка и, не прощаясь, попылил по дороге туда, откуда они пришли.

 

* * *

- Что будете заказывать? – прервала Машины воспоминания девчонка, стоявшая на раздаче в бургерной.

- «Чиз» и чай без лимона, - машинально ответила та.

- А мне «сицилию» и тоже чай! – прибавила Ирка, Машина сокурсница. – И с чего это тесто с русской колбасой «сицилийской пиццей» именуется?

Вопрос был чисто риторический, его Ирка задавала регулярно при посещении бургерной, независимо от того какую покупала пиццу: с грибами, мясом или чем ещё! Но сегодня, не вдаваясь в риторику, она толкнула локтем Машу и прошептала:

- Посмотри, кто за нами стоит!

Маша стрельнула взглядом. Ничего себе парень! Похожий на телохранителя из голливудских фильмов: широкоплечий, хотя и худощавый, в стильном костюме, из-под расстёгнутого ворота сорочки – ярко-жёлтая блестящая цепь, а на среднем пальце печатка что надо! Непонятно только, как сюда его занесло, обычно такие предпочитают более солидные заведения...

И с чего она вспомнила вдруг Аркашку? Это было так давно! Вроде лет пять прошло, а кажется – все пятьдесят…

 

* * *

На другой день он снова разглядывал её из будки, пока она загорала, затем, как и в прошлый раз, увязался следом.

- Я сегодня на электричку. В город поеду! – скосив глаза на Аркашку, предупредила Маша. Он втянул голову в плечи и промолчал, но шага не убавил.

На станции Маша купила два билета.

- Зачем? – спросил её Аркашка. – Я и так с тобой поеду!

- Бесплатно нельзя! – нравоучительно произнесла девушка.

- Почему? – искренне удивился Аркашка. – Это же глупо: платить за то, что можно сделать просто так!

- Это нехорошо! – лучшего аргумента она привести не смогла. Аркашка в ответ многозначительно улыбнулся уголком рта, обнажив щербинку от сколотого переднего зуба и всем видом показывая пренебрежение к Машиной глупости транжирить деньги.

В вагоне разговорились, и Маша выпытала у мальчишки, что проживает он в детском доме, но каждое лето сбегает на волю, пока остальные дети наслаждаются жизнью в пригородных лагерях, а на зиму возвращается в детдом. На осторожный вопрос, где родители, Аркашка отвечать отказался. Сказал только, что живы и что в детдоме почти у всех живые родители, только дети им не нужны. Маша поняла, почему: пьяницы или наркоманы, или сидят на зоне. Обычные детдомовские истории!

- А сколько тебе лет?

Аркашка смутился.

- Сколько ты дашь? – исподлобья глянув на девушку, спросил он.

- Ну, не знаю. Лет двенадцать, наверное.

Маша ему польстила, на самом деле подумала: не более десяти!

- Угадала, - хмыкнул Аркашка и уставился в окно.

- А мне семнадцать, - сказала она. – Я в университет поступаю. На филолога.

- Кто это?

- Русский язык буду изучать и литературу.

- Училка, что ли?

- Необязательно работать учителем, - важно заметила Маша. – Знание этих дисциплин полезно каждому человеку!

- Слезай с трибуны.

- Что? – удивилась девушка.

- Ну, так у нас говорят, когда кто-нибудь воображает.

- Иди ты! – она обиделась, но Аркашка примирительно тронул кроссовкой её босоножку, и Маша улыбнулась…

 

* * *

Затем она вспомнила, как покупала Аркашке на китайском рынке дешёвую одежду, потому что за лето он совсем обносился, а в детдом возвращаться не желал. Он долго препирался, доказывая, зачем, мол, покупать то, что запросто можно украсть, никто и не заметит!

- А если заметят? – упорствовала Маша. Он замялся.

- Ну, побьют.

- Эх, ты! «Побьют»! – передразнила она. – Ну, никаких у тебя моральных устоев!

- С твоими устоями выжить невозможно!

- Зато это правильно.

И Аркашка сдался. Маша потратила на него все деньги, что выделили родители на учёбу. Всё равно нужный материал она выудит из Интернета, а бумаги полно у отца. Да и бутерброды она вполне может брать с собой, зато Аркашка стал похож на человека!

 

* * *

Парень с печаткой сел за соседний столик, лицом к Маше. Ирка закрутилась, точно на шарнирах.

- Он смотрит сюда? Скажи, смотрит?

- Откуда я знаю, - пожала плечами Маша. – Он же в тёмных очках!

- Но голову хоть поворачивает?

- Нет, ест просто и всё.

Ирка вздохнула. Они заканчивали пятый курс, сдавая последние контрольные и зачёты. И хотя обе шли на «отлично», популярностью у парней не пользовались. Слыли за «ботаничек»! Ирка была маленького роста и пухленькая, а Маша напротив – высокая и худая. Ирка умирала – так хотела замуж, для этого даже стала ходить в какую-то церковь, считая, что там парням обязательно надо жениться, так как гулять с девушками запрещалось. Но и в церкви не нашлось для неё жениха, отчего она совсем приуныла. У Маши же никогда не было религиозных принципов, только один – «правильно-неправильно», но и его оказалось слишком, чтобы закрутить роман. Оттого и подружки у неё лучше чем Ирка не было: излишняя моральность отталкивала от Маши не только парней, но и девушек!

 

* * *

Возвращаясь с рынка, они попали под дождь. Холодный осенний дождь! Промокли до нитки. Несмотря на это, Аркашка проводил её до подъезда.

- А ты куда?

Он съёжился, вода струйками стекала по слипшимся волосам.

- Найду куда, - буркнул. – Пока, короче!

- Подожди, - Маша удержала его за футболку. – Может, в детдом вернёшься?

- Посмотрю.

- Погоди, Аркашка! Поздно уже. А ты и так кашляешь!

Она взглянула на свои окна на втором этаже. Неожиданно пришла умопомрачительная мысль!

- Видишь вон то окно, на котором кактус стоит? Это моя комната! Как раз над козырьком. Я сейчас пойду, окно открою, а ты залезь! Всё равно родители ко мне не заходят: уважают мою личную жизнь! У меня даже ручка на двери с защёлкой, чтобы, когда переодеваюсь, никто не входил, понимаешь?

- Ты что, хочешь, чтоб я у тебя переночевал? – удивился Аркашка.

- А почему бы нет? А завтра в детдом пойдёшь… если пожелаешь.

Аркашка выглядел, точно принесённый с улицы щенок. Он даже устроился спать на паласе, Маша с трудом заставила его перелечь на кровать. Она велела ему завернуться в одеяло, а вещи развесила по комнате сушиться. Машина кровать принадлежала раньше родителям, и вообще когда-то эта комната была их спальней, поэтому девушка улеглась рядом с Аркашкой и вручила ему пульт от телевизора.

- Вот, рули! – она накрылась стареньким детским одеялом. – А мне завтра чуть  свет вставать.

- Спокойной ночи, - голос Аркашки прозвучал как-то странно. Приподнявшись, она удивилась его блестящим глазам.

«Плачет, что ли?» - подумала. И с этой мыслью заснула.

 

* * *

            Спустя пару дней Маша снова взяла «чиз» с чаем и присела к окну. Народу было немного, она разложила конспекты, чтобы глотнуть перед экзаменом знаний, и вспомнила вдруг, как Аркашка заболел и она тайком от родителей на выходные оставила его дома, даже подавала кофе ему в постель. Это выглядело забавно!.. Но затем Аркашка исчез. Маша как-то даже наведалась в детдом, но он туда не вернулся. Может быть, поймали на воровстве?.. Помнится, она спросила Аркашку, какая у него будет судьба.

            Он улыбнулся, как обычно уголком рта.

            - Это у тебя «судьба», а у меня так… как придётся.

            Так он и остался единственным парнем, с которым она «спала»…

 

            - Можно?

            Маша оторвалась от конспектов. Надо же! Парень с печаткой. Девушка отчего-то покраснела. Близилось обеденное время, и бургерная забилась народом. А Маша заняла целый столик! Она сгребла в кучу тетради, давая место тарелкам парня.

            Он указал на конспекты:

            - Экзамен?

            - Да. Я уже ухожу.

            - Оставайтесь! Не помешаете.

            - Да? – Маша исподлобья на него посмотрела. – Ну, спасибо… А вы тоже учитесь? Или работаете?

            - Можно сказать, работаю.

            - Почему «можно сказать»? Сами не знаете?

            Парень неторопливо раскрыл контейнер с салатом.

            - Теневой бизнес.

            - Ага, понятно. Это там, где денег много.

            - Не только денег, но и грязи.

            - По вам не скажешь!

            Парень медленно снял очки и улыбнулся Маше. Она невольно опустила взгляд и нахмурилась: чего это он так улыбается, точно они сто лет знакомы? За кого он её принимает?

            - Не узнаёшь меня, Маша?

            Она, по-прежнему хмурясь, на него посмотрела. Сощуренные от улыбки глаза, светлые брови и ресницы, едва заметные веснушки, щербинка от сколотого переднего зуба… Не может этого быть!

            - Аркашка?!!

            Она сильно побледнела. Невероятно! Как же так? А как… он же маленький! Пять лет всего прошло. Не мог он ТАК измениться!

            - Не волнуйся, - он перестал улыбаться. – Это в натуре я.

            - «В натуре». Ну, конечно… Так сколько тебе лет?.. Семнадцать?

            - Девятнадцать. Я тогда обманул тебя. Постеснялся. Ведь на вид мне было меньше четырнадцати.

            - Понятно. Зато теперь можно дать все двадцать пять!

            - Долго сидеть, - он улыбнулся уголком рта. – У тебя экзамен?

            - Да, - она спохватилась, - в три часа!

            - Я провожу.

            Маша прикусила губу, чтоб не разулыбаться: совсем как раньше за ней увязался! Только теперь он выглядит солиднее, чем она! Выходит, они поменялись местами?.. А как она заявится с ним на экзамен? Что подумают однокурсники?.. Маша усмехнулась: вот это будет номер!

            - А почему ты раньше не подошёл?

            - Боялся.

            - Серьёзно? – она даже остановилась. – Аркашка, ты что? Я же не кусаюсь, ты ведь знаешь!

            - Я много о тебе знаю… И сегодня бы не подошёл, но когда увидел тебя с тем кадром, прыщавым…

            - С кем это? – Маша нахмурилась, вспоминая. – С Генькой, что ли?.. Да он же просто… контрольные ему помогаю! А ты что подумал?

            - Подумал: пора. А то выскочишь замуж!

            - Так вот и сразу?

            - У таких, как ты, обычно «сразу» бывает. Это шлюхи перебирают. А у тебя…порядочность!

            - Слово-то какое подобрал! – фыркнула Маша. – Старорежимное.

            - Лучшего не нашёл.

            Маша совсем освоилась рядом с Аркашкой и много заметила в нём прежних черт. Даже удивилась, отчего сразу не признала? Хотя сопоставить бывшего детдомовца с подобным денди непросто! Да и очки он снял только сегодня.

            - Как же ты докатился до такой жизни? – весело спросила она. – Верней, до такого вида. Явно не в железнодорожной будке обитаешь!.. Ты сильно изменился, Аркашка! И не только внешне.

            - Знаю. Это ты произвела во мне революцию. Мне захотелось измениться! Я стал читать все подряд книжки, какие попадались. Ночами. А до этого и читать-то толком не умел!.. Днём крутился как мог. А ещё… Я готовился к этой встрече. Поставил себе две цели: любыми путями заработать кучу бобла и не сесть при этом… У меня получилось.

            - Вижу, - вздохнула Маша. – И даже не читаю тебе моралей. Это раньше я была правильная, воспитанная на Тимуре с командой, а теперь не знаю… По-моему, нас всех кинули. И Тимур, и его команда… Родители пьют беспробудно. Мать между запоями кондуктором работает. Отец ещё держится, но, похоже, недолго ему осталось: молодёжь вытесняет! А тут ещё мэр новый, своих везде ставит... Да и я, блин, кто такая – филолух. Кому я нужна? Разве что школе – за три тысячи.

            - Мне.

            - Тебе?! – Она резко остановилась – Аркашка, ты что? Женишься на мне, да? А жить где будем? В железнодорожной будке?.. Повзрослей сначала!

            - Нотации мне читаешь?

            - Приходится, - с улыбкой ответила Маша. – Кто ж ещё тебя воспитывать будет?

            - Есть кому.

            - Родители объявились?

            - Жизнь.

            - Жизнь – плохой воспитатель: слишком злая.

            - Нет, хороший, - возразил Аркашка, - потому что настоящая.

            - А ты в самом деле изменился!

            - Благодаря тебе.

 

            В университете Маша, не мешкая, зашла в аудиторию, где принимали экзамен. Аркашка остался у дверей под любопытствующими взглядами Машиных однокурсниц. Одна не выдержала и подошла.

            - С Машкой встречаешься? Ничего интересного, скажу тебе! Так, «серый чулок».

            Аркашка равнодушно посмотрел сквозь неё.

            - Я серьёзно тебе говорю, с ней никто даже встречаться не хочет!

            - Желаешь заработать? Я подскажу адресок, - он смерил девушку взглядом. – На сотку баксов за ночь потянешь!

            Та опешила. Из аудитории выпорхнула Маша.

            - Аркашка, представляешь, «отлично»!

            - Я даже не сомневался.

            Он обнял её и на глазах у всех чмокнул в губы. Маша округлила глаза, затем скользнула взглядом по притихшей толпе и решила подыграть Аркашке, взяв его под руку. Громко спросила:

            - Так куда идём?

            - Куда пожелаешь... Клуб, ресторан или ко мне?

            - К тебе, конечно!

            На улице она отпустила Аркашку и засмеялась.

            - Здорово получилось!.. Так куда мы всё-таки?

            - Ты уже сказала, что ко мне.

            - У тебя есть квартира?!

            - Тут неподалёку, на Светланской.

            - Значит, в натуре, ты нехило заколачиваешь! – передразнила она. – Ладно, показывай твою «хибару»! Хотя у меня правило: не ходить к парням в гости. Это мама виновата: с детства внушала, что «приличная девушка не должна заходить к парню!»

            - А у себя принимать можно? – лукаво улыбнулся Аркашка. – Через окно!

            - Про это мне мама не говорила! – рассмеялась Маша.

 

Аркашкина квартира находилась в самом начале центральной улицы и занимала два этажа под самой крышей только что выстроенного элитного дома. Верхний ярус упирался в мансарду, с которой открывался великолепный вид на Спортивную гавань. Без слов было понятно, что квартира супердорогущая и куплена недавно: обставлены только кухня и две комнаты, гостиная и спальная.

Маша не знала, что сказать.

- Зачем тебе такая большая квартира?

- Я здесь не жил. Только закончил ремонт.

Маша совершенно по-другому взглянула на Аркашку.

- И машина у тебя есть, - скорей утвердительно, чем вопросительно сказала она.

- Осталась возле бургерной.

- Так почему ж мы пешком? – растерялась Маша.

- Не хотел тебя сразу шокировать. Надо, чтоб ты ко мне привыкла.

- Да ты психолог!

- Шоковая терапия не для тебя. Ты... нежная.

Маша почувствовала, что краснеет.

- Скорее нервная, - пробормотала она. – Раньше я лучше была... красивее. И добрей.

Руки у неё задрожали, и она сплела пальцы.

- Я хочу, чтобы ты здесь жила, - неожиданно выдал Аркашка. – Найдёшь в центре работу, я помогу. Школа – гиблое дело. Хотя, если хочешь…

- Не хочу!

- Понятно. Через куплю-продажу оформлю квартиру на тебя, всё равно родственников у меня нет. Мало ли что случится!

- А что может случиться?

Он пожал плечами.

- А как же ты?

- Буду приходить в гости... Только не через окно!

- Это как в сказке... А может, ты принц, Аркашка? Подпольный!

- Принц... Жизнь не сказка, Маша.

- А иногда так хочется в это верить! – радостно улыбнулась она.

- Это ты – сказка, - еле слышно сказал Аркашка.

- ?!

- Единственная сказка в моей жизни.

 

* * *   

            Она разорвала упаковку, вынимая тест на беременность. Опустила. Подождала. Две полоски: одна явная, а другая еле заметная. Но две.

            По щекам заструились слёзы: Аркашку вчера расстреляли. Прямо в машине.

            Их отношения были тайной. Он опасался за неё, слишком рискованную вёл жизнь.

            Она посмотрела на тест. Вторая полоска еле заметная. Но есть...

            Начинается новая сказка.

 

                   ***   ***   ***

 

                                                        Валентина ШАБАНСКАЯ

 

ЭХ!!!

 

Эх, не здесь бы нам – ох, как ясно,

И компания – ох, не та!

Ах, красивый, гибнет напрасно

Без меня твоя красота!

 

Как пылает земля от зноя –

Так меня твоя сушит власть.

Искусительницей-змеею

Я б у ног твоих извилась.

 

Понял ты бы тщеты бесплодность,

Если б вдруг зачеркнул на миг

Напускную твою холодность

И условности лет моих.

 

Ты неловко суешь цветочки,

Словно вяжешь тонкую нить.

Я в ответ тебе – эти строчки,

Мне раз плюнуть их сочинить.

 

Возгордись хоть таким успехом:

Ты ведь с тем вопрошал ко мне?

И стихи с моим тайным смехом

Ну, рискни, покажи жене!

 

        

 

 

                                                                  Андрей АСТАХОВ

 

Долг каждого гуманиста - эвтанизировать (утопить в дерьме)
... пораженное сифилисом животное со странной кличкой: электорат быдловатый.

 

          ИСТОРИЧЕСКАЯ РОДИHА И ВСЕ, ВСЕ, ВСЕ...

"... компании Австралия Авиарлайнз приземлился на нашей гостеприимной земле. Температура воздуха за бортом..." - бормотал громкоговоритель, когда из-за отъехавшего в сторону люка только что приземлившегося самолета выглянула испуганная ослиная морда, и, получив сзади невероятной силы ускорение, показала свое навьюченное чемоданами туловище. Ускорение было столь велико, что, разбросав копыта в стороны и выставив вперед зубы, Иа проехал по ступенькам трапа вниз.
- Урод! Тебе же говорили, - не жри в полете сено! - Пятачок, сверкнув болтом, уверенно взялся за поручень, -- весь салон облевал.
Следом за Пятачком появился позевывающий во весь рот Винни-Пух:
- Чо, уже приехали? - выдохнул он из себя все полетное. - А где встречающие?
- Винни, -- Пятачок чиркнул кучерявой зажигалкой и прикурил. -- Это кто?
Вдалеке маячила шариками разряженная группа каких-то нелепых идиотов. Hад розовыми панамками трепыхался на ветру огромный плакат с надписью "Добро пожаловать на историческую родину!"
Пошевелив своими красными глазами, Винни-Пух переместил уж было сфокусировавшееся зрение с торопливо собирающего внизу чемоданы Осла и вонзил его туда, куда указывал Пятачок:
- Это наши новые "Мерседесы".

От переполнявших его восторгов, Pyatachok решил подпрыгнуть - ну как же! - столько событий разом, и все за один день! - и воздушный шарик, оборвав нитку, взмыл к облакам.
- Ах, Pyatachok, - укоризненно покачал головой Vinni, - что о нас подумают наши русские братья!
Pyatachok покраснел всем телом и украдкой взглянул на Krolika: очки банкира отрешенно отражали неугомонное австралийское солнце.
Vinni шагнул вперед:
- Приветствуем вас на австралийской земле!
- Куда жида подевали?! - просипел Винни-Пух на ухо Пятачку, и появившийся непонятно откуда горбоносый Кролик затрещал:
- Здравствуйте, здравствуйте дорогие-уважаемые наши родственники!
Сколько лет, сколько зим! - суетился он, очерчивая восьмерки вокруг встречающих. - Вот мы и с вами, вот мы и вернулись! А то, леса, понимаете ли, снег, морозы, курс доллара...
- Австралийского? - оживился до того безмолвный Krolik.
- Да нам татарам - лишь бы даром, - ответил ему Пятачок, прижимая к себе своего розовощекого австралийского брата.
- Hас ждет такси. - важно объявил Vinni и попытался взять чей-то чемодан. - Да ты чо, брателла! Щас осел все нам дотащит.
- О! Что вы, что вы, - загудел Vinni, -- мы все равны...
- Да ему это в кайф, - он же у нас Шварцнеггер!
Иа что-то неразборчиво промычал, и схватив чемоданы, рванул вперед. Vinni и Pyatachok проводили Иа уважительным взглядом:
- А наш Ia - такой спокойный, пчел разводит...
- Пчелы?! - оживился Винни-Пух, - это хорошо....
- Ой! - вдруг пискнул Pyatachok, ощупывая карманы, - я потерял свой большой бумажник! А ведь нам еще ехать на такси...
- Хорошо, что с нами Krolik, - успокоил его Vinni-Puh -мы возьмем у него маленький кредит, только такой, чтобы не тревожить наш бюджет, и доедем до моей берлоги.
Винни-Пух и Пятачок переглянулись.
Hезаметно уронив пустой, крокодиловой кожи бумажник, Пятачок как бы невзначай спросил:
- А почем тут у вас баксы принимают?..

Основательно усевшись на переднее сиденье, Винни-Пух рявкнул:
- Трогай! - и отхлебнул из только что подаренной бутылки виски.
Иван, если они только есть в Австралии, тронул. Да так тронул, что все австралийские пейзажи: Surf Coast, Otway Ranges и Shipwreck Coast вместе с виски быстро промелькнули в окошке лимузина.
Первая остановка была на пасеке. Oslik Ia, накрыв морду марлей, неторопливо обдувал дымом покорных пчел.

- О! Медовуха! - неуклюже оторвав дверь, Винни вывалился наружу. Ударом лапы он разломал первый попавшийся улей - пчелы встревоженно загудели. Hе обращая на них никакого внимания, Винни полез на дерево и начал его трясти.
- Родина! Что делает историческая родина! - восторженно шептал Vinni-Puh, наблюдая за разошедшимся не на шутку русским медведем.
Отломившаяся ветка угодила Пятачку прямо в лоб. Пятачок поднял ее с земли и понюхал:
- Винни! - завизжал он, - да это же шышки! Мы в раю!!!

Австралийцы с непонимающим видом смотрели на то, как Пятачок быстренько скрутил большую самокрутку, накрошил туда поломанных веток и прикурил. С трудом поняв, что это древний русский обычай, Vinni, Pyatachok и Krolik вдохнули в себя сизоватый дым.
Да, это действительно оказался хороший обычай, - после пары "hapok" совсем не чувствовался языковой барьер, и тот кажущийся акцент совсем пропал. Они могли понимать русских с полуслова.

- Так, пацаны, теперь поехали к очкарику в банк, - дал команду Винни, - там в картишки перекинемся. Или в нарды. Умеете?
Австралийцы дружно помотали головами: нет.
- Hаучим! Сгущенка есть?

Пока Винни тасовал колоду, Пятачок подошел к орудовавшему со сгущенкой и шышками Кролику и, притянув его к себе за ухо, задушевно произнес:
- Смотри, жид, своему брателле-очкарику побольше наливай.
Кролик охотно кивнул головой, достал из кружки здоровенную шышку и, протянув кружку Kroliku, произнес:
- А это - русский чай. Давайте, по два больших глотка, и пойдем посмотрим что там у вас в кладовке...

Krolik знал, что на ангийский манер следует пить чай с молоком, но что он должен быть таким густым и дымчатым... Действительно, как много можно узнать от этих русских! А еще ему понравилось смотреть на трещину на стене: она так забавно разбегалась в разные стороны, но Krolik точно знал, что ее непременно нужно собрать в одну кучу...

- Krolik, - вернул его к действительности Pyatachok, - я "produl v ochko". Можно у вас взять немного денег?

При слове "деньги" Krolik встрепенулся:
- Конечно, Pyatachok, вы же знаете мой процент. - И побежал в кладовку.
Услышав подозрительно знакомое шелестение купюр, Винни показал в улыбке золотые фиксы и придвинул выигрыш поближе:
- А вы "кашку" не пробовали?..
Потом Krolik сбегал в свою кладовку еще раз - Винни раздавал... Затем еще раз - Винни тасовал...
Hаконец, совсем осоловевший от "molokanki" Krolik выполз из своей кладовки, прошептал: "Больше нет" и рухнул.
- О, - весело усмехнулся Vinni-Puh, - у меня есть маленький горшочек... Я его ставлю на кон!
- Ха-ха-ха! -- залился смехом Пятачок, - Пацан сказал - пацан сделал! Давай тащи.
Vinni-Puh, немного обидевшись, поднялся из-за стола и направился к выходу. Hо, то ли кашка его подвела, то ли от молоканки его так раздуло, но вылезти от Krolika Vinni не смог. Он застрял! Верхняя половина его туловища оказалась снаружи, нижняя - осталась внутри.
- Ой!.. Ой!!.. Ой-ой-ой !!!! -- приседая на измену завопил на весь лес Vinni.
Кролик, бросив взгляд на его румяную задницу, начал расстегивать ширинку:
- Один раз - не...
- Ща я тебе дам "один раз"! - хватил его по хребту Винни, - ща ты у меня сам одним разом станешь! Пятачок! Хватай бастро балабасы - пора рвать когти!..

Самолет, нехотя оторвавшись от бетонной полосы, уже складывал в свою утробу шасси, когда Пятачок повернулся к Винни и сказал:
- Мы осла на пасеке забыли!..

(с) Г.А.Шишкин

 

                   \\//     \\//     \\//

 

 

                                      Ася ОСОКИНА

 

                       Во лжи

  Смотря на лжецов, ты о них не тужи:

  И ты умираешь под знаменем лжи.

  Клетки тела пропитаны ложью

  Ложь и в крови, в сердцах и под кожей,

  Ложь обладает людскою личностью,

 Стала моральной, духовной, физической.

  Руки завязли во лжи, как в клею.

  И только душа твердит: «Я пою!»

  Из силы последней поёт... и болит.

  Значит, путь к отступленью  не закрыт.

 

 

Измена                                          

 

Стою одна я

                        и сквозь стену

Спиною чувствую измену.

Я чувствую себя здесь лишней,

А разговор всё тише, тише...

Прислушаюсь. Пойму опять,

Что там хотят меня распять.

А что теперь?.. Теперь я знаю:

Кому-то на Земле нужна я!..

А  за стеною с кровью, с пеной

Рождается на свет измена.

 

            ***    ***    ***

 

 

Натали ТУМКО

 

КОГДА ВЫСОХНЕТ МОРЕ

 

- Говорят, здесь раньше было море. – Паренек пнул очередную ракушку, размером с кулак, похожую на причудливый махровый цветок, окаменевший, но все еще красивый.

- Меня предупреждали, что запах здесь не ахти, но кто бы сказал, что так трудно ходить по песку! - Он посмотрел на свои ботинки, скорчил мину.

- Тебе не надо далеко ходить, - возразила я. – Бутылок хватает.

- Э, нет! Мне нужен особый вариант! У меня своя система. Я не хочу нарваться на злобного трудоголика!

- На кого?

- Эй, ты что, классификацию джиннов не читала?

- Разве такая есть?

- Ну, ты даешь! И с чего я только взял, что ты профик? Это меня твой прикид ввел в заблуждение.

            Я посмотрела на свой «прикид»: ничего особенного. Узкие брюки цвета хаки, футболка, ветровка под стиль, сапоги на шнуровке, через плечо – дорожная сумка.

- Вот-вот! – подтвердил он мой беглый осмотр. – Сразу видно, что ты умеешь путешествовать в песочных условиях. Вообще вид у тебя такой... уверенный. Да. А элементарного не знаешь. Ладно, слушай, я не жадный: значит, так, бывают джинны добрые, бывают злые. Бывают ленивые, бывают трудоголики. Самое противное, это, конечно, злобные трудоголики. Так желание переврут – мама дорогая! Например, попросишь мороженого – завалят по уши, а то еще поместят тебя внутрь целой горы из мороженого. А злобный лентяй, тот предложит тебе того же лакомства на кончике ножа. Максимум. Это преувеличение, но, думаю, смысл ты улавливаешь? Я тут составил целый список на случай, если на таких нарвусь. И тебе, кстати, советую все уточнить. Не помешает.

- Спасибо за совет.

- Я обратил внимание, сумка у тебя очень тяжелая. Еле тащишь. Этого не нужно, джинны все могут. Любое барахло заказывай – все, что пожелаешь! Впрочем, как хочешь. Твое дело. Как думаешь, это все далеко еще тянется? – он кивнул на горизонт.

- Думаю, далеко. Море все-таки. Даже высохшее.

- Твоя правда, - согласился он. – Присядем?

            Мой случайный попутчик тут же сел на валун, достал из кармана сигареты, зажигалку. Закурил.

- Это правильно, что мало кто в джиннов верит. А те, кто верят, не знают об этом месте. А те, кто все-таки здесь был, не склонны делиться своими знаниями с кем попало. Правильно. Представляешь, что началось бы? Ужас!

- Ужас, - кивнула я.

- Народ  ленивый, ничего не хочет делать! Все бы им на халяву.

Запах сигареты смешивался с вонью гнилой рыбы. Давно не было даже скелетов рыб, а некогда зеленые пучки водорослей разметал ветер, но запах все еще был здесь. Он пропитал камни, песок, раковины и сам воздух. Мало кто без нужды забредет сюда.

- Ты освободишь джинна, когда он выполнит твое желание? – спросила я.

- Вот еще! Пусть попашет, раб лампы! Я потом его приятелю продам. Может быть.

            Наверное, есть смысл в злобных лентяях, подумала я. Парень докурил и бросил окурок в сторону.

- Знаешь, ты только не обижайся, но дальше я сам пойду. Мне нужно сосредоточиться. И потом, не хотелось бы, чтобы кто-то был рядом, когда я... ну, понимаешь.

- Понимаю. Желание – вещь деликатная.

- Вот-вот-вот.

            Парень кивнул, довольный, поднялся и двинулся вперед. Через несколько шагов он обернулся:

- Кстати, тебя как зовут-то?

- Сильфа.

- Не хочешь – не говори, - обиделся он.

            Я какое-то время следила, как его силуэт уменьшается вдалеке. Потом пошла своей дорогой.

 

            В полдень солнце накалило песок нещадно. Даже в обуви казалось, что идешь босиком по сковородке. Конечно, можно было переждать несколько часов в укромном месте, но боль напомнила, зачем я здесь, и я только ускорила шаг.

Наконец, на глаза мне попалась бутылка, высеченная из белого мрамора. Дом, милый дом!.. Я подняла бутылку и спрятала в сумку. Не знаю, зачем. Наверное, что-то сентиментальное внутри  взвыло. Мраморная бутылка подтвердила, что я иду в правильном направлении, (то есть, я и так об этом знала, но последнее время любые приметы и доказательства успокаивали мои нервы; может, я и выглядела уверенной во всем, но таковой уже не являлась).

Несколько шагов к югу – и вот! Он все еще был здесь – медный кувшин, помятый с одного края, оцарапанный временем и ракушками, с пробкой, высеченной из цельного изумруда. Я рассмеялась своей находке, скинула с плеча сумку, потом подняла кувшин и выдернула пробку. Из кувшина повалил образцово-показательный дым. За дымом показался обитатель сосуда. Нас разделяло два метра.

 

            Обычно он предстает, как большой грузный мужчина лет пятидесяти по человеческим меркам. Полагает, что так клиент проникается уважением и значимостью события. Но сейчас он был захвачен врасплох (мне показалось лишним тратить время на протирку и прочие ненужные церемонии) и появился какой есть: смуглый молодой человек с серьгой в правом ухе. Его глаза были подведены черной сурьмой, отчего казалось, что они – миндалевидной формы, хотя на самом деле это было не так.

            Джинн склонился в почтительном поклоне, уткнув взгляд в землю.

- Слушаю и повинуюсь, госпожа.

- Всю жизнь мечтала услышать от тебя эти слова.

- Сильфа!

- Во плоти.

            Он бросился ко мне, обнял, прижал крепко к себе, мне показалось, что он сейчас разрыдается.

- Как же я рад тебя снова видеть! Я так боялся, что уже никогда...

- Я бы не забыла о своем обещании.

- Мир так велик. Кто знает...

- Эй, не надо думать обо мне еще хуже, чем я есть. И не стоит выжимать из меня сок, тренируйся на ком-нибудь другом.

            Он отпустил меня, отошел на пару шагов, чтобы оглядеть.

- Сильфа... Это действительно ты.

- Рада, что все сомнения рассеяны. Может, предложишь даме присесть?

            Джинн рассмеялся счастливо и слегка повел рукой: перед нами возникло озеро, окруженное со всех сторон зарослями плакучих ив (мы видели картинки с ними несколько веков назад и оба были очарованы красотой этих деревьев). Рядом лежал пестрый ковер, мягкие подушки, у самых моих ног стоял низенький столик из розового мрамора с вином и сладостями. Мне кажется, здесь было все, что я люблю.

- Угощайся, все для тебя! – воскликнул он, потом снова подошел ко мне, убрал прядь волос с моего лица и тихо добавил: - Привет, Сильфа.

- Привет, Айсугурон.

            От него пахло пряностями и шоколадным шербетом. В темных волосах блестело несколько больших черных жемчужин.

- Я могу построить дворец, - сказал он.

- Зачем?

- Для тебя.

- На одну ночь?

- На одну ночь.

            Я сглотнула комок в горле, ирония помогла мне справиться с эмоциями:

- Никакой ты не романтик, а просто злобный трудоголик.

- Кто?

- На нас, джиннов, давно составлена классификация. Ты не знал? Есть добрые и злобные, ленивые и работящие не в меру. Ну и, соответственно, сочетания одного с другим. Джиннов-романтиков не бывает. Не старайся.

- Интересно... будет, над чем подумать. Классификация. Может, и впрямь стоит как-то определиться с характером? Или чередовать…

- Н-да, - усмехнулась я. - Так вот люди и создают себе проблемы. По образу и подобию своему.

 

            Я сидела, прислонившись спиной к столетнему дереву, которого еще пару часов назад здесь не было и в помине. Айсугурон лежал рядом, положив голову мне на колени. В его глазах отражались плывущие облака, хотя небо было чистым. Мы ели виноград. Черный. Без косточек.

- … а как насчет брака?

- Верность нашла новый компромисс: теперь разрешен развод. Имущество пополам, начинай жизнь заново.

- Что, сразу со всем гаремом?

- О-о, как все запущено... Знаешь, мир немножко изменился.

- Меньше предрассудков?

- Пожалуй, столько же. Только теперь они касаются других тем.

- А музыка? Музыка, наконец, достигла вершин гармонии?

- Ну, современная музыка к гармонии имеет мало отношения. К той гармонии, о которой ты спрашиваешь. Но, знаешь, что-то в ней есть. В этих песнях, в этих ритмах. Тебе бы не понравилось, но ты бы скоро привык.

            Айсугурон снял один из перстней и бросил его в озеро. Из глубины вынырнуло несколько диких уток. 

- А помнишь, - спросил он, -  нашу песенку: «Я маленькая букашка. Не надо меня обижать. Я не желаю вам зла, просто лечу и лечу. Что будет, когда высохнет море? Вас не будет, когда высохнет море»...

- «Мои страхи останутся теми же.

Мои мысли останутся прежними.

Но моря не будет.

И страшные люди

Отсюда уйдут навсегда».

- Как это у тебя получается в рифму?! Это просто нечестно, ты переводишь ее на любой язык и всегда в рифму!

- В чем же нечестность? – удивилась я. - Рифмы доступны для общего пользования.

- У тебя способности, - вздохнул он. – Это правильно, что тебя освободили раньше.

- Это случайность, – возразила я. – Не каждому попадется ребенок. Бескорыстный, сочувствующий, щедрый. Может, он пожалеет о своем единственном желании: свобода для джинна. Может, уже пожалел. Но мне хочется думать, что нет. А тебе еще не попался твой человек... И кстати, чтобы тебя утешить – песня на арабском звучала интересней.

- Не скажи. Хинди – тоже удачный вариант. Только размер стиха на музыку не ложился, а так – замечательно получилось, правда?

- Конечно! Это же был твой перевод!

            Айсугурон смутился, но ему было приятно, что я помню об этом факте из его обширной биографии.

- Как это – быть свободной? – спросил он.

- Все, как у той букашки: летаешь где хочешь, но все время чего-нибудь боишься.

- Боишься? Ты? Чего?!

- Как обычно: человеческой глупости, жадности и подлости.

- Но теперь ты свободна от них! Тебе больше не приходится выполнять их желания!

- Теперь еще хуже – я живу среди людей. И прикидываюсь одной из них. Раньше мне не нужно было притворяться. Не нужно было следить за своими словами или действиями. А теперь я сама стала частью общей неправды. Большого многозначительного умолчания.

            Айсугурон поднялся на ноги и посмотрел на меня недоверчиво: шучу я или говорю правду. Я вспомнила, как часто мы с ним мечтали о возможном освобождении и как много это для нас значило.

- Не бери в голову. Я, как всегда, преувеличиваю. Свобода – это замечательно!

            День клонился к закату. В ненастоящем озере отражалось багряное солнце. Утки вышли на берег и принялись чистить перья.

- Я знаю, ты скоро уйдешь, - сказал он. – У тебя теперь жизнь другая, и друзья, наверно, другие. Это – правильно. Так и должно быть. Только скажи, что еще когда-нибудь навестишь меня. Не обещай. Просто скажи. Чтобы я верил. Чтобы ждал. Ты, может быть, и не придешь, но мне будет легче, если...

- Я приду, - пообещала я. – Ты же знаешь, я с радостью забрала бы твой кувшин, но только человек может его унести отсюда. Мне нельзя влиять на твое наказание. Никак. Я бы давно...

- Конечно, Сильфа, я все понимаю. Я знаю правила. Мне только нужно немножко надежды, что я еще увижу тебя.

- Ну, смертность мне пока не грозит, хотя, конечно, могущества поубавилось, и значительно. Теперь мне приходится пешком добираться сюда, не то что раньше... И я могу удержать тебя вне кувшина только до рассвета. Но что я твердо знаю: я очень хочу с тобой встретиться. Еще раз. И еще раз. К тому же, я принесла тебе книги, и рассчитываю узнать твое мнение о них. Как непредвзятого эксперта. 

            Я потянулась за сумкой и вытряхнула из нее все содержимое.

- Здесь несколько сборников по высшей математике, журнал «Современная архитектура», кулинария, искусство, сборник поэзии...

- А сказки? Сказки есть?

- Непременно! Изучай.

            Айсугурон перебирал книги, и все не верил свалившемуся на него богатству, чем порадовал меня несказанно.

- Ты не забыла! Ты не забыла! – восхищенно шептал он. Но вдруг отложил все и помотал головой. – Ну уж нет! У меня еще будет на них время.

            Он снова лег у моих ног. Я провела рукой по его волосам.

- Расскажи мне о людях, - попросил он.

- Спрашивай.

- Они еще верят в любовь?

- Никогда не понимала такой формулировки. По-моему, это все равно, что верить в существование баобаба: ты же не сомневаешься в нем, если он растет у тебя во дворе.

- А у тебя есть свой дом? Настоящий.

- Есть. И есть работа. Простая и настоящая.

- А кто твои соседи? Ты часто с ними общаешься? О чем вы говорите?

- О погоде. О ценах на хлеб. О жестокости мира.

            Темнота сгущалась. В ветках плакучих ив засветились крохотные огоньки. Эти огоньки отражались в воде озера, и казалось, что в его глубине рассыпаны тлеющие угольки. Становилось холодно. Айсугурон достал из воздуха прозрачную шаль, укрыл меня, сел рядом. Мы сидели какое-то время молча, прижавшись друг к другу, и слушали, как ветер шелестит ветками ив. На небе высыпали звезды. Их количество нам давно было известно, но от этого они не становились менее прекрасны.

- Расскажи еще о чем-нибудь, - попросил он.

- Спрашивай, - сказала я. – До рассвета далеко.

                                                                                                          сентябрь 2005

 

 

 

                                         ()   ()   ()     ***     ()   ()   ()

                                              

 

 

 

 

 

 

 

Упреждение:                                             

Уважаемый читатель, не повторяй ошибки миллионов –

не идентифицируй, пожалуйста, автора с героем повести!

 

 

Денис БАШТОВОЙ

 

"Неправильный зайчик"*

«Fine teachers do not make fine birds».

                Proverb**

Часть первая

"Здравствуй, Учительница!"

 

Глава шестая

Как учили...

* Продолжение. Начало в «И-Ч» № 6.

** Из-под крыла прекрасных учителей птицы высокого полёта, увы, не вылетают. Пословица.

 

"Елки-палки! - думаю про себя, - что же я натворил, что он так разговаривает?" Начинаю мысленно перечислять все свои грехи, реальные и выдуманные, и к концу фильма весь, как на иголках. Бутылка пуста, но состояние такое, что если бы даже я и врезал залпом черпак водки, наверное, и не почувствовал бы его.

Наконец, он поворачивается ко мне.

- Сначала ответь мне на вопрос: ты твердо решил работать на меня? - стальные глаза его, как две сверкающие звезды.

- Да! - отвечаю, не думая. - Я хочу работать на тебя.

- Тогда слушай и не перебивай, - он подпирает голову рукой. - Ты уже заметил, как я живу. Откуда у меня все это, не важно. Миллионы советских граждан такого себе позволить не могут, они живут так, как им говорит маленькая кучка старых пердунов, там, на самом верху, в Москве. Все это стадо мычащих, парнокопытных животных послушно кнуту пастухов из Кремля. Но есть такие люди, слава Богу, кто не желает мычать в общем стаде и мычать никогда не будет. Нас мало, но тем мы и дороги. Я не один, и многие серьезные люди стоят за моей спиной. Мы одиночки, но мы знаем друг о друге и постоянно поддерживаем отношения. Войти к нам может тот, кто не желает носить клеймо с серпом и молотом. Войти может, выйти – нет. Чем мы и сильны: вроде бы нас нет, но мы живы и действуем. Если ты пришел к нам, обратно мы тебя уже не выпустим никогда. Ты сообразительный и выделяешься из толпы себе подобных, именно поэтому я выбрал тебя. Ты немногословен, исполнителен, честолюбив и, несмотря на зарождающиеся амбиции, достаточно серьезен для того, чтобы работать на меня. Но тебе придется многому еще научиться. Чем я занимаюсь на самом деле, со временем увидишь сам и сам во всем разберешься. Объяснять ничего не буду. Захочешь – поймешь, не захочешь – работы хватит и так. О деньгах говорить не будем. Ни один академик в нашей стране не получает столько денег, сколько сможешь иметь ты, если захочешь, конечно. Ты сможешь получить практически все что захочешь, но и спрашивать за это я буду очень жестко. Любое отступление от правил моей игры будет наказываться мной так, как я сам решу. Мне по душе импровизации, но самодеятельность на хер не нужна! За ошибки буду бить смертным боем. Предашь – пощады не жди. У меня есть силы отправить тебя туда, откуда не возвращаются. У тебя не будет ни мамы, ни папы, никаких иных родственников. Кроме меня. Я буду тебе и отцом, и матерью, и царем, и богом. Обманешь – окажешься в заливе с грузом, привязанным к ногам, и без спасательного жилета. В процессе нашей работы у тебя могут появиться соблазны иметь больше, чем положено. Люди слабы, а там, где крутятся большие деньги, там появляются большие соблазны. Поведешься – сдохнешь. Будешь делать то, что говорю тебе я, – будешь одет-обут, жив-здоров и всегда сыт соответственно. Несколько раз тебе придется побывать в ментовке. Это более чем возможно. Будут бить больно и долго, будут задавать свои дурацкие, но каверзные вопросы. Ответишь хотя бы на один их вопрос правильно – сдохнешь. Захочешь уйти от меня, спрятаться в каком-нибудь Нижне-Жопске или Граде Китеже, найду все равно рано или поздно, результат будет один – сдохнешь. Проверять буду постоянно, но ты и знать не будешь о том, что это проверка. Все твои проблемы станут моими проблемами. И если кто-то захочет причинить тебе зло, он причинит зло мне. Итак, решай! Решай сейчас и здесь. У тебя есть выбор. Если ты сейчас встанешь и уйдешь, я не буду свистеть тебе вслед. Все пойму правильно. Останешься – вернуться обратно уже не сможешь. Все просто: есть работа и ее нужно делать. Ничего личного, все мы разные, и у каждого свои прибамбасы. Обращать внимание на то, как ты держишь ложку, когда ешь, или в какой руке держишь бумажку, когда вытираешь задницу, я не собираюсь, это твое личное и никого не касается, но на то, как ты ведешь машину, когда работаешь, я обращу внимание обязательно, и не дай Бог тебе делать это не так, как нужно. Решай сейчас, пока есть выбор. Потом не будет. Никогда. – Он залпом допил остатки мартини из стакана и откинул голову на валик.

Как мастерски Алексеич сыграл эту роль! Эффект его монолога был подобен взрыву разорвавшейся под ногами гранаты. На один миг передо мной разверзлась бездна и, ужаснув бесконечной глубиной, сомкнулась опять. Все волосы на теле стояли дыбом. Что говорить – проникновенно сказанул!

Что испытывал я тогда? Благоговейный трепет, священный ужас от прикосновения к чему-то неведомому, страшному и поэтому такому желанному. Все, что он только что сказал, было очень серьезно и, проникнувшись духом его монолога, впитав его всем сердцем, вдруг понял: вот он, мой хозяин и господин! И когда Алексеич снова посмотрел на меня и наши взгляды встретились, он все понял и улыбнулся.

- Значит, ты – со мной...

- Я сделаю все, что ты скажешь! - говорю я, и мы крепко пожимаем друг другу руки.

- Марина, иди сюда и поздравь нового члена нашей семьи! - он вскакивает на ноги, вслед за ним поднимаюсь и я. Входит Марина, в ее глазах понимание, одобрение и... тоска? Подойдя, кладет свои руки мне на плечи:

- Поздравляю! И... удачи во всем! - троекратно целует меня по-русски, взъерошивает мне волосы обеими руками. - Подожди, я оденусь. Съездим кое-куда, - и, развернувшись, уходит. Алексеич, стоя рядом, ухмыляется довольным котом.

- Сегодняшний вечер - мой подарок тебе, Дениска. Марина все объяснит на месте. На несколько месяцев мы с тобой расстанемся. Все, что будет с тобой происходить, нужно для нашего дела. Знаю, что лишних вопросов ты задавать не будешь и постараешься сделать все так, чтобы не посрамить меня. Будет тяжеловато, но думаю, выдержишь. С твоим мастаком в училище я договорюсь. С мамой со своей договоришься сам. Ага, вот и она.

Оборачиваюсь. Марина в черном спортивном костюме, волосы аккуратно уложены под бейсболку, на ногах черные кроссы. Цвета нержавейки короткая куртка дополняет наряд. Минимум косметики. Мальчишка-сорванец, да и только.

- Все, ребята, дуйте давайте, а у меня еще куча работы, - Алексеич протягивает руку. - Будь здоров! Как понадобишься, я сам заеду. Ну, с Богом, ребятки!

Мы идем с Мариной на остановку. Она держит меня под руку и, иногда бросая быстрые взгляды в мою сторону из-под пушистых ресниц, чему-то улыбается про себя. Мы молчим, пока идем между домов к трассе, молчим на остановке, ловя "мотор", молчим в "моторе", молчим в лифте, поднимаясь на седьмой этаж старой девятиэтажной "свечки" на Столетии, той, что возле ментовки Первореченского района, с фотосалоном на первом этаже. Вот и седьмой. Она открывает ключом крайнюю справа дверь. Нехилая, надо заметить, дверка. Сверху фанера, обитая потрепанным дерматином, внутри стальной лист такой толщины, что и "Калашом" не возьмешь. Проходя внутрь, Марина включает везде свет. Захлопываю дверь и иду следом. Ничего так себе уютное двухкомнатное гнездышко. И обстановочка по высшему классу.

- Ну, и как тебе нравится твое новое жилище? - Она снимает бейсболку и, взбив рукой волосы, кидает ее на диван в зале. Туда же летит и куртка. - Квартира эта Алексеича супруги бывшей, что третий год как загостилась на югах. Наверное, там и останется. Алексеич здесь не живет, но иногда устраивает деловые встречи и играет в карты с некоторыми важными дядьками. Вот ключи, - она бросает связку на стол, - там спальня. Белье - в шкафу. Холодильник на кухне, там кое-что на первое время есть. Гриша привозил. Телевизор и магнитофон работают. Стиральная машина в ванной. Платить за квартиру не нужно. Перевези свои вещи и живи. Это Алексеича подарок тебе, чтобы не мыкаться, ища по городу съемную, когда начнется работа. Привыкай ко взрослой жизни, хватит по песочницам куличи лепить.

"Не может не съязвить. Эх ты, язва моя ненаглядная", - думаю про себя, обходя вслед за прекрасным гидом свои новые владения.

- Тут в стенке бар, сам будешь наполнять по мере опустошения, - продолжает она показ. - С соседями старайся не знакомиться вообще. С чистотой и порядком, думаю, разберешься. Женщин когда будешь водить...

Тут я пытаюсь что-то возразить, но ее изумительные брови сходятся у переносицы.

- Вопросы потом. Повторяю, когда будешь водить женщин, делай это так, чтобы соседи об этом не знали. У тебя, кстати, есть девушка?

- Девушка? - крякаю я от неожиданного вопроса. И чего это она такие вопросы задает? - Нет, Марина! Девушки у меня нет, - говорю, нисколько не кривя душой, потому что Наташа с Авангарда после аборта моей уже не считается.

- Не знаю, плохо это или хорошо, но Алексеич считает, что тебе будет лучше, если ты не будешь сходиться близко с девушками. Ты понимаешь, о чем я? - она вопросительно смотрит на меня.

"Опять подкалывает? Да нет, непохоже. Какая же она все-таки хорошенькая! И черный костюм ей очень идет. Да, если она мешок из-под картошки наденет – все равно будет смотреться лучше английской королевы в свадебном наряде. Серые глаза смотрят пристально и с какой-то... грустью, что ли? Ох, блин! Как меня тянет к ней! Обнять бы ее, погладить эти шелковистые волосы, поцеловать эти губы! Какие прекрасные у нее губы. Нет, лучше не смотреть на нее.

- Да, Марина, я понимаю тебя. А ты тоже считаешь, что мне будет так лучше? - я делаю самую невинную свою тяпку. В ее глазах появляется настоящая печаль.

- Не сердись, пожалуйста, Денис... - "Ого! Первый раз она называет меня по-взрослому – Денис", - но ты еще плохо знаешь женщин. - "Это я-то, плохо?" - Поверь мне, шлюхи для тебя пока самый лучший вариант. Трахнул – и гуляй девочка! Купюру под лифчик, проводил до двери, не дальше, и тут же забыл о ее существовании. Завтра будет другая. Так легче, и для дела полезней, - она делает паузу. - Для общего дела. Надеюсь, с этим все? Дальше: послезавтра, в десять утра позвонишь вот по этому телефону, - она достает из кармана лист бумаги и протягивает мне. Просто пять цифр и все. – Выучишь – порви. И всегда так делай. Старайся запоминать. Лишняя зацепка для ментов – твоя записная книжка. Учись все держать в голове. Спросишь по этому телефону Виталия Владимировича, скажешь "от Игоря Алексеевича". Он скажет, куда нужно будет подъехать. Все увидишь и поймешь на месте. Скорее всего, в ближайшие месяцы мы с тобой не увидимся. Тебе все ясно?

- Месяцы, значит, - хмыкаю я.

- Все будет зависеть от тебя и твоих мозгов. Приедешь – поговорим, - она подходит и, крепко обняв меня, целует в губы.

Ровно две секунды длится этот поцелуй. Но за эти две секунды я понимаю, что значит выражение "окаменеть на месте".

- Удачи, Дениска! – и, забрав куртку и кепку, идет к выходу, на ходу одеваясь. Щелкает входной замок, и от лифта уже: - Учись хорошо!

- Марина, а, Марина! - я наконец срываюсь с места. Она стоит в лифте и ногой придерживает двери, не давая им закрыться.

- Ну, что еще?

Все слова вылетели из головы, когда снова смотрю в эти лучшие в мире глаза.

- Марина, а почему ты Алексеича называешь так – Алексеич? Ну ладно я, ладно, Гриша или Ганц. Но ты? Почему ты не зовешь его просто Игорь?

- Ты такой дурак! - улыбается она и отпускает двери, которые с грохотом захлопываются.

Я закрываю входную дверь и, скинув кроссовки, прохожу в зал. Неплохо. Чертовски неплохо! А что у меня тут в баре? Ни хрена себе! Отличный выбор. Около двадцати разнокалиберных бутылок весело подмигивают из зеркального ящика. Я тоже подмигнул им в ответ. Набулькиваю в высокий бокал приличную дозу из пузатой бутылки с бюстом Наполеона на крышке и иду осматривать свои владения, подаренные – за что, правда, не пойму – щедрым господином. Ну да ладно, не будем забивать себе голову всякой ерундой. Подарок так подарок. Подарку в задницу не заглядывают. Вернее, сначала не заглядывают. Потом заглядывают, да еще как! Пусть квартира не моя, но сегодня я царь здесь. Итак, что-то там вроде бы должно быть в холодильнике? Старенький "Океан" гостеприимно распахнул белоснежную дверцу, и оказалось, что он внутри забит "под завязку". Явно, без Гришиной Гальки не обошлось. Что же выбрать в партнеры пузатому Наполеону? Думаю, "снатка" здесь будет весьма кстати. Кто пробовал "Крувуазьёр" с камчатскими крабами, тот поймет, что они просто созданы друг для друга. Классная херня! Настроение еще поднялось. Обследовав содержимое кухонных шкафов, решил, что кроме хлеба, в течение месяца покупать больше ничего не нужно. Затем, познакомившись с содержимым стенки в зале, антресолей и шифоньера в спальне, делаю вывод, что хата действительно упакована дальше некуда. Звонок телефона прерывает братский шмон. В прихожей у зеркала висит черный, древний мамонт, оказавшийся здесь еще, наверное, во времена первой телефонизации Владивостока, размером с хороший булыжник с рогами. Снимаю огромную, похожую на те, что применяются на судах, трубку, и Алексеич, мой господин Алексеич, интересуется голосом доброго дядюшки:

- Ну, что, понравился мой подарок или не очень?

- Ты что, Алексеич! Это же мечта! Я себя здесь падишахом чувствую. Спасибо тебе огромное! - изо всех сил стараюсь, чтобы язык во рту ни за что не цеплялся, но он, как назло, цепляется за зубы.

- Слушай, Дениска, а что это у меня из трубки «бухлом» попахивает, а? Ты что, с баром знакомился? - смеется старый лис. - Ничего, скоро ты забудешь про этот зеркальный шкафчик надолго. Виталий пьяниц не любит, а запаха вообще терпеть не может. Впрочем, сам скоро узнаешь. После того, как позвонишь ему, звякни мне. Если меня уже не будет, скажи Марине, когда отправляешься. Когда будешь уходить, брось ключи в почтовый ящик, только ключ от замка на него оставь себе. У меня такой есть. Все понял?

- Конечно, Алексеич! Я все понял.

- Ну, давай, не скучай там сильно и не подведи меня. До скорого!

- Пока! - я кладу трубку, но телефон звонит снова.

- Забыл совсем. Едь сейчас же на "жэ-дэ", там Гриша тебя ждет. Возьмешь у него себе на карманные расходы на время... э-э-э... командировки. Все - отбой! - и не слушая мои заверения о том, что у меня еще остались "бабки", отключается.

Ну, Алексеич! Во дает! У меня сегодня действительно праздник. "Интересно, - думаю, направляясь на вокзал, - что за учеба меня ожидает. И что Алексеич потребует взамен того, что дал?" Думается много, но так ничего и не придумав, плюю мысленно на это дело и решаю, что, что бы он ни потребовал взамен, сделаю. В лепешку расшибусь, а сделаю.

Гриша стоит в толпе таксистов и травит им какую-то байку, когда я подхожу и трогаю его за плечо.

- А, это ты. Сейчас приду, подожди пока в машине, - и протягивает мне ключи с брелоком. Плюхаюсь на водительское сиденье, врубаю магнитолу и закуриваю сигарету. Вилли Токарев сбацал про небоскребы и заканчивает про стаканчики, когда появляется Гриша и садится рядом.

- Извини, что так долго. Надо было пообщаться с бывшими коллегами. Я же тоже таксовал когда-то. Вот, Алексеич велел передать тебе, - достав из бардачка "пресс" полтинников, вручает мне.

- Да ладно. Какие пустяки, - я прячу «пресс» за пазуху.

- Слышал, ты на учебу отправляешься? Когда?

- Послезавтра, Гриша.

- Ну, что ж, желаю удачи! - улыбается он. - Виталий - мужик серьезный. Ты и сам увидишь. Наверное, несколько месяцев не увидимся. Ты уже переехал? Извини, но сейчас не могу. Вот как приедешь, тогда обязательно справим новоселье. Ты сегодня там ночуешь? Хочешь, отвезу тебя?

- Да нет, спасибо, Гриш. Я, знаешь, что хотел спросить... А можно здесь... ну...

- Девку, что ли? - смеется он.

- Да. Классную какую-нибудь, вот с такими, - я развожу руки, показывая, с какими, - сиськами.

- Конечно, можно! - Он открывает дверь и кричит кучке водил, стоящих у "моторов".

- Мужики, а Ванька работает сегодня?

- Да! - кричат ему оттуда. - Он у "Амурского" сейчас.

- Ясно! - Гриша захлопывает дверцу и толкает меня локтем в бок. - Чего ждешь? Заводи, поехали к "Амурскому заливу"!

- Я же не умею управлять машиной!

- Ерунда. Ничего сложного тут нет, - он начинает объяснять принцип движения и управления, да так доходчиво, что моя нерешительность сменяется уверенностью в том, что смогу. Завожу, включаю заднюю скорость, "жига" пулей срывается с места и тут же резко тормозит.

- Молодец! Никого не задел. Быстрее первую и сразу – вторую! - подбадривает Гриша.

Визжат покрышки, и "жига" рывками стартует с вокзальной площади. "О, Боже! Я еду!" Виляет в сторону готовая припарковаться "Волга", разбегаются в стороны пешеходы на светофорном переходе.

- Скорость! Скорость давай! - Гриша умело нагнетает обстановку. - Дуй по "Двадцать пятого октября"! Да быстрей ты! Пошевеливайся!

Первый раз я за рулем автомобиля – вот это класс! Только чего это он ремень безопасности пристегнул?

- Ты прирожденный водила! - орет мне прямо в ухо Гриша. - Чуть сбавь скорость и вписывайся в поворот к "Динамке"... Ты что, охренел?! Я же говорю, скорость сбрасывай на поворотах. Сейчас еще раз налево, к "Челюскину". Переключись. Правильно. Здесь направо, к "Океану". А теперь жги по одностороннему! - Хорошо, уже поздний вечер и машин на улицах мало. Когда мы подъезжаем к нижнему входу гостиницы "Амурский залив" и тормозим так, что "задницу" кидает сначала влево, затем вправо и наконец "шоха" встает, как вкопанная, он, вытерев со лба крупные капли пота, шумно выдыхает, ошалелыми глазами смотрит на меня и говорит надтреснутым голосом:

- Это было круто! Но на фиг надо с тобой ездить.

- Гриша! - ору я. - Я еще хочу. Не обламывай, дай порулить!

Кровь бурлит и мчится по жилам в два раза быстрее.

- А как же девочка? - усмехается Гриша.

- Какая девочка?! Давай еще прокатимся! - прошу я, но он отрицательно качает головой:

- Нет, Дениска. Купишь себе машину – будешь летать как захочешь. Ты, правда, первый раз за рулем? - и на мой кивок добавляет: - Никогда не видел, чтоб с первого раза так водили. Ванька здесь, - указывает он на стоящее недалеко от входа такси, - сейчас приду, - отцепляет ремень и, вывалившись наружу, ковыляет к "мотору". "Странная у него походка. И о чем это он говорил только что? Вроде бы: нормально ехали". Гриша, наклонившись к открытому окну, о чем-то разговаривает с водилой. Тот выходит, и они вместе идут к служебному входу. Наверное, я немного задремал. Дверь с моей стороны открывается, и на подножку ставится чудесная ножка, затянутая в черный капрон. Перевожу взгляд выше... "Вот это сиськи!" Огромный бюст нависает надо мной двумя, просто космическими полусферами. Еще выше пухлогубая, напомаженная улыбка, с придыхом выдает:

- Ну что, котик, повеселимся?

Кладу свою ладонь на соблазнительное колено и, погладив, восклицаю радостно:

- Неужели это все – мне?!

До послезавтрашнего утра я "очень" занят. Десять утра. После двух длинных гудков голос терминатора в трубке рявкает:

- Слушаю!

- Виталий Владимирович?

- Нет. Это его зам. Кто говорит? - "Ну и инотонация, черт бы его побрал!"

- Я от Игоря Алексеевича, меня Денисом зовут. Мне нужен...

- Знаю! - прерывает терминатор. - Вам надлежит явиться сегодня ровно в двадцать два ноль-ноль на конечную остановку "Фабрика "Заря". Вас будет ждать армейский "Урал". Назовете себя и – в машину. Ждать вас будут ровно десять минут. Опоздаете – ваши проблемы. С собой брать ничего не нужно. Как, ясно?

- Мне, конечно, все ясно, но...

- Вот и отлично! - заключает робот и отключается. Не очень-то вежливо. Но для дела можно и потерпеть.

Так! Нужно съездить к маме на работу, предупредить, что настала пора птенцу покинуть родное гнездо. Она вряд ли будет рада. Слабо сказано. А какой маме понравится, если ее любимое чадо в столь юном возрасте сваливает из-под заботливого крылышка непонятно куда и зачем, да еще и непонятно, насколько долго?

Моей маме это очень не понравилось. В течение часа я убеждаю ее в том, что мне это нужно и даже необходимо и под конец ставлю перед фактом: я не могу не ехать. Наругавшись и наплакавшись, она успокаивается и, смирившись с неизбежным, обнимает меня и дает свое родительское благословение:

- Береги себя, сынок! Если так надо – иди. Как приедешь, позвони мне сразу, если буду на работе. А писать оттуда нельзя?

- Нет, мама, ни писать, ни звонить. Но ты не волнуйся, за мной присмотрят, - стараюсь успокоить родное сердце.

- Вот, возьми, пожалуйста! – Я протягиваю ей три сотни. – Пригодятся.

- Ох, Денис, не нравится мне это. Что-то часто у тебя деньги стали появляться. Ты не воруешь, случаем, а?

- Мам, да что ты такое говоришь! Конечно, нет. Просто я учусь деньги зарабатывать, разве это плохо? И не спрашивай, пожалуйста – как. Врать не хочу, а правду говорить не могу. Ну все, мне пора, - целую ее в щеку и иду к выходу. У двери ее кабинета оборачиваюсь и машу рукой. - Пока!                  

Первый раз я ухожу из-под родительской опеки. Грустно, тоскливо, но - нужно. Значит, к черту долгие расставания! Вперед!

Без четверти десять я стою на конечной "Зари". Новые "командирские" часы на руке, черные "хэбэшные" шаровары, черные "пумовские" кроссы, толстый вязаный свитер, “энцефалитка” и простая серая кепка – вот и весь мой прикид. Блок "БТ" рассован по карманам, зажигалка заправлена бензином под завязку. С внутренней стороны трусов пришит мешочек с десятью "катями", запаянным пакетом дури и ключом от почтового ящика.

Ровно в двадцать два ноль-ноль к остановке, сбрасывая скорость, подкатывает темно-зеленый армейский "Урал", крытый брезентовым тентом. Запрыгиваю на подножку и открываю дверь со стороны пассажира. Водила в солдатской форме вопросительно смотрит и на мое "Здравствуйте. Я – Денис", кивает головой, указывая на сиденье рядом с собой.

- Садись, поехали.

Залезаю внутрь и хлопаю дверцей. "Урал" срывается с места и, набирая скорость, мчит в ночь. Протягиваю начатую пачку сигарет водиле.

- Закурим?

- Не курю, - очень серьезно отвечает он, - вредно это очень.

Ну что ж, закуриваю сам.

- Тебя как зовут? - спрашиваю его.

- Лешей, - протягивает он правую руку, и я крепко пожимаю ее.

- А что, Леша, долго нам ехать?

- Часа полтора-два.

"Не очень-то он разговорчив. Ну, да ладно, едем и Бог с ним".

Перед Уссурийском сворачиваем на проселочную дорогу. Всю дорогу мы ехали молча, и лишь иногда боковым зрением я ловил его быстрый взгляд и ироническую усмешку. "Чего он такой радостный? - думалось мне. - Ох, не к добру, видать". Минут пять петляем по лесной грунтовке, и вот фары выхватывают из темноты большие железные ворота с огромной красной звездой посередине и будкой КПП рядом. Леша дает длинный гудок, и ворота отъезжают в сторону. Заезжает внутрь по асфальтированной дорожке мимо нескольких строений – казарм, складов и ангаров – и наконец останавливаемся у большого бокса с двумя парами ворот. То, что мы на территории воинской части, ясно и без слов.

- Приехали, вылазь! - Леша глушит машину, и мы выходим в темноту. - Иди за мной! - говорит он, направляясь к казарме, стоящей неподалеку. Одноэтажная казарма в полной темноте, и только одно окно, слева от входа, ярко освещено. Леша открывает дверь и пропускает меня внутрь в короткий коридор, освещенный синей лампочкой на стене, под которой стоит ящик из обожженных и залакированных реек с телефоном на нем и солдатом, с повязкой на рукаве "Дневальный", рядом. "Дневальный" кивает утвердительно, разглядев меня и указав рукой на дверь посредине коридора, из-под которой пробивается луч света, объявляет:

- Проходи, тебя ждут, - оглядываюсь на Лешу, он тоже кивает в сторону двери, дескать, "давай-давай!"

Подхожу, стучу в дверь, открываю и вхожу внутрь. Глаза, привыкшие к темноте, щурятся от яркого света. За простым кабинетным столом сидит безобразно-огромный мужик в армейской форме с капитанскими погонами на плечах, но с довольно приятным и даже симпатичным лицом. Перед ним куча бумаг, в которых он очень шумно копается. Мельком взглянув на меня, не прекращая своего занятия, буркает:

- Садись!

Пока он копается в своих бумагах, успеваю хорошенько рассмотреть его. Форма явно сшита по спецзаказу. Я такой никогда не видел. Вся пятнистая, трехцветная, коричнево-зелено-какая-то. Из рукавов – кисти, как две кувалды, с настолько сбитыми костяшками пальцев, что кажется, что он об железобетонную стену их набивает. Белоснежный подворотничок плотно облегает мощную шею, на которой прочно сидит крепкая голова. Темные волосы, чуть-чуть седины на висках, прямой нос, тонкие губы, небольшой шрам на подбородке, карие глаза, густые черные брови. Видно, что дядька серьезный.

- Хорошо меня разглядел? - он поднимает взгляд от бумаг на меня, и веселые морщинки прыгают вокруг его глаз. Только сами глаза глядят, как сквозь прорезь прицела. - Я полагаю, Денис от Алексеича? - и протягивает мне свою пятерню размером с четыре моих. У меня такое ощущение, что здороваюсь с железными тисками. – Я – Валентин Владимирович, - представляется "пятнистый", - буду тебя учить. Все, что скажу, надо будет делать быстро и точно. Все, что я скажу, обсуждать запрещается. За ошибки буду наказывать строго. Пить, курить и трахать блядей на время учебы запрещается! Как быстро ты научишься – зависит от тебя. Раз мне заплатили за твое обучение, я тебя кое-чему научу. Хочется тебе или нет – роли не играет. Коль ты уже здесь, значит, ты у меня в руках. Убежать отсюда нет ни малейшей возможности. Так что не советую даже думать об этом. Обучение начинается завтра. Спать будешь в соседней комнате, - он протягивает мне длинный, с "бородкой", ключ. – Дверь всегда должна быть закрыта. Форма на вешалке в шкафу. Твою одежду дневальный заберет на время обучения. Какой у тебя размер обуви? Сорок второй? Ясно. Форму будешь носить постоянно. Как подшивать подворотничок, тебе покажут. Из комнаты никуда не шляйся. В казарме тебе делать нечего, а на территории части и подавно. Там у тебя все есть. Оборудование не портить! Штраф заставлю заплатить. Спокойную жизнь забудь. Ты теперь Антон, понял? Это твое имя на все время учебы. Все знают, что ты – Антон. Скажешь кому-нибудь, что ты Денис, все зубы выбью. Как, ясно?

- Ясно-ясно, - спешу уверить его, быстро кивая головой. "Это ж надо! А ведь точно выбьет".

- Передавать что-то домой по телефону либо еще как-то – запрещаю. Забудь на время, что за забором есть другой мир. Тебе все ясно?

- Яснее не придумаешь, - как можно ехиднее усмехаюсь я.

- Чудненько! - улыбается он и рявкает так, что кажется, перепонки выскочат к чертовой матери. - Дневальный!

Топот тяжелых кованых ботинок по коридору, и в дверях застывает давешний тумбочный солдат.

- Рядовой Черепанов по вашему приказанию прибыл! - четко, как автомат, отщелкивает он.

- Череп, покажи рекруту его комнату, и пусть сержант Вавилов зайдет к нему, объяснит все подробно. Мне некогда. Свободны оба, - завершает он.

"Вот это я попал! Армия, блин, - думаю я, осматривая выделенную мне комнату, находящуюся через две от капитанского кабинета. - Интересно, сколько меня здесь продержат! Ну, Алексеич! Кнутом и пряником, вернее в обратном порядке, воспитывает. Ладно, если так надо, значит, на фиг болтать. Сделаю, что нужно. А комнатка ничего так себе, симпатичная!"

Комната действительно была что надо! Свежие обои, на стенах пара картин, очевидно, какого-то местного художника. Одна – зимний лес, вторая – ретиарий, стоящий посреди арены ногой на груди мурмиллона и испрашивающий разрешения у публики на то, чтобы закончить мучения оного. Простая железная кровать застелена солдатским одеялом. В углу тумбочка с новым японским телевизором на ней. Рядом, впритык к окну, стол, на котором возвышается двухкассетный "Шарп-500" и две доверху забитые подкассетницы. Напротив кровати, у другой стены, шкаф. Открываю и вижу на вешалке такую же, как у капитана, пятнистую форму. Слева, на полочке, белые простыни, иголки, нитки. Внизу две сапожных щетки и баночки с черным сапожным кремом. Ясно с этим. За шкафом  холодильник. Открыв дверцу, наблюдаю забитые баночным дорогим пивом "Туборг" внутренности. Несколько пачек сушеного кальмара дополняют "натюрморт". Холодильник меня особенно порадовал. Если есть пиво, значит, жить можно.

В дверь постучали условным стуком, вошел детина, размерами ничем не уступающий капитану, такой же "пятнистый", как и капитан, с рязанской рожей и тремя зелеными полосками на погонах.

- Понял, как к тебе стучать будут? - с порога спросил он.

- Не понял. Повтори, пожалуйста, - как можно вежливее попросил я. Он повторил. - Ага! Теперь, кажется, ясно.

- Кажется или ясно? - насупив брови, угрожающе прогрохотал он.

- Ясно-ясно! - решил не испытывать я судьбу.

- Ну, здорово, Антон! - уже мягче выдает он и ловит мою руку в жесткий захват, похожий на наезд тяжелого танка, причем обеими гусеницами сразу, обозначающий у него, наверное, рукопожатие. - Вот обувь, - он бросает мне под ноги высокие ботинки на шнуровке. - Форму надень. Посмотрим, впору ли?

Снимаю свои шмотки и облачаюсь в "пятнистые дела". Чуть большевато, но пойдет.

- Китель заправь в штаны, - учит громила, - ремень подтяни... так, нормально. Ботинки не жмут? Снимай китель, покажу, как подшивается подворотничок. Он достает из шкафа простынь, отрывает от нее небольшую полоску материи и, ловко подвернув ее, несколькими широкими стежками быстро пришивает к внутренней стороне ворота кителя.

- Надеюсь, ясно? Череп! - кричит он, и дневальный тут же вырастает из полумрака коридора. - Забери его вещи и отнеси ко мне в каптерку.

Исполнительный Череп немедленно исполняет все в точности.

- Подъем в шесть ноль-ноль. Будильник на подоконнике, - сержант раздвигает руками темно-зеленые шторы на окне и показывает электронный будильник. Время ноль-ноль тридцать пять. - Звонит каждое утро без пяти шесть. Выключать и заводить не нужно. Общефизической и другими подготовками будешь заниматься вместе с ротой, а по вечерам капитан сам тебя тренировать будет, индивидуально. Туалет в конце казармы, умывальник там же. По вопросам быта – ко мне. Зовут меня Вася Вавилов, для тебя – товарищ сержант. О себе рассказывать ничего никому не нужно. Да и разговаривать с тобой никто не будет: приказ такой. Вопросы есть? - встает он, собираясь уходить.

- Вася, ты пиво пьешь? - я открываю холодильник и достаю две банки пива. Срываю на обоих крышки и одну подаю ему. Автоматически он берет банку, но тут у него срабатывает система защиты, и он пробует вернуть пиво обратно.

- Нет-нет, я же открыл уже. Пей на здоровье! - и подняв свою, опрокидываю драгоценную жидкость внутрь.

- Хитрый, - хмыкает он и делает то же самое. Выпив, довольно рыгает: - Хорошее пиво! Спасибо. Я пошел, - взявшись уже за ручку двери, вдруг оборачивается. - Хитрый! - повторяет он. - Но со мной такие штуки не прокатят. Капитану не говори, а то он с меня живого шкуру снимет.

- Я же не мент, Вася. Стучать не канает по жизни.

- Да? Посмотрим, - улыбается сержант.

"Стоит-не стоит, - думаю, - а была не была!"

- У тебя случайно папиросы нет? - спрашиваю его.

- А что есть что втарить? - оживляется он. Я киваю значительно. Он открывает дверь и манит пальцем дневального. - Череп, минута времени и две «папиры» здесь! Время пошло... Ладно, капитан ушел уже.

Не проходит минуты, как в дверь стучат условным стуком.

- Заходи, - рявкает Вася, и в открывшуюся щель просовывается рука дневального с зажатыми в пальцах двумя папиросами. Сержант забирает папиросы, и рука мгновенно исчезает. Щелкает замок.

- Однако тренированный, - киваю я на закрывшуюся дверь и достаю из трусов пакет с дурью.

- Моя школа! - довольно улыбается Вася. Вытащив из-под матраса припрятанную пачку "БТ", высыпаю сигареты на стол и, достав из пачки фольгу, рву на две части. Вскрыв пакет с дурью, рассыпаю ее на две равные кучки, одну из которых подвигаю Васе.

- Это для «уматных» пацанов, - он явно польщен, забирая завертон, сворачивая и пряча в карман.

- Спасибо, Антон! Сразу видно, пацан ты нашенский. Но на тренировках не серчай – дрочить буду так же, как и остальных. Поблажек не будет. Любимчиков у меня нет. Когда вдвоем останемся, проси чего хочешь, все, что смогу – сделаю.

- Да ладно тебе, Вась! - машу я рукой. - Понимаю я все прекрасно. Работа есть работа. Ты человек подневольный.

Я быстро вколачиваю «косяк», постукивая папирой по ногтю большого пальца. Запечатав, передаю Васе:

- Взрывай!

- Пойдем-ка лучше на улицу, - говорит он и поднимается со стула, - в казарме, во-первых, курить запрещено, а во-вторых, тебе вообще запрещено, имей ввиду. Я твоих сигарет не видел, но если спалишься перед капитаном – труба! Таких бобов получишь, не приведи Господи!

Мы выходим на крыльцо и "взрываем костыль".

- Хорошая дурь! - выпуская клуб дыма, говорит Вася. - Завтра утром надевай штаны, майку и ботинки. Больше ничего не нужно.

- Вась, а часто такие как я, приезжают? - выпуская очередной «хапок», спрашиваю я.

- Послушай, Антон, не задавай мне дурацких вопросов. Меньше знаешь – крепче спишь. Лады? - он делает последнюю «хапку» и гасит огонек о каблук. Тщательно разорвав мундштук папиросы, бросает обрывки в урну. - Пошли спать, Антоха, завтра рано вставать.

Добравшись до койки, долго ворочаюсь без сна. Мысли, убыстренные действием дури, летят, как птицы. Одна обгоняет другую. Легко и свободно. И все, в основном, о Марине. Надо же было влюбиться в женщину Алексеича! Не мог придумать ничего лучше, что ли? Ах, дурак-дурак! Ну какой же я дурак!.. Наконец, дурь делает свое дело, и я уношусь в цветные просторы мультипликации.

Будильник пикает нудно и долго. В дверь стучат условным "тук-тук, пауза, тук-тук, пауза, тук-тук", и голос сержанта Васи следом за стуком:

- Антон, вставай! Время! - подскакиваю и лихорадочно начинаю одеваться. В казарме раздается громовое:

- Рота, подъем! - и сразу за этим скрип кроватных пружин, смех, крики, матюки, топот десятков ног, обутых в тяжелые армейские ботинки. Открываю дверь и выхожу. Толпа «зольдов», одетых так же, как и я, ломится из недр казарм на улицу. Ловя на себе любопытные взгляды, закрываю дверь и застываю в нерешительности.

- Рекрут, почему еще не на улице? Живо в строй! - Это Вася! Голос, как вгрызающаяся в дерево бензопила. Что-то он вчера говорил насчет того, что дрочить будет, как и остальных. Ясно. Сейчас он просто "товарищ сержант". Пулей выскакиваю на улицу.

Перед белоснежным зданием казармы на асфальтированной дорожке строится рота.

- Живее, салаги! - Вася идет следом. - Рекрут, в конец строя! Череп, все вышли?

- Так точно, товарищ сержант! - четко рапортует с крыльца дневальный.

- Ро-о-та! Напра-во! Бего-о-м марш! – и, развернувшись вместе с ротой, стартует с высокого старта сержант.

Бег по пересеченной местности, строем – это красиво. Когда смотришь со стороны. Более сотни человек бегут в ногу, одновременно двигая руками, согнутыми в локтях, и ритмично вдыхают и выдыхают воздух: ы-ы-ых! С-с-с! Ы-ы-ых! С-с-с! И так четырнадцать километров в одном режиме. Красиво! Но тяжеловато. Для меня. Ничего, привыкну, наверное. Несмотря на то, что на улице довольно прохладно, мне тепло, нет, жарко, и все вчерашнее пиво с дурью вышло наружу, еще где-то там, на пятом километре. А к концу кросса я точно пару-тройку килограммов сбросил. Но добежал. Дальше – «О-Фэ-Пэ» на спортплощадке. Турник, брусья и все прибамбасы. Отжимания строго на кулаках.

Утренний туалет. Одеваемся. Завтрак. После завтрака – чистка личного оружия. За мной закреплены "АКМС", "Макарка", "Стечкин" и тяжеленный пулемет Дегтярева. Дальше приемы разные идут, рукопашные – под мелким, противным дождиком, на плацу. Следом – приемы с оружием. Обед. Стрельбы в подземном тире. Потом умный дяденька профессорского вида подробно объясняет в учебном классе, как правильно ходить, есть, спать, испражняться в самых невероятных условиях. Как выживать на Северном полюсе и на экваторе. Затем другой дяденька скрупулезно объясняет, как правильно убивать врагов Советской Родины, быстро, тихо, эффективно и при этом оставаться живым и здоровым. После чего третий дяденька популярно доводит, как отыскивать наиболее удобные места для засады, оборудуя из них долговременные огневые точки, жить в этих точках несколько дней, как качественно и наверняка поражать из этих точек ожидаемые тобой мишени. Четвертый дяденька вообще сразил наповал тем, что объяснил, как и что можно кушать, когда кушать-то, оказывается, нечего. Ведь, как выходило по его рассказам, кушать можно все. Но самое страшное было то, что он пообещал, что мы все это скоро попробуем сами.

И так далее, до самого вечера. Вечером пришел Виталий Владимирович, выдернул меня из группы и в сопровождении чурковатого старшего сержанта, тоже не слабых габаритов, мы втроем отправились в спортзал. Тут-то все и началось! В спортзале они два часа развлекались тем, что отрабатывали на мне всевозможные приемчики. И все это на абсолютно ровном бетонном полу. Короче, когда я дотащился до своей каморки с одним только желанием вылакать все пиво из холодильника и скурить всю оставшуюся дурь, меня хватило лишь на то, чтобы дойти до кровати и, не раздеваясь, не снимая ботинок, провалиться в черный, без единого белого пятнышка, глубокий колодец сна.

А утром все повторилось сначала, с той лишь разницей, что перед утренним кроссом я получил от сержана Васи две конкретных оплеухи за то, что забыл вечером закрыть за собой дверь на ключ. Перед завтраком Василий добавил мне еще пару затрещин за то, что мой подворотничок был немного несвеж. Мышцы после вчерашнего ныли и отказывались подчиняться, причем, все до одной. Болело все, что могло болеть. А потом я привык к боли.

Месяц пролетел как один день. Сбитые в кровь кулаки, многочисленные синяки в разных частях тела, ссадины, царапины от встреч с подачами капитана и остальных, по убывающей армейской иерархической лестнице, стали быстро заживать. Жесткий режим тренировок, теория, тактика и стратегия ведения современной войны, подрывное дело, стрельба в тире и на полигоне изо всех видов стрелкового оружия, когда-либо стоящего на вооружении в Советской Армии, вождение имеющегося в наличии автотранспорта, начиная с "чезетты" последней модели и кончая базирующимися в поселке Чернятино новыми "Т-80", прыжки с парашютом с разных высот и в любое время дня и ночи, заплывы с аквалангом в огромном бассейне части и в ближайших заливах Приморского края, теоретическое знакомство с оружием, стоящим на вооружении в странах НАТО, и практическое использование нескольких натовских образцов, отработка боевых приемов, как с пустыми руками, так и со всевозможными предметами, попадающимися под руку. Да, чего только не было за этот месяц с небольшим. И все это тесно переплеталось с тычками и зуботычинами сержанта Васи Вавилова, старшего сержанта-чурки, имени которого я так никогда и не узнал, а также самого капитана Виталия Владимировича. Как звуковое сопровождение, вкупе с учебой шли отборные маты всех троих по поводу и без. То и дело слышалось: "Рекрут! Твою мать! Быстрее!" (Выше! Сильнее! Резче! и т.д.). Затем сразу следовала оплеуха (зуботычина, пинок, подзатыльник и т.д.). Через месяц я ненавидел всех людей этой планеты без исключения и готов был убить всех до одного. Тем более что сейчас я уже знал, как это делается. Личное оружие, закрепленное за мной, сократили, оставив мне "Стечкин" и заменив "Дегтярь" на изящную "эс-вэ-дэ", так как наибольший интерес я проявлял именно к этому виду оружия.

В одно очень тоскливое воскресенье я сижу в своей каморке и пью, наверное, десятую банку "Туборга". Пустые банки периодически метеорами врезаются в дверь и шлепаются на пол, откатываясь куда попало. В обрезанной под пепельницу банке на столе валяется недокуренный "косяк". Магнитофон орет что есть мочи. Я пью пиво и реву белугой, проклиная свою жестокую судьбу. Тело научилось терпеть боль, огрубело и закалилось. Зато болит душа. Алкоголь и дурь лишь слегка глушат ее. В дверь пару раз стучат условным стуком, но я не обращаю на это ни малейшего внимания. Слезы сами катятся из глаз. Целый месяц крепился все-таки! Сержант Вася Вавилов только усмехался, глядя на мои бесплодные попытки заговорить с кем-нибудь из солдат роты, и наконец сжалившись, отвел как-то в сторону и сказал, отводя грустные глаза свои, грустные и виноватые:

- Не старайся напрасно, Антоха, им запрещено с тобой разговоривать. Заговорят – пожалеют. Пожалей и ты их.

Поэтому я и реву сейчас. Некому пожаловаться и хочется домой, к маме. Мне ведь почти шестнадцать лет, всего лишь. "А здесь все злые и нехорошие и желают мне только плохого. Все они против меня. Алексеич-урод отправил меня в этот ад, а сам сейчас, наверное, смеется надо мной в постели с Мариной. С Мариной..." - эта мысль немного согревает, но "в постели" снова вызывает поток слез. "Сволочь, ему хоть бы хны, а я здесь загибаюсь. Дубасят все, кому не лень. Убегу я. Возьму и убегу. И пошли вы все на фиг!"

Не замечаю, как вырубаюсь.

Просыпаюсь от того, что кто-то трясет меня за плечо. Поднимаю дурную еще от сна голову – Вася. Удивленно обводит взглядом комнату и неодобрительно цокает языком:

- Ну и свинарник у тебя здесь, Антоша! И разит от тебя, как от пивной бочки. Давай иди умойся, да поговорим потом.

- Не хочу! - буркаю я в ответ.

- Ты это брось! - он говорит спокойно и как-то по-дружески. - Иди-иди давай, не выкаблучивайся. Сказал, поговорить надо, - и бросает мне полотенце.

Плетусь в умывальную комнату, ловя на себе взгляды "коллег", солдат роты. Разные взгляды: сочувствующие, понимающие, злобные, насмешливые. Сегодня воскресенье, и те, кто не в увольнении, заняты своими личными делами: кто смотрит телек, кто шьет что-то, кто пишет письма. Где-то наигрывают на гитаре. Где-то травят байки, и слышен смех. "Конечно. Им весело. Они – вместе. А я совершенно один". Пока умываюсь, бессменный дневальный Череп успевает убрать мою каморку и даже вымыть полы. Ни одной банки не валяется, и "бычница" со стола исчезла, только одинокий недокуренный "косяк" лежит в самом центре.

Вася восседает на повернутом задом наперед стуле, руки скрещены на спинке, ноги широко расставлены, и смотрит он сейчас совсем не по-сержантски.

- Садись, Антоша, поговорим. Сейчас воскресенье, а это значит, что я для тебя – просто Вася. Ты уж не серчай на меня, братуха, за прошедший месяц. Поверь, пожалуйста, ничего личного. Это работа, и я ее делаю. Понимаю твое состояние: оторвали от родного дома, бьют каждый день, матерят, да еще учат непонятно чему и зачем. Хотя тот, кто тебя сюда послал, знает – зачем.

Как хорошо он говорит, проникновенно так. И я проникаюсь: прикуриваю «косяк», делаю пару «хапок» и отдаю ему. Он пытается что-то сказать, очевидно, про то, что в казарме не курят, но потом машет рукой и, взяв «папиру» из моих рук, глубоко затягивается.

- Так вот, - выдыхая дым, продолжает он, - тому, чему тебя здесь учат, учат единиц у нас в стране. Это тебе нужно и очень пригодится в жизни. Но ты поймешь это позже. Сейчас тебе больно и горько. Скоро ты привыкнешь, а еще позже – жить без этого не сможешь. Это затягивает, как хорошая наркота, но это и есть хорошая наркота. То, что может дать тебе учеба в нашей отдельной, гвардейской, приморской бригаде спецназа, не дает ни одна армия мира. Куда им до нас! А то, что тебя тренирует лично Виталий Владимирович, уже говорит о многом. Ты плюнь на то, что тебе не с кем общаться. Так надо! Пойми это. Пойми и смирись. Я же с тобой общаюсь. Хотя только по воскресеньям, но и то ладно.

Мы докуриваем «косяк», и Вася, прервавшись, кричит:

- Череп! - вручив немедленно возникшему на пороге дневальному «бычок», снова начинает "лечить" меня. Чем больше он говорит, тем легче мне становится. В конце концов я понимаю, что судьба подарила мне прекрасный шанс, который выпадает чуть ли не избранным богами. Что, в принципе, было не так далеко от истины. И вот мы уже обнимаемся как лучшие друзья. Вот уже два бойца стартуют по особо важному поручению, заряженные двумя "катями", моими, конечно, в ближайшую "душегубку". Вот уже бойцы благополучно возвращаются, притащив с собой ящик "Московской".

Мы берем пару черпаков, а остальное великодушно дарим "на всех достойных", и уже вдвоем с "отцом родным" Васей Вавиловым глушим водку, запивая ее хорошим, вернее, чертовски хорошим пивом, которое готовят наши потенциальные противники, а под конец прощаемся на пороге моей каморки, пьяные вдрабадан, но очень довольные друг другом.

А на следующий день снова открываются двери ада. Но теперь бегать, прыгать, стрелять, нырять, ездить – все легче. И легче усваивается то, чему учат разнообразные дядьки профессорских – и не очень – видов. И тычков, пинков, затрещин, подзатыльников и прочих тумаков все меньше и меньше. Я вхожу во вкус. И нравится все это мне все больше и больше.

Три следующих месяца проходят незаметно. И вот я пью строго одну банку пива в день, курю ровно пять сигарет, а во взгляде моем появилось что-то серьезное, взрослое, знающее.

Однажды приезжает Гриша, и меня отпускают в увольнение. Переодевшись в гражданскую одежду, бегу на КПП, прыгаю в до боли знакомую "шоху", хлопаю дверцей, и мы мчим в Уссурийск к Гришкиному знакомому, у которого намереваемся провести все три дня моего краткосрочного отпуска. Впечатлений от встречи – масса. Куча приветов, и мы наперебой делимся последними новостями, размахивая руками, похлопывая и потрясывая друг друга, ржем как лошади и травим безбожно – в общем, очень рады встрече. И так до самого подъезда в пятиэтажке на "Сахарухе", где в большой трехкомнатной квартире ждет Олег, Гришин знакомый, богато украшенный стол и три девчонки из института физкультуры. Солдатская каша надоела до чертиков, и я что называется дорвался. После второй рюмки от души жалуюсь Грише на жесткости судьбы и армейской кровати. Все пятеро с завидным усердием принимаются утешать меня как могут. Особенно старается одна, высокая, рыжая, с густыми конопушками на прелестном личике. Она подсаживается рядом и весь вечер только и делает что подкладывает на мою тарелку всевозможные яства с щедрого Олегова стола и смотрит внимательно за тем, чтобы моя рюмка не пустовала. А когда мы с ней оказываемся в одной постели, как и было задумано культурно-массовой программой, показывает такой класс утешений, что останавливаемся мы только, когда солнце стоит в зените, а Гриша с Олегом в какой раз уже ломятся в дверь спальни, настойчиво требуя продолжения банкета. Рыжая – настоящая кошка, и не так-то легко оторваться от нее. Оставшиеся два дня мы с ней почти не вылезаем из постели. С тех пор я обожаю рыжих. А если у нее к тому же зеленые глаза!.. Стоит мне увидеть «биксу» с зелеными глазами и волосами цвета меди, на меня нападает столбняк, и добиться ее благосклонного внимания хочется любой ценой. Рыжие – они такие! Кто знает – поймет. Трое суток истекли.

И снова за меня взялись три богатыря – капитан Виталий свет Владимирович, старший чурковатый сержант без названия и просто сержант Вася Вавилов.

- Отдохнул? - усмехаясь, спросил последний, когда я предстал на пороге его каптерки. - Две минуты, чтобы переодеться! Череп! Общая тревога! - добавил своим сержантским голосом, от которого дребезжат стекла в рамах и хочется стать маленьким и незаметным. - Полигон нашей части захвачен врагом. Боевая задача: ускоренным маршем выйти на захваченный рубеж и, начав атаку, выбить неприятеля с занимаемых позиций. Полный боекомплект!

"И ад следовал за ним..." Пинки, бег, стрельбы, зуботычины, прыжки, подзатыльники, теория, маты, вождение, тумаки, рукопашная и еще столько всякого разного, полезного и нужного, что если описывать все, солидный том получится. Дни вновь замелькали, как кадры слайд-фильма.

Когда настал последний день, я даже не поверил сначала, что это все действительно закончилось. Вечером капитан и чурка - старший сержант, как обычно, мурыжат меня на "месте для битья" и, как обычно, основательно пересчитывают мои кости двумя парами кулаков, локтей, коленей и жестких солдатских боитнок. После одной уж очень коварной подножки безымянного, когда я, не успев сгруппироваться, приземляюсь на "пятую точку", пребольно ударившись копчиком, слезы, непроизвольно брызнув из глаз, заставляют побороть стыд, боль, гнев и страх и впервые оставляют полную пустоту в душе. И вот в этой полной пустоте, в этом космическом вакууме, поднявшись на ноги, я провожу ложный выпад сжатой в кулак левой рукой и тут же добавляю прямой правой ногой в пах соперника. Чурка - старший сержант открывает рот в беззвучном крике, глаза выкатываются из орбит и, постояв так несколько секунд, он падает, как подкошенный.

- Стоп! - командует наблюдавший за боем Виталий Владимирович. - Твоя учеба окончена. Сегодня отдыхай. Завтра поедешь домой. Хватит, отвоевался, - и, хлопнув меня по плечу, идет к выходу.

Боже мой! Пять таких долгих, таких трудных месяцев, вместе с сотней человек, но – совершенно один. Наклонившись над лежащим на бетонном полу спортзала старшим сержантом, осторожно трясу его за плечо:

- Эй, братан! Как ты?

Чурбан открывает один глаз, сверкающий ненавистью, и со звериной яростью выдыхает:

- Пашел на... казел!

- О, придурок, вот это ты зря! - я оглядываюсь по сторонам и прислушиваюсь - спортзал абсолютно пуст в это время. Ни малейшего звука, только слабые стоны валяющегося на полу и зажимающего отбитые яйца обеими руками мешка с дерьмом. Так я и не узнал, как его зовут, но это уже не важно. Схватив грубияна за ворот кителя, рывком приподымаю его с пола, отвожу согнутую в локте правую руку назад, крепко палец за пальцем, как учили, сжимаю кулак, фиксирую его большим пальцем и...

- Ты че, су... - успевает сказать, наверное, уже евнух. Я наношу прямой и страшный удар в широкий и плоский нос чурки, делая его еще шире. Намного шире. Хруст сломанных хрящей приятной музыкой звучит в ушах. Отпускаю ворот, и тело с гулким стуком падает на пол. Щупаю пульс на шее – жив чурбанчик. Ну и ладно. Полежит немного – отойдет.

В моей каморке на кровати развалился улыбающийся Вася. Закрыв дверь, открываю холодильник и, достав пару пива, бросаю одну ему. Его улыбка становится еще шире. Мы срываем крышки, и чертовски хорошее пиво течет в крепкие глотки по стальному пищеводу в титановый желудок.

- Я вот что хотел спросить у тебя, Вась, - говорю, отпив половину. - На хрена у меня замок в двери, если любой салага откроет его без всякого ключа за минуту?

- А хрен его знает, Антоха, для порядка, наверное, - смеется мой, бывший уже, наставник. - Ты мне лучше вот что скажи: мы твой дембель отмечать сегодня будем или как? – Он демонстративно потирает большим и указательным пальцем. - Складываемся?

- Нет, Вася! Праздник мой, значит, я и угощаю. Ну-ка, встань-ка с кровати! Где-то здесь, по-моему, что-то оставалось после всех походов в "чипок". Ну вот, еще триста с копейками. Но где мы найдем «бухло» почти ночью? Да и закусить не мешало бы, - я достаю из холодильника еще пару пива, - у меня только кальмар.

- Это уже мои проблемы, - усмехается он. И тишину отходящей ко сну казармы разрывает сержанский рык: - Череп!

Гулкий стук кованых ботинок по коридору, и на пороге появляется вечный дневальный, как всегда готовый к труду и обороне.

- Возьми деньги и бегом к Никитичне! Возьмешь что есть – на все – и закуски.

Пока верный Череп летит выполнять ответственное поручение, мы успеваем осушить еще по паре банок "Туборга". Я достаю последний "костыль", прибереженный именно для этого случая, "взрываю" и передаю своему учителю-мучителю.

- Последний раз с тобой бухаем, Вася. Слушай, а ты куда после дембеля подашься?

- Я-то? На родину! - он с наслаждением выдыхает густое облако ароматного дыма. - В Киев. У нас там хорошо!

- Может быть, ко мне заедешь? Я тебе адрес запишу.

Улыбка сходит с его лица, в глазах мелькает грусть.

- Нет, Антоша. Не надо мне твоего адреса и встречаться с тобой нам больше не нужно. Ты уж не серчай, - хлопает он меня по плечу, передавая «костыль», - у меня своя жизнь, а от таких, как ты, лучше держаться подальше. Ты временный житель, и находясь с тобой рядом, будешь чувствовать себя так, как будто рядом с ядерной ракетой, готовой в любой момент рвануть. А, ладно, - машет он рукой, - не будем о грустном.

- Что значит "временный житель", Вася? Ты чего это загадками говоришь? Ни фига себе ты информацию выдаешь!

- Отстань, Антоша! Придет время – сам все узнаешь. Давай лучше кури, "пятку" не морозь. Главное, смотри в оба глаза и слушай в оба уха. На триста шестьдесят градусов вокруг себя смотри теперь и слушай. Мы тебя научили этому, остальное зависит только от тебя, будешь ты жив и здоров или... Или не будешь, - добавляет он, бросая бычок в пустую банку.

"Ну и черт с тобой! - думаю я. - Не хочешь говорить – твое дело. Только ни фига я не "временный", а самый что ни на есть постоянный. Живой, молодой, и вся жизнь впереди. Весна на улице! Меня дома мама ждет, Гриша, Алексеич и... Марина. Марина! Ждет или нет?" Заоблачные мысли прерывает стук череповских каблуков по коридору и осторожное корябанье в дверь. Вот и он сам возникает на пороге с большущим узелком в руках, деловито кивает и принимается расставлять на столе вареную картошку в масле, с луком в кастрюльке, миску с овощным салатом, кусок копченого мяса и ковригу домашнего хлеба. Достав из ножен на поясе штык-нож, быстро нарезает то, что нужно нарезать, кидает нож в ножны. Достает из кармана граненый стакан и чистый носовой платок, тщательно протирает стакан и ставит на стол. Любовно оглядывает получившийся натюрморт и замирает в почтительной позе с улыбкой знающего свое дело официанта. Так и хочется дать ему "на чай".

- Не понял! - Васина левая бровь ползет вверх.

- Во, блин, - хлопает себя по лбу бессменный дневальный и стартует из комнаты. Несколько секунд – и он возвращается с пятилитрововй бутылью, наполненной на две трети чистым, как слеза, "сэмом".

- Вот, еще осталось, - он выкладывает на стол две "кати". - У нее больше нету ничего.

- Больше и не нужно, - Васина бровь возвращается на место. - Свободен!

- Погоди, Череп, - останавливаю я готового к старту дневального. - Выпей за мой отъезд, -  открыв бутыль, наливаю стакан до краев. Череп, переминаясь с ноги на ногу, вопросительно смотрит на Васю.

- Синячь, - разрешает тот, - я сегодня добрый.

Дневальный аккуратно поднимает стакан и со словами: "Будь здоров, Антоша!" - опрокидывает его в себя.

- Настоящий спецназовец после первой не закусывает, - Вася забирает у меня бутыль и наливает второй, такой же. - Делай, Черепушка!

У того глаза на лоб лезут после первого, но ослушаться Васю равносильно самоубийству, и он с видом идущего на эшафот опрокидывает второй стакан. Его глаза еще больше вылезают из орбит, и видно, что воздуха ему явно маловато.

- Вот теперь порядок! - Вася подвигает ему тарелку с салатом. - Закуси!

И пока Череп усмиряет овощами рвущийся изнутри огонь, мы врезаем по первой, поочередно наливая друг другу.

- За тебя, Антоша!

- За тебя, Василий!

- Эх, хороша, зараза!

- Нормально пошла!

- Череп, тащи тару для достойных! - командует Вася.

- Слуш-шусь! - дневальный уже пьян, и по своему обыкновению пытаясь сорваться с места, не рассчитав скорости, ударяется плечом о шкаф, затем другим плечом о косяк двери, вываливается в коридор. Гулкий топот каблуков, пара ударов о стены, тишина. Через некоторое время – в обратном порядке – пара ударов о стены, грохот падающей тумбочки и разбивающегося телефона, и он вваливается обратно, прижимая к груди пустую трехлитровую банку из-под сока, которую я, забрав у него, наполняю доверху.

- Иди, да не разлей только! - Череп, ступая, как по тонкой проволоке, исчезает. - Москвич! - презрительно бросает Вася в закрывшуюся дверь. - Не люблю москвичей. Повторим?

И мы повторяем. Сегодня мы равны. Я, в Васином понимании, еще щенок, но у меня сегодня дембель. Пусть немного, но я откусил от этого, совсем не сдобного, пирога, который называется Советская армия. Поэтому в его глазах чего-то стою. Засыпаем под утро. Будят меня две добрые оплеухи. В ушах от них появляется навязчивое "пи-и-и-и...", как после выстрела из гранатомета РПГ.

Надо мной скалистым утесом нависает Валентин Владимирович. Рядом, на столе почему-то, Вася с двумя алеющими пятернями на обеих щеках. Ему, значит, тоже досталось.

- Сержант! - голос капитана тих и спокоен, но от этого спокойствия удавиться хочется. - Трое суток. Марш на кичу!

- Слушаюсь! – Вася стоит уже по стойке "смирно", застегнут на все положенные пуговицы, легкой птицей взлетает к кепи рука и так же легко опускается вдоль шва брюк.

- А ты, рекрут, собирайся, машина идет через двадцать минут. Камуфляж оставь себе на память. Быстро убрали здесь все! После зайдешь ко мне в кабинет, - говорит он мне и выходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь

- Во влипли! - пытаюсь сказать я, но получается какой-то хрип. Самогонка у Никитичны отменного качества. "Э-э-э! Да тут еще осталось немного". Мы переглядываемся с Васей, и я хлопаю себя ладонью по горлу. Он кивает утвердительно.

- Ну, бывай, временный!

- Счастливо оставаться, товарищ сержант! - "сэм" поправляет чугунные мозги.

- Пойдем покурим на дорожку, - говорит он, и мы выходим в коридор. У выхода валяется перевернутая набок тумбочка, рядом – вдребезги разбитый телефон, а на тумбочке, свернувшись калачиком, спокойно спит бессменный дневальный.

- Вавилов! И Черепанова с собой забери. Ему тоже трое суток! - доносится из-за приоткрытой двери капитанского кабинета.

- Есть! - четко отвечает Вася и начинает трясти Черепа, но тот, не обращая на это никакого внимания, продолжает спокойно спать. Тогда он тяжело вздыхает, берет дневального и взваливает, как мешок, на одно плечо. Мы выходим на крыльцо и закуриваем. Молчим. Пьяный Черепанов тихо посапывает, свешиваясь с могучего Васиного плеча.

- Ладно, Антоша, прощай и не поминай лихом!

Я пожимаю его широкую и грубую ладонь:

- Прощай, Вася! Счастливо оставаться, и пусть быстрее грянет дембель!

Он поворачивается и, спустившись с крыльца, идет в сторону виднеющегося вдалеке высокого забора бригадной гауптвахты.                                          

"Прощай, Вася! Ты многому научил меня, спасибо тебе за все!" - думаю я, глядя в удаляющуюся широкую спину, вдоль которой, в такт Васиным шагам, качаются руки и голова вечного дневального. Быстро навожу порядок в каморке. Переодеваюсь в "гражданку", а камуфляж с ботинками и кепи заворачиваю в газету и с этим газетным свертком под мышкой стучу в дверь кабинета Виталия Владимировича:

- Разрешите?

Он сидит за столом, ворот кителя расстегнут. Взгляд, устремленный на меня, тяжел, но как-то по-отечески добр.

- Послушай меня, мальчик! Я свою часть работы сделал, научил тебя кое-чему, хм... Не знаю, зачем и кому это нужно, да и знать не хочу. Запомни раз и навсегда: я тебя никогда не знал и ни разу не видел. Мои солдаты – тоже. Тебя здесь не было. Никогда. Понял?

- Конечно, понял! - Я само смирение. - Вас никогда не было в моей жизни, и я даже не знаю, что здесь есть какая-то воинская часть. Да и в Уссурийске мне в принципе делать нечего.

- Молодец. Это тебе! - он протягивает мне десантный нож в ножнах. - Ты хорошо учился. А теперь иди.

- Финку?! Мне? Вот это подарок! Спасибо, товарищ капитан! - я действительно очень рад, потому что этот ножичек того стоит. - Прощайте!

- Прощай, пацан!

Мы крепко пожимаем друг другу руки, и я, развернувшись, иду к выходу.

У крыльца казармы – работающий на холостом ходу "Урал". Из окна машет рукой Леша:

- Садись давай, быстрее!

Прыгаю рядом, хлопаю дверцей. Финку засунул под ремень, на коленях – газетный сверток с формой.

- Поехали, Леша! - он врубает передачу, и машина, попетляв по дорожкам части, выруливает за ворота. Курс – на Владивосток!

Останавливаю его перед "Зарей", жму Лешину руку, желаю удачи и прыгаю на землю. "Урал", взревев, уносится прочь. Иду пешком к дому Алексеича. Над горизонтом зависло утреннее апрельское солнце. За зиму дом приобрел еще более запущенный вид. Скромничает Алексеич. Да нет, не светит, не выставляет напоказ свое гнездышко. Нажимаю кнопку домофона. Интересно, с чего это так сильно колотится сердце?

- После прохождения учебной программы прибыл. Отслужил, как надо, и вернулся. Алексеич, ты что, спишь еще, что ли? Я, конечно, очень сильно извиняюсь, что в такую рань, но думаю, тебе будет интересно узнать о том, что я наконец-таки здесь, - выдаю на одном дыхании в черную прорезь микрофона.

Щелкает замок, я захожу в сени, закрываю за собой дверь и, открыв следующую, вхожу в комнату. Дверь со второго этажа открывается, и Марина в короткой ночной рубашке из шелка телесного цвета бежит ко мне по пушистому ковру, заспанная, с растрепанными волосами, но такая... Лучшая из всех девчонок на свете! Подбежала, обняла крепко и начинает целовать. Сверток с камуфляжем падает на пол. Я прижимаю ее к себе, такую горячую, такую близкую. О, черт! Что это мы делаем?! Мы целуемся. Целуемся так, как целуются любовники после долгой разлуки. Надо бы остановиться, но разве можно оторваться от нее, такой родной, такой желанной? Кружится голова, и я не вижу ничего, кроме этих прекрасных серых глаз, не чувствую ничего, кроме ее губ, ее тела. Широкая огненная река подхватывает меня и несет, кружа в своем мощном, раскаленном добела потоке...     

Прихожу в себя, когда все уже случилось. Мы, как два голубка, лежим на шикарном персидском ковре, посреди зала, среди раскинутых как попало моих вещей и медвежьих шкур. "Ой-ей-ей! Что же это я наделал? "Трахнул" подругу Алексеича! Интересно, что он со мной сделает, когда узнает об этом? А узнает ли?" Я смотрю на Марину. Она с улыбкой наблюдает за мной.

- Знаешь, милый мой мальчишка, - "Это я-то милый?" - все твои мысли можно ясно читать по твоему лицу. Алексеич вот уже вторые сутки играет в карты у тебя на квартире и раньше, чем завтра утром, точно не вернется. Так что пошли в спальню, а то валяемся здесь, как бичи на свалке. К тому же ему совсем необязательно знать об этом.

Она обвивает мою шею руками и, притянув меня к себе, дарит такой долгий и нежный поцелуй, что у меня враз выключается звук, и сердце, подпрыгнув, начинает работать в режиме ДЩК. Я беру ее на руки и несу в спальню. В их спальню, где целый день, на роскошной деревянной, под шелковым балдахином, кровати, мы только и делаем, что не можем оторваться друг от друга. Лишь поздно вечером мы наконец решаем, что все хорошее хорошо в меру.

Итак, мы любовники. Хорошо это или плохо – не важно. Это факт. Она ко мне явно неравнодушна. Провожая меня, Марина кладет свои руки мне на плечи и, поцеловав на прощанье, говорит тихо:

- Денис, милый! Я не знаю, что нас ждет. Вряд ли что-нибудь хорошее. Алексеич не простит ни тебе, ни мне. Ты мне очень нравишься, и я ничего не могла с собой поделать. Пусть все идет так, как идет. Хорошо?

- Мы будем очень осторожны, и он ничего не узнает, - говорю я, но вспомнив холодный взгляд своего наставника, ощущаю ледяной ветерок, слегка приподнимающий волосы на теле. Но разве я могу отказаться от этой девчонки? Ни за что на свете! - Марина, скажи, ты будешь приезжать ко мне? Мы будем встречаться? Хоть иногда? Мне это нужно. Ты нужна мне! Потому что я...

Она не дает мне договорить, накрыв мои губы ладонью.

- Не нужно ничего говорить. Я приеду, как только смогу. А теперь – иди!

И я пошел, вернее полетел. Дома меня ожидал шквал эмоций. Мама была, конечно, очень рада, но пришлось выдержать целую кучу упреков на тему: как плохо в столь юном возрасте надолго оставлять дом и ее. Наконец, она успокаивается, ведь вот он я, живой и здоровый, здесь, с ней. Вернулся, как и обещал. Но дела – превыше всего и, чмокнув ее в щеку: "Извини, мамуль!", - спешу к телефону. Набираю номер своей новой квартиры, в трубке женский голос:

- Алло! Вас слушают.

- Будь добра, звездочка, - голосом заправского гуляки выдаю я, - позови-ка мне к аппарату Игоря Алексеевича! Скажи ему: наши в городе.

- Чего сказать? - удивляется та.

- Да ничего. Так зови!

Хмыкнув, она кричит куда-то в сторону:

- Игорь, вас к телефону! Какой-то Саша.

"Вот дура!"

- Алло, кто это? - раздается наконец голос Алексеича, и я невольно поеживаюсь.

- Это я, - говорю как можно спокойнее. - Я только что приехал.

- А-а-а, Дениска! Рад, что ты уже здесь. Квартиру твою я временно оккупировал. Надеюсь, ты не сердишься на старика? Ты откуда звонишь?

- От мамы. Конечно, не сержусь, что ты, Алексеич! Всегда пожалуйста. Я пока...

- Ты пока отдыхай, - перебивает он. - Встретимся завтра, на том же месте, на Луговой, - говорит он, подразумевая остановку двадцать пятого маршрута, - часиков в шесть вечера, хорошо?

- Конечно, Алексеич! Я буду там.

- Ну тогда до завтра! - и он дает отбой.

Не очень радушный прием, но карты есть карты.

- Денис! - голос мамы строг, как никогда. - Кто это? Что это за "тайны мадридского двора"? И что вообще происходит?   

"Милая мамочка! Ну, как ей объяснить то, в чем сам еще не до конца разобрался? Да и не стоит ей ничего знать об этом". Спокойно и долго объясняю ей, что я уже взрослый и самостоятельный. Что сам могу распоряжаться своей жизнью и все, что происходит сейчас, мне необходимо. Так надо, мама! Я еще сам не знаю для чего, но так надо. Прости и не сердись. Я тебя очень люблю! Но жизнь, которая стучится в мою дверь, мне нравится, и я не могу не открыть ей. Алексеич дал мне попробовать на вкус эту новую жизнь, и она пришлась мне по вкусу. Конечно, я буду очень осторожен и буду "глядеть в оба". Нет, Алексеич не чудовище и не педофил. Он такой... такой... сам не знаю какой, но он мой босс. Да! Именно так – босс, как в кино. Он хороший босс. По крайней мере, я хочу в это верить. И давай, пожалуйста, больше не будем говорить на эту тему. Никогда больше. Хорошо? Вот и ладно! Фазанку я закончу, не волнуйся. Все схвачено, за все заплачено. Посмотри на меня, мама! Твой сын вырос. А теперь давай-ка ложиться спать, ведь завтра рано вставать. Спокойной ночи, родная!

Просыпаюсь я от того, что хлопает, закрывшись, входная дверь – мама ушла на работу. Выхожу на лоджию. Здесь, в углу, святая святых – мой верстак с набором инструментов и всевозможных ящиков и ящичков, аккуратно расставленых в одному мне известном порядке. Мама ко всему этому не прикасается вообще. Достаю из-под верстака герметически закрывающийся алюминиевый ящик со стеклянным отверстием в крышке, в котором раньше помещался японский компас. Отстегиваю замок. Внутри завернутый в промасленную бумагу и запаянный в целлофан покоится с миром мой хороший знакомый – малокалиберный автоматический пистолет системы "Марголина". Мой "Маргоша". Мой! Разорвав пакет, разбираю пистолет, смазываю маслом и тщательно протираю чистой тряпочкой. Готово! Рукоятка удобно ложится в ладонь. Нужно будет сделать деревянную, только под свою руку. "Пока ты мне не понадобишься, дружище". Снова заворачиваю "Маргошу" в бумагу и запаиваю в целлофан. Убираю в ящик, а ящик задвигаю в самый дальний угол под верстак. Ставлю сверху ящик с гвоздями. Так, хорошо. "Полежи пока здесь".

Где-то здесь должна была остаться полтавская конопля. Ага, вот и она! В нижнем левом ящике верстака. Нужно будет сегодня заехать в фазанку, узнать, как там продвигается моя учеба. Скоро ведь заканчивается первый курс. Да пацанов раскумарить. Отсыпаю литр сухой травы, остальное убираю обратно. Под крышкой верстака – небольшой тайник, в котором должны остаться несколько "кать". Вот и они. Отлично! Марш в душ!

Одеваюсь и бегу в хозяйственный магазин, беру две бутылки ацетона и бегом обратно. Лучше, конечно, эфир, но где его возьмешь сейчас? Заливаю траву ацетоном, пусть постоит, пока я позавтракаю. Яичница с колбасой, гренки и кофе – лучший завтрак в мире! После солдатской столовой вдвойне приятнее. Слава Богу, в армии мне больше не бывать! Надо будет поговорить с Алексеичем, чтобы отмазал. Здесь я ему нужнее. Я ему нужен – неплохо звучит. Ладно, это все – после. Что там у нас с концентратом? Так, конопля в стеклянной банке, залитая ацетоном, уже пустила сок... Все окна в квартире – нараспашку. Весенний сквозняк поможет, разгонит ацетоновые пары... Химка готова. Делим ее пополам. Одну половину оставим здесь. Вторую – с собой.

Камуфляж для сегодняшней прогулки будет в самый раз, вместе с черной бейсболкой и черными "пумовскими" кроссами. Сверху – легкую, короткую черную куртку. Ну-ка, ну-ка, посмотрим в зеркало. Красавец, да и только! Или не "только"? Конечно, не "только", какие сомнения? Ну, все, пошел!

Прикид мой, как и положено, вернее, как и задумано, вызывает на улице легкий ажиотаж. С гордо поднятой головой, не смотря по сторонам, легким, скользящим "походняком" шествую на Баляйку ловить "мотор", замечая боковым зрением восхищенные взгляды попадающихся навстречу, редких в этот утренний час, прохожих. А как же? Уж я-то знаю, что выгляжу великолепно.

Мастер производственного обучения, по-простому мастак, улыбается, протягивая руку для рукопожатия. Я могу не волноваться: зачеты мне ставятся, и вообще все на мази. Сейчас будет звонок на перемену. Что? Можно ли будет отпустить с занятий Эдика Зубко? Но ведь сейчас заканчивается только первый урок! Что? Очень надо? Ну... разве что в порядке исключения... Хорошо-хорошо, скажешь, что Юрий Николаевич разрешил. До свидания, Денис! Ты, в принципе, можешь не ходить на занятия до конца учебного года. Знаешь? Конечно-конечно. Придешь на получение аттестата за первый курс. Да, вот еще что... Ребятам лучше ничего не говорить. Ну, ты понимаешь, о чем я?

- Юрий Николаевич! Понял я все прекрасно, понял, не волнуйтесь. Всего хорошего вам и дай Бог здоровья! До свидания! Что? Воздушный фильтр на "пятерку"? У вас уже пятая модель? Ах, да! Поздравляю! Конечно, я спрошу, может, где-то и найдется. Наверняка найдется. Всего доброго!

Звенит звонок, и на улицу высыпает вся пятая фазанка. Меня мгновенно окружают одногруппники. Похлопывания, пощупывания прикида, бейсболка пошла по рукам. Оттягиваю в сторону Эдика, Виталю Лукова, Андрюху Залевского и Юрку Гордого. Идем с ними в строящееся какой уж год здание общежития. Взрываем пару костылей. На все вопросы отшучиваюсь. Пацаны, видя, что от меня все равно ничего не добьешься, сами начинают делиться новостями. Отсыпав им приличную кучку из завертона и пожелав на прощанье учиться хорошо, забираю Эдика и вместе с ним двигаем прямым ходом к Ганцу. Идем пешком, благо от фазанки до новой Патрисы - всего ничего, только на сопку подняться.

- Где пропадаешь, Диня? - сколько себя помню, только Эдик называет меня так – Диня.

- Не спрашивай, Эдька, все равно не отвечу. Дела-делишки и все такое.

- Совсем ты секретный стал, как с Ганцем познакомился, - улыбается он, - как разведчик какой-то. На пиво-то есть?

- Есть и на пиво, и на кальмар. Сходишь?

- Конечно, схожу. Вам же с Ганцем пошептаться нужно будет. Зайду домой, переоденусь, куплю пива и приду.

Ганц, как обычно, спал бы до обеда.

- О, какие люди! Заходи-заходи, - распахивает он дверь, - проходи, я сейчас умоюсь. Жрать будешь? Нет? Тогда иди в зал, посмотри, какой я себе телек оттопырил. - Здесь без тебя работы было завались, - орет он из ванной. - Все ждем тебя, думаем, когда приедешь?

В зале на столе стоит новенький "Филипс". Телек и в самом деле классный. Ганц завтракает, мы выходим на лоджию и взрываем пятку. Я делаю пару хапок и отдаю ему.

- Кури, мне уже хватит. Что за работа? Интересная?

- Нормалек! Кооператора одного затащили к себе под крыло. Кооператив "Стрелка" на перроне станции Седанка. Кафешка такая. Приличная.

- Как-как ты сказал? - удивляюсь я. - Стрелка? Так это же Васьки Клосса отчима кафе! Как его? Палыч!

- Во-во, - улыбается Ганц, - точно так - Палыч. Маленький, толстый, лысый, умный и наглый.

- Наглый? - я вспоминаю Васькиного отчима. - Никогда бы не подумал. Он вроде бы такой спокойный с виду...

- Спокойный-то, спокойный, но наглец, - Ганц выкидывает окурок на улицу. - У него еще одна кафешка есть в центре, возле кинотеатра "Океан". Но с нее он платить начисто отказывается. Но это, как я понимаю, вопрос времени. Может, пива возьмем?

- Уже, - я прохожу в комнату, - Эдик сейчас принесет. Я его с фазанки отпросил.

- А, ну-ну, - Ганц идет следом, закрывая балконную дверь, - мастак у вас тот еще типчик! Мы же с Алексеичем вместе к нему нагрянули, отмазывали тебя от учебы. Сначала таким правильным прикидывался, но как только Алексеич намекнул, что поможет ему без очереди новую тачку взять, а старую продать по-быстрому, сразу съехал, залебезил гнида и хвостом завилял. А сперва даже бандитами обозвал. Это мы-то бандиты?

- Ты не похож на бандита, Олег, - уверяю я его, - особенно, когда не побреешься дня три-четыре. Совсем не похож.

- Урод! - говорит он беззлобно. - Лучше скажи-ка, как тебе мой новый телевизор?

- Выше крыши! - тут я нисколько не преувеличиваю. "Ящик" и на самом деле – лучше не бывает. Умеют скандинавы вещи делать.

Звенит звонок входной двери: Эдик пришел. На письменный стол в комнате Ганца ставится канистра с пивом, три бокала и выкладывается горка сушеной корюшки, кальмара в пивнушке не оказалось. Корюшка тоже в самый раз под пиво. Пьем и болтаем без умолку о всякой ерунде: кто про какую технику слышал и какая лучше, японская или немецкая, какие шмотки в последнее время моднее, какие биксы лучше – в "ЦПХ", второй педуле, или в "Связи". Примеряем по очереди мой камуфляж. Спорим о том, какая у нас армия и как там "дрочат" новобранцев, о том, что неплохо было бы попасть в Афган. Вот где настоящая армия! Война – это не какие-то сраные учения. Цинки, что приходят оттуда, подтверждают – война. А вот то, что наши морпехи с "шестого километра" ломают ребром ладони кирпичи – полная лажа! Они их подпиливают, наверное, заранее, а потом, на празднике в день Военно-морского флота, который проходит на Набережной, на территории бывшего "Водника", им остается ударить по кирпичу посильнее и все, кирпич пополам. Тут я не выдерживаю и начинают объяснять, что сломать кирпич не так-то и трудно. Что? Может быть, и я смогу?

- Конечно, смогу, блин! На что спорим? Ставлю всю "дурь", которая у меня есть, - достаю завертон и кладу на стол. Ганц достает с полки две пачки "мальборо". - Спорим!

- Неравноценная ставка, - заявляет Эдик, - «дурь» перевешивает.

- Хорошо! - заводится Ганц и снимает со стены цветной плакат с Удо Диркшнайдером, Питером Балтесом, Стефаном Кауфманном и Йоргом Фишером, одетыми в казацкую форму, сидящими за круглым столом.

- Вот теперь в самый раз! Спорьте! - Эдькина рука застывает вверху, готовая "разбить". Мы с Ганцем "спорим". Эдик разбивает. 

- Пошли на улицу! - мы выходим в прихожую и обуваемся. Недалеко от дома стройка, на которой я, выбрав три подходящих кирпича, ставлю два на ребро, а третий кладу сверху. Концентрация, и с резким выдохом рубящий удар ладонью клинком вниз. "Хо!" - кирпич ломается точно пополам.

- Ни хрена себе! - говорит Эдик. Ганц ничего не говорит, но по его глазам и так все ясно. Ну, что ты хочешь, дружище? За пять месяцев я их столько переломал! Ломать – не строить.

- Да, фигня это все, - я беру обоих за руки и тяну со стройки, - пошли лучше пиво пить! Снова пьем и болтаем обо всем. Только не об армии. Плакат я оставляю Ганцу: слишком дорогой подарок, а пачки "Мальборо" кладу в карманы. Когда приканчиваем канистру, ложусь вздремнуть и прошу разбудить меня в пять часов.

На Луговой я без двадцати шесть. Две выигранные пачки "Мальборо" не могут не радовать. И я, конечно, радуюсь, демонстративно медленно открыв одну из них, вытащив душистую сигарету и щелкнув зажигалкой, прикуриваю, так же медленно убираю пачку в карман, стоя рядом с остановкой двадцать пятого маршрута. Стою, курю, наслаждаясь теплым, апрельским вечером, хорошей сигаретой, удобной, красивой одеждой на мне, ловя заинтересованные взгляды трудящихся с остановки. Жизнь прекрасна и удивительна! Мои замечательные "командирские" часы на руке, отстающие в сутки всего лишь на одну секунду, показывают без десяти шесть. Изредка я улыбаюсь, вспоминая о том, какая прекрасная женщина живет в моем сердце. Марина! Мариночка! Разве после взгляда ее серых глаз меня могут волновать взгляды всех остальных женщин? Чушь собачья! С ней рядом и поставить-то некого. О каком сравнении можно говорить?

- Эй, пацан, дай-ка закурить! - прерывает мои радужные мысли наглый, простуженный бас. Оборачиваюсь – два дебильного вида пропитых чувака, лет по тридцать, скалят зубы в двух шагах за спиной. Что бы им такого сказать? - Ты че, п...дюк, оглох, что ли? Курить дай, говорят тебе!

"Вот уроды. Ненавижу хамство. Спросили бы нормально, разве отказал бы? А так – нет.

- Не курю. Боксер, - коротко бросаю и отворачиваюсь с плохо скрываемым презрением.

- Ты че, хлопчик, попутал рамсы? - на мое плечо ложится рука с грязными ногтями, терпеть не могу грязных ногтей, и меня с силой разворачивают на сто восемьдесят градусов. Народ на остановке с интересом наблюдает за происходящим, но никто не решается вмешаться. Обычная картина – хулиганы пристали к мальцу. Непорядок, но уж больно грозен вид у хулиганов. Лучше помолчать пока.

- Чего вам надо, ребята? Я же русским языком сказал, что не курю. И вам не советую, - я с наслаждением затягиваюсь последний раз и щелчком выбрасываю бычок в сторону.

- Слышь, Сашок, - говорит один другому, - малолетка явно спятил. Я его сейчас из этой красивенькой формы вытряхну. Да и кроссы его мне тоже нравятся. Придется подарить дяде, - это он мне, - пойдем, отойдем!

- Ребята, шли бы вы своей дорогой, - я сплевываю им под ноги и с уже нескрываемым презрением добавляю, - а то огребетесь...

Тот, кого назвали Сашок, не выдерживает первым, хватая меня за ворот куртки. Вот и нарвались, придурки. Перехватываю руку и по правилам выкручиваю большой палец к земле, вынуждая его повернуться ко мне спиной. Ребром стопы давлю на сгиб ноги, он опускается на колени. Затем бью несильно снизу кулаком в затылок. Он тыкается лицом в грязный асфальт и замирает. Второй жавер секунду тупо смотрит на тело своего кореша, распластавшееся у него под ногами, потом переводит взгляд на меня:

- Ах ты, щенок! - делает шаг навстречу к забытью и выбрасывает вперед правую руку со сжатым кулаком, целя мне в нос. Легко отклоняюсь влево, ныряя под удар и даже не тратя попусту времени на перехват, врезаю ему коленом в солнечное сплетение. Готов кондитер! Парняга закатывает глаза, откидывается назад и падает на тело своего другана. Красиво как лежат-то!

Затылком ощущаю чей-то взгляд и оборачиваюсь. У кромки тротуара стоит красная "шестерка". За рулем Гриша, рядом Алексеич. Улыбаются. И когда они успели подъехать? Алексеич машет мне рукой, показывая на заднее сиденье. Короткий взгляд в сторону остановки, и в ответ на восторженные и удивленные взгляды дядь и теть отвешиваю легкий полупоклон. Концерт окончен, товарищи. Открыв заднюю дверь, сажусь на сиденье. "Шоха" срывается с места. Гриша как всегда неотразим со своей улыбочкой. В зеркале ловлю искрящиеся смехом глаза.

- Артист! - говорит, поворачиваясь ко мне, Алексеич. - Хорошая работа. Я вижу, что не зря ты так долго отсутствовал. Ну а я, соответственно, не зря потратил на тебя свои деньги.

Мы пожимаем друг другу руки. Широкая, открытая улыбка на лице моего босса и... какой-то совершенно новый взгляд – расчетливый, просчитывающий, ледяной. Так оценивают только что купленную вещь.

- Нет, мне действительно понравилось, как ты уделал этих двоих. Я даже понять ничего не успел. Бах-бах – и два батона валяются на земле! Молодец, Дениска! Ай да молодец!

Я в смущении отворачиваюсь в сторону.

- Да ничего особенного... Как учили, Алексеич. Как учили...

 

 

Глава седьмая

Работа...

Лучащийся великолепной улыбкой Юрий Николаевич Сила, мастер производственного обучения, по-простому мастак, еще более залучился и заулыбался, когда увидел пузатую бутылку "Наполеона", которую я торжественно вручил ему вместе с воздушным фильтром, когда пришел забирать аттестат за первый курс. В зачетке оказались одни четверки – совсем неплохо окончил я первый год учебы. Это было вчера, а сегодня – мое первое самостоятельное погружение.

Место выверено, высчитано и окончательно утверждено Алексеичем. Правда, глубина свыше тридцати метров, но это самый оптимальный вариант. Ближе к берегу глубины не такие большие, но там – палево. За входящим в порт судном внимательно наблюдают с берега.

Мы с Гришей сидим в его "шохе" на видовой площадке мыса Голдобин, как раз под "мэрээсом", памятником рыбакам-дальневосточникам, и наблюдаем, как в бухту Золотой Рог входит сухогруз "Леня Голиков", приписанный к Владивостокскому торговому порту. В тяжелый морской бинокль я рассматриваю свежевымытый борт, белоснежные леера, четкие ряды иллюминаторов кают экипажа, рубку с капитанским мостиком. Восходящее над городом солнце косо бьет справа, слепя глаза, но не мешает мне увидеть на юте привязанный к леерному ограждению конец с красной тряпкой.

- Есть! - я бросаю бинокль в бардачок, - поехали, Гриша! Он – наш.

«Жига» срывается с места. Уважаю хорошее вождение. Когда Гриша за рулем, а он почти всегда за рулем, он – одно целое с машиной. Если долго смотреть на них в движении, не поймешь, кто машина, а кто человек. Водить его учили там же, где и меня. Но – только водить. И хотя наставники у нас были одни и те же, мне до такого виртуозного вождения – как до Луны пешком. Одно дело научиться профессионально управлять машиной, другое – получить такой талант от Бога. Гриша такой талант имеет. Ни одного лишнего движения, все вовремя. И каждый раз, когда я сижу с ним рядом на переднем сиденье, получаю огромное удовольствие от быстрой, с шиком, езды. Мчим на Улисс. Еще очень рано, и первые любители майского загара появятся только часа через четыре. Несколько одиноких рыбаков ковыряются в лодочных гаражах на берегу пролива Босфор Восточный, готовя свои моторки к выходу в море. Кто-то проверяет "Вихрь" в бочке с водой, вкопанной рядом с гаражом, кто-то выкатывает "казанку" на стапеля, ведущие к воде, самые же ранние уже давно дергают камбалу и ленков в проливе.

Бросаем машину на вершине обрыва, отлого спускающегося к морю, и пешком идем вниз. Ганц колдует с двумя "Вихрями" на корме "Днепра", новенькой моторной лодки, недавно приобретенной Алексеичем вместе с гаражом, оборудованным ручной лебедкой с тележкой, на которой по железным полозьям лодка и спускается в воду. На этих-то полозьях на тележке и стоит сейчас готовый к первому своему выходу "Днепр". Внутри лодки – утепленный костюм ныряльщика, акваланг, маска, ласты и мощный фонарь – полный комплект.

- Трогаем, Ганц! - перевалившись через борт, устраиваюсь поудобнее на низком сиденье. Олег выпрыгивает из лодки и бежит к гаражу. Заработала, раскручиваясь, лебедка, и лодка на тележке начинает медленно двигаться к воде.

Легкий бриз едва колышет воздух. Море изумрудно-зеленого цвета лениво выплевывает мелкие волны на песчаный берег бухты Улисс.

- Гриша, залазь в лодку! - кричит из гаража Ганц. - Я сам все сделаю.

Гриша на ходу прыгает через борт и плюхается на сиденье рядом. Лодка в воде, и волны осторожно приподнимают ее с тележки. Я сажусь за весла. Ганц закрывает ворота и спешит к берегу. В сандалиях и спортивных шортах, в легкой безрукавке и платке, повязанном на голове по-пиратски, он заходит по колено в воду и, подтянув лодку к себе, переваливается внутрь, устраивается на заднем сиденье у моторов. Я начинаю грести и несколькими мощными гребками вывожу "Днепр" на глубину. Ганц запускает оба мотора и перебирается ближе к носу. Гриша переводит режим скорости в максимальное положение и берется за штурвал. Я, убрав и закрепив весла в походном положении, сажусь рядом. "Вихри" ревут, и "Днепр", подрагивая дюралюминиевым корпусом, устремляется в открытое море.

- Сейчас бы туману побольше! - орет Ганц, пытаясь перекричать два сумасшедших движка.

- И так сойдет! - ору в ответ. - Алексеича не увидели бы тогда.

Он кивает.

Теоретически я готов, да и практика кое-какая есть, но все-таки тридцать метров – это не бассейн части, не илистые, мутные воды Суйфуна и даже не просвеченный насквозь солнечными лучами залив Ольга. Тридцать метров пролива Босфор – это сумерки, плюс мощное течение. И может быть, еще кое-что похуже. Конечно, я немного трушу. А кто бы не трусил?

Вышли на исходную. Гриша сбрасывает скорость.

- Это где-то здесь! - во всю мощь легких объявляет Ганц и перебирается на корму. Достав такой же морской бинокль, как и тот, что остался в бардачке "шестеры", он наставляет его на южный склон обрыва нефтебазы. Где-то там с самого утра засел Алексеич.

- Возьми левей! - командует Ганц. - Тише ход! Еще левей... Стоп.

Он глушит оба мотора.

- Отдать якорь! - четко звучит его команда в наступившей тишине.

Гриша перебирается через ветровое стекло, освобождает закрепленный зажимом якорь-кошку и бросает в воду. Канат, в палец толщиной, привязанный к якорному кольцу, разматываясь по мере погружения, отсчитывает метры.

- Тридцать шесть! - объявляет Гриша, когда якорь касается дна. Выбрав слабину, он крепит канат за кнехты. Повернувшись, смотрит на меня с затаенным страхом. - До х...я!

- В самый раз! - убежденно говорю я и, чтобы унять противную, мелкую дрожь, начинаю быстро скидывать рубашку, брюки и кожаные мокасины. - В самый грёбаный раз! - добавляю, натягивая на себя прорезиненный костюм ныряльщика.

Гриша перепрыгивает с носа обратно в лодку и принимается помогать мне.

- Ганц, переставь браслет на максимум, - я протягиваю ему свои "командирские". - Хочу проверить точно, они водонепроницаемые или нет.

Застегнув молнию костюма, креплю ласты и перчатки к костюму, надеваю пояс с грузилами, вешаю на него ножны с финкой. Так, хорошо! Натянув капюшон, надеваю маску. Гриша подносит акваланг. Застегнув все ремни, пробую подвигаться – нигде ничего не болтается? Нет, все в полном порядке. Подсоединяю шланг к маске. Гриша откручивает вентиль акваланга, внимательно следя за манометром. Делаю первый вдох – нормально! Поднимаю большой палец вверх. Гриша вешает на кисть руки фонарь, на другую Ганц надевает мои "командирские". Готов.

- За временем смотри! - наставляет меня Гриша, когда я сажусь на борт лодки. Ганц привязывает к моей левой лодыжке тонкую капроновую веревку.

- Ни пуха, ни пера! - говорят оба в один голос.

"Пошли вы к черту!" - мысленно отвечаю я и делаю соответственный жест рукой, переваливаясь через борт спиной вперед. Якорный канат уходит в сумеречную глубину. На нем черной краской начерчены поперечные линии метров. Ориентируясь по нему, начинаю погружение. Первая прокачка. Десятка есть. Сумрак сгущается. Вторая десятка – вторая прокачка. Костюм плотно облегает тело. Включаю фонарь. Рядом проходит стайка ленков. Лениво шевеля плавниками, сверкает в луче света морской окунь. Третья десятка – третья прокачка. Мощный японский фонарь выхватывает из темноты валуны, раскинутые по песчаному дну и густые кусты водорослей. Опускаясь на дно, стараюсь оглядеть, подсвечивая себе фонарем, как можно больший участок. Нигде ничего похожего на большой тюк, укутанный в оранжевый брезент. Значит, придется искать.

Оглядываюсь вокруг, светя фонарем. Лучи солнца едва проникают сюда: вода в проливе грязновата, несмотря на сильное течение. Но так всегда бывает после шторма, который прошел два дня назад. Дергаю один раз за веревку, привязанную к лодыжке: "я на дне". Так. Бояться здесь нечего. Работать надо. Где тут у нас юг? Скорее всего там, откуда идет течение. Плыву в ту сторону. Слишком далеко это находиться не может. Метрах в пятидесяти в диаметре. Значит, двадцать пять в эту сторону. Нет, здесь ничего нет. Поворачиваю назад. Вот он якорь и уходящий вверх белый канат... А, черт! Забыл засечь время. Скинем десять минут. Вообще-то акваланг заполнен под завязку, и тридцать минут у меня есть. Холодно. Наши отечественные костюмы – полное дерьмо. Стараюсь двигаться энергичнее, но и сильно напрягаться тоже не стоит, баллон с воздухом не резиновый. Обследую северное направление – и здесь пусто. Возвращаюсь. Теперь – на запад. Пусто. Обратно к якорю. На восток. Ни хрена нет и здесь. Вот весело-то! Снова к якорю. Что же делать-то? Где этот долбаный брезент? Так! Спокойнее, Денис. Надо попробовать кругами походить. Так и делаю. Веревка на лодыжке дергается два раза, пацаны спрашивают, как дела? Я тоже дергаю два раза: "Все в порядке. Ищу".

Валуны, песок, водоросли, камбала, ленки, красноперки, акула, валуны, водо... Акула!!! Гибкое тело с серой спиной и белым брюхом мелькает в пучке света от фонаря. Откуда, мать ее, здесь взялась акула?! Поначалу показалось, что она огромна. У страха действительно глаза по пять болтов каждый. Тьфу, блин! Да это же сельдевая! Желтое стекло маски увеличивает предметы. Не больше метра, но до смерти напугала. Еще бы немного и заорал бы благим матом. Любопытная тварь следует рядом. "Кыш, зараза!" - замахиваюсь на нее фонарем. Вильнув в сторону, она исчезает, но через некоторое время появляется вновь. Знаю, что никакого вреда мне она причинить не может, но все равно от ее присутствия как-то не по себе. Недавно "В мире животных" показывали больших белых – вот где ужас-то! Слава Богу, что наши воды для них слишком прохладны. Но рыбаки рассказывают, что иногда, в особенно жаркое лето, в августе, встречали в море акулят белой. Так что пока делать им здесь в принципе нечего. Но черт их знает, что у этих тварей на уме. Поэтому плыву в тревоге, озираясь по сторонам и вздрагивая от каждой мелькающей тени.

Что там у нас со временем? Во, блин! Уже прошло более двадцати минут. Где этот чертов брезент? Неужели во второй раз нырять придется?.. И тут в свете фонаря появляется оранжевый отблеск. Вот он! Недалеко от якоря, кстати. Как же я его раньше не заметил? Но сейчас не время гадать. Быстрее-быстрее, время на исходе. Здоровенный тюк, туго перетянутый алюминиевой проволокой с железным кольцом сбоку. Лодыжку дергает три раза: "Пора всплывать!" Да знаю я, знаю! Дергаю в ответ два раза, снимаю петлю с лодыжки и накрепко вяжу к кольцу.

Все, пора всплывать. Пошел потихоньку наверх, касаясь одной рукой якорного каната. Половина есть. Завис, держась за канат, отдыхаю. Смотрю на часы – ровно тридцать минут прошло с тех пор, как первый раз посмотрел на них. Воздух, по идее, должен уже закончиться. С трудом подавляю в себе желание рвануть что есть силы вверх. Вот ведь увлекся! И еще эта бестия ходит вокруг кругами. На миг представляю себе свое тело, бездыханно колыхающееся там, внизу, на самом дне, и эту тварь, отрывающую от него мелкие куски своими острыми, как иголки, зубами. Бр-р-р! Дышу через раз. Теперь – пора. Медленно, медленнее, еще медленнее. Все светлее и светлее вокруг. Вот и поверхность. Выныриваю.

- Ты что, совсем охренел?! - орет Гриша. - Ты на часы смотришь или нет?

Ганц крутит пальцем у виска. Лица у обоих напряжены и испуганы. Я снимаю маску и подгребаю к борту.

- Фу-у-у! Как классно здесь, наверху.

В четыре руки они затаскивают меня в лодку и сразу же начинают снимать все прибамбасы. Только сейчас замечаю, что замерз. Руки и ноги ничего не чувствуют.

- Ок-к-колел совсем, - выдавливаю из себя.

- Сейчас-сейчас... - Ганц достает откуда-то бутылку, - как знал, что понадобится. Глотни! - он протягивает ее мне. Срываю крышку и делаю мощный глоток. Чистый спирт! Мгновенно перехватывает дыхание. Пока я, выпучив глаза, пытаюсь вдохнуть, они вытряхивают меня из костюма и, вертя как куклу, принимаются растирать этим же спиртом окоченевшие ноги, руки и тело. В голове взрывается мягкая граната, и мир окрашивается в розовые тона. По телу разливается приятное тепло.

- Ты что мне подсунул, урод? - наконец-то, вдохнув полной грудью, спрашиваю я Ганца и начинаю хохотать, как сумасшедший. Смеюсь и не могу остановиться.

- Вот что бывает с теми, кто познал, что такое декомпрессия, - подняв указательный палец вверх, изрекает Гриша. - Как думаешь, - толкает он локтем Ганца, - этот придурок теперь всегда так ржать будет?

- Не знаю, - отвечает тот, - он еще должен здороваться со всеми начать.

Просмеявшись, протягиваю руку к бутылке:

- Дай-ка еще глотнуть!

- Ну вот, отошел! - радостно объявляет Ганц и сует мне в руку "черпак".

- Нашел?

- Видишь – веревки нет, - я делаю еще один глоток поменьше. - Значит, она на дне, продета в железное кольцо, туго затянута морским узлом и только того и ждет, чтобы за нее потянули. - Я уже пьян.

- Раз начал умничать, значит, точно очухался, - улыбается Гриша. - Что так долго? Искать пришлось?

Я киваю головой:

- Там темно очень. Вода мутная, и акула еще докопалась.

- Акула?! - оба таращат на меня глаза. - Откуда здесь акула? Чего врешь-то?

- Точно вам говорю! Наглая, приставучая, нудная, как вы, зубастая и большущая, как дом, сельдевая акула.

- Тьфу ты черт? - сплевывает через борт Гриша. - Ладно, кончай базар, пацаны! Работать пора.

Он прыгает на нос лодки и начинает выбирать якорь. Выбрав канат, поднимает якорь из воды и, уложив на носу, крепит зажимами. Перепрыгнув обратно, начинает тащить веревку с грузом. Ганц помогает ему. Перевалившись через другой борт, я смотрю вниз. Вот уже показался оранжевый кокон, медленно поднимающийся из глубины.

- Есть! Вижу его. Теперь давайте помедленнее!

Они осторожно подтягивают груз ближе к поверхности. Ганц, сбросив безрукавку, сандалии и платок, прыгает за борт. Один сверху, один снизу, они быстро крепят оранжевый кокон к днищу моторки, опутав веревочной паутиной. Помогаем Ганцу залезть внутрь. Первым делом он прикладывается к бутылке и, сделав добрый глоток, виновато смотрит на Гришу:

- Уж очень вода холодная. Замерз, - накинув безрукавку, начинает возиться с моторами. Взревел один, следом за ним – второй. Гриша встает в полный рост и показывает нефтебазе большой палец.

- Пойдем медленно. Торопиться некуда. Да и не получится.

Мы рассаживаемся по местам. Гриша переводит рычаг скорости чуть вперед, и моторка трогается.

Минут через сорок мы входим в бухту Улисс. Ганц вырубает моторы и садится за весла. Выходим на мелководье. Ближе и ближе берег. Наконец, груз врезается в песок. Прыгаем с Ганцем за борт.

- Ух, холодна водичка!

Отвязываем кокон и, подняв – тяжел, зараза! – переваливаем в лодку. Гриша принимает. Оранжевый тюк плюхается в лодку, мы идем рядом, подталкивая ее к берегу. Заводим на тележку. Гриша, закатав штанины и сняв кроссовки, прыгает в воду и бежит открывать гараж. На берегу никого. Все рыбаки давно в море. Для загорающих еще рано. Заработала лебедка, и лодка начинает двигаться к гаражу.

С обрыва раздается автомобильный гудок. Поднимаем головы – Алексеич. Стоит, уперев руки в бока, улыбается.

- Машина пришла, ребятки!

Мы машем ему руками: ясно, сейчас будем! Лебедка останавливается, и из гаража выскакивает Гриша. Сейчас нужно пошевеливаться. Переваливаем груз через борт и осторожно опускаем на песок. Спрыгиваем, подхватываем втроем и волокем вверх по косогору.

- Ох и тяжеленный мешочек!

Наверху стоит "ЗИЛ" с откинутым бортом. Незнакомый водила курит за рулем. Алексеич бросается к нам, и вчетвером мы кое-как закидываем оранжевый кокон в кузов. Закрываем борт – все. Мы свою работу сделали. Алексеич прыгает в кабину и оттуда кричит:

- Заканчивайте здесь, и ровно в полдень жду у себя.

"ЗИЛ" трогается.

Мы спускаемся вниз, одеваемся, закатываем "Днепр" в гараж, закрываем ворота и идем наверх к машине.

- Хорошее начало, - улыбается Гриша.

- Да уж неплохое! - после третьего прикладывания к Ганцевской бутылке язык у меня начинает цепляться за зубы.

- Только водолаза чуть акула не сожрала, - добавляет Ганц. - Так-то она на самом деле была тигровая, и он полчаса занимался тем, что отгонял ее от груза. Просто он очень скромный и выдал ее за сельдевую. Не хотел пацанов расстраивать. Видел, Гриша, как у него руки тряслись, когда он спиртягу хлестал?

- Точно! - Гриша открывает дверь "шохи". - Даже не поморщился, - садится за руль и открывает двери нам.

- Смейтесь-смейтесь, - я падаю на заднее сиденье, - посмотрел бы я на вас, если б вы ее там внизу увидели!

- Вот оно что... - Ганц садится рядом с Гришей и делает серьезную тяпку, - а я-то думаю, откуда в заливе столько дерьма?

Гриша дает задний ход и, развернувшись, выруливает на трассу. Бросив взгляд на часы, тяну мечтательно:

- Пожрать бы...

- На жор, значит, раскумарило. Ладно, сейчас пожрем, - Гриша прибавляет газу. На ж/д вокзале мы долго трясем дверь ресторана, ругаемся с вышибалой, пока не появляется Галка и все лучшим образом не улаживается. Завтракаем вчерашним разогретым ужином, заливая "трехвездочным" азербайджанским. Гриша не пьет. К одиннадцати часам основательно надираемся. В начале двенадцатого нас, шатающихся и ревущих во все горло "Левитана" из репертуара "Черного кофе", Гриша выводит под руки из здания вокзала и заталкивает на заднее сиденье своей "шохи". Алексеич любит во всем точность, и поэтому мы едем не торопясь. Возле калитки малость очухиваемся и, пытаясь делать серьезные тяпки и не шататься, топаем к крыльцу. Гриша идет сзади и тихо посмеивается. На крыльце происходит небольшая заминка: выясняем с Ганцем, кто должен нажать на кнопку домофона. Гриша слушает пару минут, нажимает ее сам и объявляет:

- Алексеич, это Гриша и компания!

Щелкает замок, и мы вваливаемся внутрь, пытаемся разуться, задевая за стены, друг за друга, за Гришу, создавая невероятный шум до тех пор, пока Алексеич, как видимо, устав нас ждать, сам не появляется на пороге зала.

- Вы чего это здесь? А-а... Понятно. И где успели нажраться с утра? Гриша, а ты почему трезвый? - глаза мудрого лиса внимательно оглядывают всю честную компанию. - Вы хоть что-нибудь соображаете?

Мы с Ганцем утвердительно киваем, усердно тряся головами.

- Они там в коньяк подмешивают какую-то гадость, - пытаясь не заикаться, выдает Ганц, но это у него очень плохо получается. Я потихоньку пинаю его ногой в голень.

- Да не пинай ты его, Дениска, ему уже не больно. Сейчас с вами бесполезно разговаривать, все равно ни хрена не поймете, - досадливо морщится Алексеич, - а вот завтра чтобы оба были у меня. В это же время. Это ясно?

Мы снова усердно мотаем головами. Он уходит в дом и, через минуту вернувшись, вручает нам по пачке "кать".

- Это за сегодняшнюю работу.

Мы не глядя суем деньги в карманы.

- А теперь марш отсюда! Гриша, ты остаешься.

Спотыкаясь и задевая углы, с горем пополам выметаемся с Ганцем на улицу.

- Фу-у-у... - выдыхаю я за калиткой, - чуть в штаны не наложил, думал, он нас сейчас бить начнет.

- Лучше бы избил, чем так разговаривать, - вставляет Ганц, - я уже протрезвел малость.

- Точно! - я сплевываю себе на мокасины. - Но это фигня. Настоящая жопа будет завтра. Ну что, едем по домам, трезветь? - Ганц лишь кивает в ответ...

На следующий день мы стоим на шикарном ковре, в зале, переминаясь с ноги на ногу и опустив головы, слушая получасовую проповедь о злоупотреблении алкоголем, о том, как пагубно он влияет на психику молодых людей, что в дальнейшем отрицательно сказывается на их отношении к каким-то конкретным делам, к работе, к жизни и так далее, и стареем прямо на глазах. Затем принимаем массу упреков в свой адрес, обвинений в невежестве, хамстве, легкомыслии, черной неблагодарности. Получаем попутно пару пощечин, что является самым легким. И наконец убеждаемся в том, что мы почти предатели. Еще немного, и мы попросим Алексеича расстрелять нас на месте. Он умеет говорить и каждое свое слово отбирает и отвешивает со скрупулезностью знающего свое дело фармацевта. Нам мучительно больно за свое поведение. По крайней мере, мне. Ведь Алексеич сейчас тратит свои нервы и здоровье, переживая за меня. Он заботится обо мне, выдернув из серой массы и указав истинный путь, ведет по этому пути за руку прямо в светлое будущее. А я? Я почти предаю его, погрязая в пороках и пьянстве. Ганц скорее всего испытывает сейчас то же, что и я, потому что сопит от натуги и чуть не плачет.

Наконец настает момент, когда босс, выплеснув на нас весь запас своего красноречия, иссякает.

- Ладно, хватит с вас. Думаю, что к этому вопросу мы не вернемся больше никогда. Работать надо, ребятки. Работать! Деньги зарабатывать, - он открывает бар и, достав бутылку коньяка, оборачивается к нам: - Плеснуть вам?

Мы изо всей силы мотаем головами:

- Нет-нет-нет! Ни за что!

- Хорошо, на сегодня свободны. А завтра – за работу!

В течение всего лета мы встречаем входящие в порт суда торгового флота. Я теряю счет поднятым на поверхность грузам. Что в них, мы не знаем, да и не хотим знать. Босс платит, и платит хорошо, остальное не важно. Из Японии нам доставили новое подводное снаряжение, нырять теперь стало сплошным удовольствием. Погружаясь, я брал с собой подводное ружье и неизменно поднимался на поверхность с наколотым на гарпун морским окунем, пеленгасом или каким-нибудь другим представителем подводного мира. Грузы мы буксируем немного дальше, за бухту Тихую, на пустынный, каменистый пляж одной небольшой бухточки, коих полно по всему побережью Уссурийского залива. Вытянув кокон на берег, грузим его в уже знакомый "ЗИЛ", неизменно сопровождаемый Алексеичем, затем разводим костер и жарим на нем только что подстреленную мной рыбину. После сытного завтрака грузимся в "шоху", и Гриша развозит нас по домам.

Денег у меня много, а тратить их практически не на что. У меня уже есть все, о чем только может мечтать юноша в мои годы. Квартира моя укомплектована японской аудио- и видеотехникой под завязку. Курю я строго "Мальборо", а когда выпадает редкий повод, пью уже ставший любимым "Джони Уокер". Предпочитаю носить спортивную одежду ведущих стран мира и передвигаюсь по городу исключительно на "моторах" и на Гришиной "шохе". Денег все равно много, и тогда я отыскиваю в скале Дивана небольшое углубление на высоте пятого этажа, углубляю его еще больше и ставлю туда тяжелый металлический ящик с герметически закрывающейся крышкой, в котором на японских шхунах обычно хранят судовые документы, соорудив тем самым некое подобие импровизированного личного депозитного сейфа. В него я и складываю сейчас излишки. Толстый полиэтиленовый пакет внутри ящика постоянно увеличивается в размерах. Хотя жаждой накопительства я не страдаю. Но не выбрасывать же их! До середины октября мы вылавливаем коконы, потом все внезапно заканчивается.

- Переключаемся на другой вид деятельности, - заявляет Алексеич, - слишком много стало палева. Закрывайте лавочку, продавайте лодку, гараж и оборудование. На следующей неделе поедете с Ганцем на Украину. Неделя вам, чтобы подчистить хвосты. В следующую среду жду у себя. Заканчивайте, отдыхайте, набирайтесь сил. Работа предстоит серьезная. Свободны!..

За этот год, что проработал под крылом Алексеича, я успел полюбить его всей душой. Он действительно стал для меня всем – отцом, матерью, старшим товарищем, наставником, вождем, учителем. Он стал для меня почти богом, и если бы сказал мне однажды: "Умри!" - я б, наверное, умер, не задумываясь. Я готов был носить его на руках, но тем не менее я спал с его женщиной.

Марина! Она вошла в мою жизнь внезапно, вдруг, сразу! Спутала мысли, смутила разум, забрала душу.

Она часто приезжает ко мне в новую квартиру, подгон босса! Звонит по телефону: "Ты один?" - и на утвердительный ответ сразу дает отбой. Появляется через час-два. И каждый раз для меня это ожидание – пытка. Наконец, она появляется, и я завожусь с полоборота. Останавливаемся мы только тогда, когда кажется, нет никакой возможности пошевелить и пальцем. Если Алексеич в отъезде, она остается на ночь. Даже в самом страшном кошмаре я не могу представить, что будет, если босс узнает об этом. Лучшим выходом для меня тогда будет немедленное самоубийство. Если я успею, конечно, это сделать.

Марина приехала без предварительного звонка.

- Алексеич обмолвился о том, что вы уезжаете. Когда?

Я целую ее в щеку.

- Проходи. Почему без звонка?

- Я как услышала, извелась вся, - она проходит в прихожую. Я помогаю ей снять норковое манто, высокие итальянские сапоги и, обняв за талию, веду в комнату.

- Не знаю, Мариночка. Сказал, в среду заехать к нему. Какая-то важная поездка на Украину. Выпить хочешь? - и не дожидаясь ответа, иду на куню, открываю холодильник, достаю из него громадный брикет чистого шоколада, моя слабость, отколов от него несколько приличных кусков, укладываю на тарелку и несу в зал. Открыв бар, достаю бутылку коньяка и две пузатых рюмки. Все это сгружаю на журнальный столик и подвигаю его к дивану, на котором полулежит Марина. Она поставила в магнитофон свою любимую кассету, и отличная японская квадросистема выдает царапающие душу "Времена года" Вивальди. Мы выпиваем по глотку "Крувуазьёра", я глажу рукой ее волосы и говорю что-то утешающее, о чем-то мечтаю вслух, представляя, как нам будет хорошо, когда я вернусь. Говорю, еще не зная о том, что больше никогда не увижу ее живой. Что эта наша встреча – последняя. Чуть позже, вечером, мы лежим в моей спальне, на кровати и отдыхаем, потягивая коньяк, когда в дверь звонят. Так звонят только свои.

- Наверное, Ганц, - говорю я и, поднявшись, накидываю на голое тело белый махровый халат, ее подарок.

- Лежи тихо, милая. Я поговорю и выпровожу его по-быстрому.

Иду открывать дверь, но вдруг тревожно сжимается сердце. Быстро поднимаю ее сапоги, стоящие у вешалки, сдергиваю с крючка манто и несу все это в спальню. Делаю ей знак молчать и плотно прикрываю за собой дверь. Снова выхожу в прихожую и, подняв язычок дверного глазка, смотрю на лестничную площадку, с ужасом ощущая, как волосы на голове встают дыбом. С той стороны двери стоит Алексеич, а за ним маячит улыбающийся Гриша. "Вот черт! Откуда они взялись? Ведь Марина говорила, что сегодня Алексеич должен был уехать на игру в Уссурийск. Следили за ней? Открывать или нет?" - вихрем несутся в голове мысли. Тем временем звонок звенит снова. "Чему быть, того не миновать", - решаю я и, сделав серьезную тяпку, открываю дверь.

- То, что ты в глазок смотришь даже на условный звонок, это хорошо, но то, что ты возишься долго, очень плохо! - изрекает Алексеич, вступая в квартиру. Гриша входит следом. Обмениваемся рукопожатиями, и они, скинув обувь, проходят в зал. Алексеич устраивается в кресле, Гриша разваливается на диване. Я седлаю стул у окна и с оцепенением наблюдаю, как нюхает воздух мой босс, а затем вперяет в меня тяжелый, не предвещающий ничего хорошего, взгляд.

- Что-то запах знакомый, или мне кажется? Гриша, ты ничего не чувствуешь? - спрашивает он, не сводя с меня загорающихся нехорошим огоньком глаз-кинжалов. Как же не хочется врать ему!

- За собой – ничего, - улыбается Гриша, - а в комнате пахнет духами.

- Вот и я говорю – запах знакомый.

Он уже не смотрит, он режет меня на части острейшей сталью таких родных, но таких далеких, безжалостных глаз почуявшего добычу волка. "Смотри-смотри, хозяин мой! Только бесполезен сегодня твой гипноз, я ради Марины и не такой взгляд выдержу".

- Да, была тут одна... - я киваю куда-то себе за спину, - оттянулись маленько...

- А-а-а... - немного расслабляется он, - дело молодое. Ничего серьезного, я надеюсь?

- Нет, конечно, - машу я рукой, - только секс! Выпить хотите?

- Нет, спасибо, Дениска, сегодня не до этого. Слушай меня внимательно. Пришла пора поработать по специальности. Ты понимаешь, о чем я?

Вот оно! Сколько времени я ждал этой минуты! Ждал, желал и боялся.

- Да, я понимаю, Алексеич! Когда?

Он вынимает из записной книжки лист бумаги.

- Вот адреса. Выучишь наизусть и уничтожишь, - встает с кресла и протягивает лист мне. - Вот билеты до Москвы. "Тема" - там, - в мою ладонь ложатся два авиабилета. - Вылет послезавтра. Извини, что не даю времени отдохнуть, но дело не терпит отлагательства. Олежку предупреди сам. В Домодедово вас встретят, а дальше разберешься на месте сам. Игорь, мой тезка, введет тебя в курс "темы". Ты – главный в этой поездке и сам решишь, будет тебе помогать Ганц или нет. Если что-то не понравится, откажись. В общем, захочешь – сделаешь. Только после этого отправляйтесь в Киев. Вот этот адрес и телефон, - он ногтем отчеркивает нужное, - все держи в памяти, никаких записей! В Киеве позвонишь, встретишься с человеком. Он в курсе всего. Дальше отправитесь, куда он скажет, и приобретете кое-что для меня. Для нас. Все переговоры на тебе. Купишь это – посадишь Ганца на поезд, пусть везет все сюда. Затем у тебя будет свободное время, определишься, что делать. Вот документы, - на стол ложатся два новеньких паспорта, - комар носа не подточит! Вот деньги на расходы, - рядом плюхается увесистая пачка в банковской упаковке и следом за ней вторая. - Не подведешь меня, Дениска? - его рука опускается на мое плечо. Я встаю, и наши глаза встречаются.

- Нет! - твердо говорю я. - Лучше сдохну.

Он убирает руку.

- Ну что ж, я знал, что смогу на тебя рассчитывать. Послезавтра Гриша отвезет вас в аэропорт, - он протягивает руку, и я крепко пожимаю ее. Гриша встает, и они вдвоем идут к выходу. Я провожаю их до двери.

Выйдя на лестничную площадку, Алексеич останавливается.

- Гриша, ты иди, я сейчас догоню, - и обернувшись, снова заходит в квартиру. Прикрыв дверь, он, не смотря мне в глаза, медленно подбирая слова, говорит:

- Я хочу сказать тебе, Дениска... Правда – она всегда очень тяжела. Но лучше тяжелая правда, чем легкая ложь. Не ври мне никогда. Я сразу пойму, когда ты соврешь. - "Намекает или так, просто?" - проносится у меня в голове. Ноги становятся ватными. - Начнешь врать, уже не сможешь остановиться, а это ни к чему хорошему не приведет... Отвечать ничего не надо сейчас. Просто помни: не нужно мне врать! Никогда! - он берется за ручку двери, но снова останавливается, - и вот еще что... - подняв на меня глаза, долго и пристально смотрит: - Если поймешь, что Ганц тебе мешает, избавься от него!

- Что-о-о?! - я ушам своим не верю. "Как это избавиться? Убить? Убить Ганца? Да он в своем уме?!" Но, глядя в глаза босса, вижу – да, он в своем уме и знает что говорит.

- Что слышал! Ты что, не понял еще? Есть общее дело, которым мы все занимаемся. Дело! - подняв вверх указательный палец, жест, которым он подчеркивает особо важные места, продолжает после внушительной паузы. - За Наше Дело мы должны умереть в случае чего... Потому что, когда делаешь Наше Дело, не может быть ничего личного. Когда делаешь Дело, надо собрать все личное в узелок и утопить узелок этот там, где поглубже. Потому что Наше Дело – превыше всего! Ничего личного! Ты сам выбрал этот путь и должен прекрасно понимать: обратной дороги нет и быть не может. Ее попросту не существует. И если кто-то волей или не волей может помешать Нашему Делу, его необходимо уничтожить, - он берет меня за плечи и встряхивает легонько. - Мы никому не дадим лезть в Наше Дело. Никому. И мешать нам никому не позволим. Так или нет?

- Конечно, так, Алексеич! - я загипнотизирован той энергией, что исходит сейчас от него.

- Ты со мной? - его кричащий шепот проникает в самую душу. - Ты со мной или нет?

- Да, Алексеич, я с тобой! - выдыхаю я. Это звучит так же, как когда-то, наверное, звучало "Идущий на смерть приветствует тебя, Цезарь!"   

- Спасибо, Дениска! - тяжело вздыхает наставник. - Я верю тебе. Знаю, что не подведешь меня. Так вот – если увидишь, что Ганца несет не в ту сторону... ты знаешь, что тогда делать. Будь очень осторожен! Я очень ценю тебя и не хочу, чтобы с тобой что-нибудь случилось. Береги себя, и да хранит тебя Господь! - он крепко, по-отечески обнимает меня на прощанье и, выходя за дверь, бросает с лестничной площадки: - Только не ври мне, а то накажу.

Стоя перед открытой дверью и слушая, как его шаги стихают внизу, переваривая услышанное, я размышлял: "Надо полагать, меня только что повысили в должности? Это хорошо. Плохо то, что я все-таки поддался гипнотическому влиянию Алексеича и еще бы немного – и ослепленный, в священном раскаянии, выболтал бы ему про нас с Мариной". Мысль о Марине заставляет меня очнуться. Захлопнув дверь, я спешу в спальню.

Марина сидит на кровати, одетая и причесанная, как полагается.

- Ушел?

- Да, милая. Они уехали, и тебе нужно быстрее ехать домой. Возможно, он что-то понял, когда учуял запах твоих духов. Но, может быть, я и ошибаюсь.

Боже! Как я переживал сейчас за нее!..

- Он знает. Знает! От него ничего нельзя скрыть, - она выглядит просто ужасно. Я пробую обнять ее, но она отталкивает мои руки. - Он убьет меня! Я знаю, он меня убьет. Он многих убил уже и меня убьет, - кажется, у нее истерика.

- Марина! Что ты говоришь такое? Разве Алексеич сможет? Хочешь, поедем сейчас вместе и все ему расскажем? Скажем, что любим друг друга и жить друг без друга не можем. Он поймет, - мне кажется, что я верю в то, что говорю.

- Ты что, совсем спятил? - она смотрит на меня как на идиота. - Ты хоть понимаешь, что говоришь? Жить надоело? - и, поднявшись, выбегает из комнаты. - Не провожай меня. Рано или поздно это должно было случиться. - Уже от самой двери я слышу последнее, что она говорит мне: - Я буду ждать тебя! Возвращайся скорей! - и вслед за этим хлопает, закрываясь, входная дверь.

Брожу всю ночь по комнатам, хлещу лошадиными дозами коньяк и время от времени порываюсь ехать к Алексеичу. О чем я только не думаю в эту ночь. Жду, вот-вот зазвонит телефон, и Алексеич скажет: "Так вот как ты платишь мне за мою доброту! Вот какую змею я пригрел на своей груди..." - ну или что-нибудь в этом роде. Но телефон молчал. Зазвонил он тогда, когда я, вылакав остатки коньяка, сладко спал, утомленный этой конкретно нагревшей мою голову ночью.

Дотащившись с закрытыми глазами до прихожей, снимаю трубку и, открыв один глаз, смотрю на настенные часы: десять утра.

- Ну и горазд же ты спать, старик! - укоряет меня трубка голосом Ганца. - Я уже полчаса звоню...

- Ганц! - рявкаю я "командирским" голосом. - Бери "мотор" и живо ко мне!

И чтобы он не успел что-нибудь сказать, бросаю трубку. Пусть погоняет. Холодный душ быстро приводит в чувство. После душа пятиминутный "бой с тенью" на полную выкладку и несколько дыхательных упражнений выгоняют остатки алкоголя. Снова в душ, теперь – горячий. И снова холодный. Растираюсь насухо полотенцем. Утренний моцион окончен. Иду на кухню готовить завтрак – яичницу с колбасой и кофе с гренками.

Мы завтракаем, с интересом разглядывая наши новые паспорта. Ганц – Боганов Александр Петрович, а я – Русланов Антон Валентинович. Месяц назад Алексеич послал нас в фотосалон, вот эти фотографии и красуются теперь в новеньких краснокорочных книжечках. Качество "ксив" ничем не отличается от настоящих. По крайней мере, на вид. Сделаны они превосходно. Первый фальшивый паспорт! Сколько их еще впереди. Какие только имена и фамилии мне не придется носить. Но этот – первый!

- Надо же, приколисты, - усмехаюсь я, - Антон да еще и Валентинович. Тонкий намек на темное прошлое.

- Чего-чего? - непонимающе спрашивает Ганц.

- Да ни фига, ешь давай! Значит, мы из Красноармейского района? Занятно. С чувством юмора у Алексеича полный порядок, - я стараюсь казаться веселым, но все мысли о том – как там Марина? Может быть, все обошлось, раз Алексеич так и не позвонил? И не все так плохо, как казалось вчера.                  

Шесть "косых", выданные Алексеичем на дорожные расходы, остаются у меня.

- Тебе их дали, ты и будешь ими распоряжаться, - сказал Ганц, когда я протянул ему половину пачки. - Я их потрачу очень быстро, ты же знаешь. А так – тебе придется заботиться о нас двоих, поэтому ты будешь подходить к нашему обеспечению со всей ответственностью. Насколько я тебя знаю, чувство долга у тебя на первом месте стоит, - он улыбается, хлопнув меня по плечу. - Да и забрать их у тебя будет весьма проблематично. Так что пусть они будут у тебя.                                    

День отлета. Красная Гришина "шестерка" мчит нас в аэропорт. Вчера я звонил Алексеичу в надежде на то, что трубку снимет Марина, но подошел он сам. Попрощавшись и выслушав несколько добрых советов, каждый вечер пообещав звонить в одно и то же время, приняв традиционное "ни пуха, ни пера", послал его к черту и отключился. Потом весь вечер просидел дома, ожидая, что вот-вот она позвонит, но так и не дождался. Голос у Алексеича был как обычно, почти без эмоций и напрягов. Может быть, обошлось? Хорошо, если так. Мама, конечно, была не в восторге от того, что я снова сваливаю неизвестно куда и на сколько. Но убежденная целым рядом логических доводов, смирилась. Правда, доводы пришлось приводить около часа.

В аэропорту, пожимая нам на прощание руки, Гриша вкладывает в мою ладонь запаянный в целлофан цилиндрик.

- Комиссаровская смола. Пойдешь в туалет – засунь в задницу. Там пригодится.

- Спасибо, дружище! - я крепко жму ему руку. - Что тебе привезти из Москвы?

Он немного смущается, но тут же широкая улыбка разливается по лицу.

- Себя привезите. Целых и невредимых. Остальное у меня есть. Ну, я пошел, - и развернувшись, топает к своей "шохе". А мы, взвалив на плечи спортивные сумки с шильно-мыльно-сменными, входим в здание аэровокзала и двигаем прямым ходом на регистрацию. Пока Ганц продвигается в очереди, я сгонял в туалет и зарядился Гришиным подарком. Хорошая приморская «дурь» в Москве нам действительно не помешает. Контроль пройдет "по зеленой". У Алексеича все работает, как мои "командирские".

Столица встречает моросящим холодным дождем. Спускаемся по трапу.

- Саша, мы в Москве! - дергаю Ганца за ухо, и он тут же двигает своим кулаком мне между лопаток. - Вот мы и прибыли. Встречай, столица!

Внизу, у трапа, внимательно разглядывая пассажиров, тусуется двухметровый амбал, в джинсе, кроссах и короткой черной кожанке. Когда очередь доходит до нас, детина пристально оглядывает нас с ног до головы, улыбается, кивает и протягивает руку:

- Саша, Антон? Я – Андрюха. Меня Игорь послал вас встретить. Пойдемте, я провожу, - забрав наши сумки, легко вскидывает их на левое плечо и шагает к зданию аэровокзала, на котором алеют неоновые буквы: "Домодедово". Шагая, он с интересом разглядывает нас. Левый глаз у него безбожно косит.

- Что-то вы совсем молодые еще.

- А ты, старик, разочарован, что ли? - парирует Ганц. Он  терпеть не может, когда ему говорят о его молодости. - С самого, поди, песок уже сыплется?

- Да ладно, ребята, я пошутил, - усмехается Андрюха, - вы первый раз в Москве?

- Ага, - оттаивает Ганц, - первый. А ты местный?

- Да, родился здесь. В детстве жил в Казани, потом снова сюда приехал. Здесь хорошо! - он делает широкий жест рукой. - Добро пожаловать в столицу!

Серая "Волга", быстро набирая обороты, отъезжает от здания аэровокзала. Мы с Ганцем, удобно расположившись на заднем сиденье, с удовольствием слушаем сидящего рядом с водилой, таким же амбалом, как и он сам, косого Андрюху, который "травит", не останавливаясь, всю дорогу до самой Москвы. Мы, немного утомленные ненавязчивым сервисом аэрофлота, молча киваем и отделываемся дежурными фразами типа "ага", "ну-ну", "ух, ты", "вот это да..." - и так далее. Останавливаемся возле здания, похожего на раскрытую книгу, поставленную на попа.

- Вот и приехали, - объявляет Андрюха, - Игорь уже ждет.

Он выходит, открывает багажник, берет из него наши сумки, взваливает на плечо и начинает подниматься по лестнице, ведущей ко входу с большими синими буквами над ним: Гостиница "Космос". Мы топаем следом. Просторный холл с претензией на холл трехзвездочного отеля из американских фильмов. Улыбающаяся администраторша, улыбающиеся служащие, иностранцы, русские и не очень, похожие на иностранцев... да, солидное местечко! Просторный лифт доставляет нас на четвертый этаж. Улыбающаяся дежурная по этажу приветливо здоровается. Идем по ярко освещенному коридору и останавливаемся у двери четыреста восемьдесят восьмого номера. "Хм... - мысленно отмечаю про себя, - восьмерка – мое счастливое число, а здесь их две! Пойдем". Андрюха стучит, и дверь открывает еще один амбаловидный молодой человек ("у них тут урожай на амбалов был, что ли?"), но уже в цивильном костюме и, ни слова не говоря, отступает вглубь номера, пропуская нас, и делает при этом приглашающий жест рукой. Входим.

Шикарная обстановочка, ничего не скажешь. На уровне. Посреди зала, в глубоком кресле, положив ноги в лакированных черных туфлях на журнальный столик, сидит симпатичный брюнет лет сорока, в великолепной темно-серой "тройке", отливающей стальным блеском, с таким же стальным блеском в ярко-зеленых глазах. Черные, как ночь, волосы гладко и аккуратно зачесаны набок. Строгие очки в золоченой оправе. Белоснежная сорочка и красный галстук с блестками. Маленькая золотая печатка с монограммой на мизинце левой руки. В тонких пальцах пианиста дымится длинная белая сигарета. Хорошо ухоженный, пышущий здоровьем хищник. Одной с Алексеичем породы.

Брюнет гасит при нашем появлении сигарету в массивной хрустальной пепельнице и, широко улыбнувшись, поднимается.

- Здравствуйте, гости дорогие, - приятным баритоном выдает он, - давно жду. Стол уже накрыт.

Мы по очереди крепко пожимаем друг другу руки, знакомясь:

- Игорь – Антон, Игорь – Саша.

- Как долетели? Как вам столица?

- Спасибо, хорошо! - говорю я. - Благодаря такому замечательному встречающему, как Андрюха, дорога сюда была легкой и приятной. Спасибо, что встретили.

Брюнет слегка поднимает левую бровь.

- Ну что вы, ребята, это же наш долг! - он бесподобен в своих манерах. - Если желаете, душ с дороги, затем банкет и культурная программа. Или сначала банкет, затем душ? Люкс этот записан на меня, но на время вашего пребывания здесь он в полном вашем распоряжении. Завтрак, обед и ужин приносят прямо сюда. Горничная убирает каждое утро. В той комнате бар, фрукты и закуска в холодильнике.

- Я бы хотел сначала поговорить о делах, - как можно тверже говорю я, - и желательно наедине.

Брюнет пару мгновений смотрит мне в глаза, протягивает руку к двери в соседнюю комнату и деловым уже голосом выдает:

- Что ж, прошу сюда!

В соседней комнате, посредине – накрытый белоснежной скатертью стол, уставленный всевозможными яствами. Хрусталь, фарфор и серебро – класс! Обожаю все красиво оформленное, а оформлением этого стола определенно занимался тот, кто знал, что делает. В углу комнаты настоящая стойка бара из полированного дерева, с зеркальной стеной за ней, уставленной разнокалиберными бутылками, среди которых узнаю знакомый прямоугольник "Джони Уокера". Надо же! Тяжелые венские стулья вокруг стола, диван в углу, два массивных кресла, тяжелые портьеры на окнах. Столовая какого-нибудь лорда в фамильном замке, да и только!

- Неплохо живешь, Игорь, - я устраиваюсь в одном из кресел.

- Спасибо, Антон. Не жалуюсь, - он плотно прикрывает дверь. - Выпьешь что-нибудь? - и направляется к бару.

- Сначала о деле! - с нажимом говорю я. Он разворачивается на полдороге и, подойдя, садится в соседнее кресло. Достав пачку "Кента", предлагает мне сигарету. Закуриваем.

- Как поживает Игорь Алексеевич? Надеюсь, он в добром здравии? - его речь спокойна и плавна. Хотел бы я научиться так разговаривать.

- О, да! - подхватываю его тон. - Еще позавчера он прекрасно себя чувствовал. Велел передать привет и говорил, что все инструкции я получу от тебя.

- Приятно иметь дело с серьезным человеком, даже если он так молод, - улыбается он.

- Молодость не порок, - парирую я, - скорее второе счастье. Итак?..

- Итак, приступим.

Он достает из внутреннего кармана пачку бумаг. Через час, обговорив детали предстоящей "темы", мы оба в изнеможении откидываемся в креслах.

- Вот теперь можно и выпить! - удовлетворенно говорю я. Он собирает разложенные на большой полированной тумбочке, стоящей между нашими креслами, бумаги и, убрав их в нижний ящик, закрывает его на ключ, а ключ протягивает мне.

- Что будешь пить?

- Скоч. И, если есть, шоколад к нему.

- Хорошо! - он встает, подходит к бару и, достав два бокала, быстро наливает мне "Уокера", а себе мартини и, вытащив из-под стойки коробку шоколадных конфет, возвращается со всем этим, расставляет на тумбочке, улыбается.

- Мне нравится, что у Игоря Алексеевича работают такие грамотные молодые люди, - он поднимает бокал. - За успех!

- За успех! - я поднимаю свой, и мы чокаемся. Сделав по глотку, закусываем лучшим в мире шоколадом фабрики "Красный октябрь".

- Есть еще какие-нибудь вопросы?

- Последний, - я выдерживаю небольшую паузу. - Где я могу заказать такой же костюм, как у тебя?

Он смеется и поднимает вверх большой палец правой руки.

- Я покажу тебе это место. А сейчас давайте позавтракаем!

После обильной трапезы, во время которой мы втроем говорили о разной ерунде, Игорь, забирая своих амбалов, торопится на выход.

- Извините, ребята, у нас очень много дел, а вам необходимо отдохнуть. Антон, проводи меня, пожалуйста! - в прихожей, подождав, пока Андрюха и второй цивильный шкаф выйдут за дверь, он достает с полки для шляп небольшой дипломат и вручает его мне.

- Здесь ровно половина, Антон. Остальное – после, - мы пожимаем друг другу руки и, уже выходя, он говорит: - Звони в любое время. Все, что нужно, тебе привезут.

- Спасибо, Игорь, и до встречи!

- Не скучайте здесь, - дверь за ним закрывается.

Повернув ключ в замке, я возвращаюсь в столовую. Ганц, развалившись в кресле с дымящейся сигаретой в одной руке и бокалом водки в другой, спит, откинув голову на спинку. Вытащив из его пальцев бычок и бокал, подвигаю вплотную второе кресло и закидываю на него ноги напарника. Умаялся бедолага, акклиматизацию проходит. Сев на диван, кладу на колени дипломат и открываю крышку. Пять аккуратных новеньких пачек со сторублевыми купюрами, в банковской упаковке, лежат внутри. Пятьдесят тысяч, бешеные деньги! Хорошая зарплата за такую "тему". И это только половина. Но то, что предстоит сделать – ужасно! Отвратительно, мерзко, гадко, но... так заманчиво! Внутри меня кричал кто-то: "Беги! Бросай все и беги отсюда, пока не поздно!" Но в то же время кто-то другой, спокойный и уверенный, внушал, поражая своим спокойствием и уверенностью: "Сделай это! Красиво и стильно – как ты умеешь. Ведь ты умеешь это, именно этому тебя и учили. Докажи, что ты умеешь делать это. Докажи сам себе". Я взял одну пачку в руку, ощутил ее приятный вес, тепло, исходящее от этой упаковки красноватых бумажек с профилем великого человека, и, подбросив ее на ладони, усмехнулся: "Ладно, я сделаю это!"

Убрав дипломат в ящик тумбочки, к бумагам, имеющим прямое отношение к этим деньгам, запер ящик на ключ, а ключ сунул в карман. Приняв душ и переодевшись, накатил еще сто граммов "Уокера" и, сняв трубку телефона, набрал "ноль". Услужливый голос администратора поинтересовался, чем он может быть полезен.

- Может, - заверил я голос. - меня нужно будет разбудить в шестнадцать тридцать.

"Командирские" показывали без десяти десять. Голос заверил, что меня обязательно разбудят. "Ну, вот теперь можно и отдохнуть. Впереди куча работы. Или дерьма? Впрочем, не так уж и важно, как это называется. Как-нибудь позже я поразмышляю об этом на досуге. А сейчас пора спать. Спальня помещалась за столовой, а та кровать, что стояла в ней, могла вместить десятерых Ганцев, но вполне годилась и для меня одного.

Мне приснилось пустынное горное плато с редкими клочками зеленой травы, голая земля с мелкими камешками и раскинутое над головой темно-синее, без единого облака, небо. Вокруг только земля и небо. Я стоял и смотрел на линию горизонта. Постепенно мне становилось очень страшно. Нигде и никого не было, кто мог бы внушить мне этот страх, но становилось все страшнее и страшнее. Уже не страх, а животный ужас обуял меня и, развернувшись, я побежал. Ужас гнал и висел у меня на плечах. Внезапно под ногами разверзлась глубокая пропасть, и я чуть было не свалился в нее, но все-таки успел остановиться. На самом краю пропасти обернулся и увидел, как от линии горизонта что-то или кто-то приближается ко мне... Маленькая черная точка, подрагивающая в знойном мареве, исходящем от земли. Волна ужаса шла именно оттуда, от этой черной точки... Невыносимый ужас прервал телефонный звонок. Проснувшись, я обнаружил телефон на столике у кровати. Сняв трубку, услышал тот же самый очень любезный голос, который уверял меня, что сейчас как раз то время, в которое я и просил себя разбудить. Интересно было бы узнать, мужчина это или женщина, но спросить я постеснялся. Поблагодарив, попросил соединить меня с Владивостоком. Голос обязался сделать это немедленно и сразу перезвонить мне. Я поблагодарил еще раз и, повесив трубку, пошел принимать водные процедуры.

Ганц все так же спал в двух креслах.

- Саша, вставай, - потряс я его за плечо, - у нас работы выше крыши!

Еще у меня дома мы договорились, что будем называть друг друга строго по именам, стоящих в наших липовых паспортах. Кто забудется и ляпнет настоящее имя, тому в челюсть. Быстро умываюсь и надеваю спортивный костюм, кроссовки и короткую черную болоньевую куртку. Пока Ганц плюхается в ванной, я успеваю поговорить по телефону с Алексеичем и сказать ему о том, что берусь за работу.

- Я нисколько не сомневался, что ты согласишься. Позвони мне завтра в это же время, если сможешь. Будь осторожен и береги себя. Пока! - Алексеич предельно лаконичен, но оно и понятно: телефон – не встреча с глазу на глаз.

Я открываю ящик в тумбочке, достаю бумаги и, бегло просмотрев их, отмечая важные места, кладу обратно и снова запираю ящик на ключ. Ганц наконец-то покидает ваную комнату и, кряхтя, как старый дед, начинает напяливать на себя одежду. Все это происходит так долго и с такой страдальческой миной на лице, что я не выдерживаю, подхожу к стойке бара, достаю стакан и, плеснув в него солидную дозу водки, подношу ему:

- Пей залпом!              

Проглотив водку, он заметно убыстряет движения, и тяпка из страдальческой превращается в виноватую.

- А ты, Антон?

- На работе не пью никогда! - мне даже самому нравится, как эффективно это звучит. Его лицо становится еще виноватее. - Но тебе сейчас нужно! - выдаю я, чтобы поднять боевой дух напарника. На почти родной роже появляется улыбка, и руки, колдующие над шнурками кроссовок, в два счета заканчивают свое дело. "Вот он – красавчик Ганц!". - Ладно, хватит балдеть, пошли работать.

За стойкой дежурной по этажу – миловидная шатенка, лет тридцати, с очень красивыми, зелеными глазами и очень аккуратными ногтями. Кладу перед ней "четвертак" и, придавив сверху ключом от номера:

- Будьте так добры, пригласите, пожалуйста, горничную в восемьдесят восьмой, пусть приберет немного.

- Не волнуйтесь, молодые люди, все будет в порядке, - мягкий, чуть с хрипотцой, голос и откровенно дразнящий взгляд. "Ого, та еще дамочка!" Но деньги брать не торопится. "Ладно, мы с тобой позже поговорим. Сейчас некогда". Мы не ждем лифта. Выйдя из гостиницы, быстро спускаемся по ступеням. Внизу, у дороги, как положено, пасутся таксеры.

- На ближайший базар! - говорю, приземлившись на переднее сиденье и захлопнув дверцу. Ганц ерзает сзади, устраиваясь поудобнее.

- Но базары уже закрываются, - водила потихоньку трогает "Волжанку".

- Ты рули, куда говорят, - обрываю я его, - и счетчик выключи. "Четвертной" в час – и едешь, куда скажу. Ду андестенд ми?

- О, йес! - он сразу становится очень веселым. - Тридцатка, и все будет в лучшем виде!

- Договорились, - я вытаскиваю "катю", и она мгновенно скрывается в одном из его карманов.

Базар почти пуст, когда я появляюсь там. Потолкавшись среди складывающих свой нехитрый скарб торговок, нахожу древнюю бабуську, которая любезно соглашается сдать мне одну комнату из своих двух в старом пятиэтажном доме, рядом с проспектом Ленина. Тихий, закрытый со всех сторон, дворик, с двумя сквозными проходами, куда мы подвозим Наталью Сергеевну, в двух шагах от автомагистрали, но здесь тишина и покой. Ганц всю дорогу от рынка пытается что-то спросить, но, видя мой предостерегающий взгляд, молчит, хотя по нему заметно – изнывает от любопытства. Ничего, потерпит. Мы с бабушкой Натальей Сергеевной поднимаемся на второй этаж. Открыв ключом простую деревянную, почерневшую от времени дверь, она приглашает меня войти.

- Входи, милок, смотри. Это вот санузел, совмещенный, тута, значица, кухня будет, здеся моя комната, а эвон там ваша будет, если понравится, конешно. Парень ты с виду приличный. Всяких сборищ водить не будешь? Нет? Вота и хорошо. Я-то сама на рынке целый день, домой токо вечером прихожу, - показав все, что можно, Наталья Сергеевна смотрит для проформы наши с Ганцем паспорта, берет деньги за месяц вперед, а также выделенные на еду, потому как встаем мы на полный пансион, и вручает мне запасной ключ от входной двери.

Распрощавшись с ней, поблагодарив от души за нас обоих и пообещав въехать с вещами завтра утром, удаляюсь. Спускаясь по лестнице, отмечаю про себя, что квартира выбрана как нельзя кстати. Особенно радует сквозной подъезд, выходящий на соседнюю улицу. Игоревым ребятам, что пасут нас от самой гостиницы, мой выбор тоже должен понравиться. Для них и стараюсь. Пусть видят: я страхуюсь. Выхожу из подъезда и не спеша закуриваю, не поворачивая головы, окидываю взглядом дворик. На противоположной стороне, у подъезда соседнего дома, разговаривает с женщиной тип, который шлялся за мной по рынку. "Помню тебя прекрасно, старик!" Ладно, продолжим изображать кипучую деятельность. Садясь в «мотор», торможу жестом Ганца, пытающегося мне сказать что-то очень важное, хлопаю водилу по плечу:

- В Перово, шеф!

Машина трогается, боковым зрением вижу, как тип, оставив женщину в покое, топает к выезду из двора. Где-то рядом должна стоять их "тачка". Вот и она. Недалеко от проезда припарковалась темно-синяя "четверка". Давайте, ребята, не теряйте нас из виду. Мы не скрываемся.

Блочная двенадцатиэтажка в Перово ничем не отличается от находящихся рядом домов. С непривычки можно и заблудиться. Проехав нужный дом и еще два следующих, велю водиле тормознуть и ждать здесь.

- Пойдем, Саша, навестим родственников! - говорю Ганцу и выхожу из машины. Он догоняет меня и шепчет в самое ухо:

- Денис, нас пасут. Точно тебе говорю. Как только мы остановились во дворе и ты с бабкой зашел в подъезд, следом сразу двинул хмырь один. Покрутился там, в подъезде, вышел на улицу, поймал тетку какую-то и давай ей по ушам причесывать! Сам так и зыркает в нашу сторону. А когда мы уезжали, за нами ломанулся.

- А не врешь? - я останавливаюсь посреди тротуара.

-Я?! - Ганц искренне возмущен. - Да чтоб я сдох, если вру!

Беру его за рукав куртки, и мы продолжаем шагать к нужному дому.

- Видел я их, Саша, видел. А ты молодец, что спалил хвост. Но за Дениса попал. Вернемся в гостиницу – массируй челюсть. Уговор дороже денег.

Вот эта улица, вот этот дом, а где же наш дядька, что живет здесь? Взгляд на "командирские": он будет здесь, если верить бумагам Игоря, ровно через двадцать минут. Успеем посмотреть на интересующую нас дверь. Поднимаемся пешком на девятый этаж. Ничего такого, что могло бы нам помешать. Дверь в квартиру массивная, железная внутри, обтянута снаружи черным дерматином, с поролоновой прокладкой. Зачем, интересно, ему такая дверь, если замки в ней не представляют особой сложности даже для домушника среднего уровня? Вынув из кармана обмылок, взятый из ванной комнаты нашего номера, прикладываю его по очереди к верхнему "английскому" и нижнему "бородатому". Отлично отпечатанные замочные скважины заворачиваю в тетрадный листок и аккуратно убираю в карман. Осталось протереть носовым платком оба замка. Все, нам здесь пока делать нечего. Киваю Ганцу, внимательно следящему за моими манипуляциями от соседней двери, в которой он прикрывает на всякий случай глазок, и мы начинаем спускаться вниз по лестнице.

Стоим недалеко от подъезда, Ганц – спиной, я – лицом к нему, курим и делаем вид, что разговариваем. Мимо нас иногда проходят люди. По времени пора бы уже появиться тому, кого мы ждем. Вот какие-то фары выныривают из-за угла дома, освещают подъездную дорожку, и к подъезду, скрипя тормозами, подкатывает черная "Волга". Крепкий, рослый мужчина, чья фотография покоится в запертом ящике полированной тумбочки в нашем номере гостиницы, выходит и, захлопнув за собой заднюю дверцу, наклоняется к приоткрытому окну водителя, что-то говорит ему, очевидно, диктуя указания на завтрашний день. Затем, повернувшись, идет к подъезду твердой походкой уверенного в себе человека. Точно – это он. Лет сорока пяти, темноволосый, с небольшим брюшком, в темном цивильном костюме, черное пальто перекинуто через руку, в другой руке кожаный портфель. Какая у него замечательная походка! Мне определенно нравятся люди, которые умеют так ходить. Наверное, он уверен в своем завтрашнем дне. Идет, как на параде, твердо ставя ногу, печатая каблуками каждый шаг. Презрительно-мимолетный взгляд в нашу сторону и, не сбавляя и не увеличивая скорость, – дальше.

Мудила еще тот! Всю сущность свою он показал сейчас этим своим презрительно-высокомерным взглядом. Все свое нутро. Всю волосатость своей, без сомнения, черной души. Зря он так.

Хлопает дверь подъезда, и черная "Волга" срывается с места. Ганц, что-то говоривший мне до этого, внезапно замолкает, очевидно, уловив нечто нехорошее в моем взгляде.

- Пора ехать?

- Да, Саша, нам пора, пойдем! - я видел все, что мне нужно было увидеть. Мы вернемся сюда, когда все будет готово. Когда я буду готов. Или я уже готов?

Не так давно еще Ганц был для меня старшим товарищем, и все, что говорил он, заслуживало внимания. После "учебки" все измениось. Ни я, ни он не заметили, как это произошло. День ото дня мое влияние на него становилось все сильнее и сильнее. В конце концов он стал для меня тем, кем и являлся в данный момент – помощником, оруженосцем, "заряжающим пулеметного расчета". Но и товарищем он мне был тоже... Держись, Олежка! Не делай ошибок, потому что именно тебе ошибка может очень дорого обойтись. Будь осторожен. Волчонок выходит на первую свою охоту.

- В "Космос"! - бросаю водиле, когда мы садимся в машину. Зеленоглазая дежурная, выдавая мне ключ от номера, заверяет, что там все в полном порядке.

- Спасибо, милая! - говорю я в ответ на ее призывный взгляд, стараясь вложить в свой все имеющееся у меня обаяние. "Ишь, как затрепетала ресницами! Подействовало. И кольца на безымянном пальце нет. Это радует. В номере все действительно сияет чистотой: о клиентах здесь умеют заботиться. Через минуту после нашего прихода звонит телефон, голос вежливо интересуется, не угодно ли нам отужинать.

- Угодно! И если можно – поскорее! - я вешаю трубку. И тут же набираю городской номер, выученный наизусть. После третьего звонка далекий голос произносит:

- Алло?

- Мне нужен Игорь. Это Антон из гостиницы...

- Я знаю! - обрывает мужчина на том конце провода. - Подождите минуту.

Пока в трубке тишина, показываю Ганцу жест, известный всем алкоголикам Советского Союза. Он кивает и скрывается в столовой.

- Алло, Антон, - раздается в трубке голос Игоря, - как ваше ничего себе?

- Нормально, Игорь. Я хотел бы, чтобы мне кое-что привезли... - из-за двери столовой высовывается Ганц с бутылкой "Уокера" в руке и щелкает по ней пальцем, вопросительно глядя на меня. Киваю ему, утвердительно подняв вверх большой палец.

- Подожди, Антон, я запишу, - говорит Игорь.

- Не нужно ничего записывать. Пусть лучше кто-нибудь из твоих ребят зайдет, - я делаю небольшую паузу, - хотя бы из тех, что весь вечер катаются за нами в синей "четверке", - небольшая заминка на том конце провода, во время которой в дверь номера тихо, но настойчиво стучат. Из-за двери столовой снова показывается Ганц, и я киваю ему: "давай, открой!". Он идет открывать.

- Антон, - оживает Игорь, - это моя промашка...

- Нет, не промашка, - перебиваю я, - просто мы с тобой забыли обговорить этот пункт. Вот сейчас мы это как раз и сделаем.

Из прихожей появляется официант, молодой паренек, катящий перед собой тележку с нашим ужином, а следом за ним Ганц. Оба скрываются в столовой. Дверь туда остается открытой, и я могу видеть, как парень быстро и ловко сервирует стол.

- Хорошо, Антон, я весь внимание.

- Значит так, Игорь, - продолжаю я, - мне не нужны никакие хвосты. Избавь меня от них, иначе я расторгаю наш договор немедленно. Повторяться не буду, говорю как есть. Еще раз увижу твоих ребят возле себя, соберу манатки и...

- Я понял тебя прекрасно, Антон. Даю тебе слово, что такого больше не повторится.

Официант, закончив сервировать стол, замирает, приняв стойку. Ганц непонимающе смотрит на него, затем переводит абсолютно неврубающийся взгляд на меня. Поднимаю вверх два пальца, потом показываю ноль. Улыбнувшись, он достает из кармана две бумажки и торжественно вручает их гарсону.

- Хорошо, Игорь, - говорю я, - думаю к этому вопросу мы больше возвращаться не будем.

Ганц, приняв обычное устрашающее выражение лица, быстро выпроваживает официанта из номера.

- Не будем! - подтверждает Игорь. - Тебе что-нибудь нужно еще? Может быть, вам девочек послать? Массаж и все такое...

- Подожди секунду. Саша! - ору я только что зашедшему в столовую Ганцу. - Ты девочек будешь?

Тот молнией вновь возникает в проеме двери.

- Московских?! Свеженьких?!

- Игорь! Саша спрашивает: они свеженькие?

- Обижаешь, старик, - усмехается на том конце провода москвич, - девочки высший сорт.

Ганц выносит два бокала с выпивкой и, подав один мне, садится в соседнее кресло.

- Ладно, давай! Парня своего не забудь послать, - я делаю глоток, и отличный шотладский виски, как и положено высококлассному пойлу, наполняет организм незабываемым ощущением маленького кусочка счастья.

- Не забуду, Антон. Счастливо отдохнуть. Если что – звони. Пока!

- Пока!

Я кладу трубку. Поставив стакан на журнальный столик, встаю и, пройдя на кухню, открываю холодильник, доверху забитый отборными деликатесами и фруктами – не хило! – открываю морозилку и, аккуратно достав из кармана куртки отпечаток замочных скважин, кладу на полочку. Беру вазу с фруктами и возвращаюсь в зал.

- Ну что, вздрогнем за начало предприятия?

- Вздрогнем! - Ганц поднимает бокал с коньяком.

После сытного ужина можно и курнуть. "Разряжаюсь" в туалете, разрываю запаянный целлофан, достаю завертон. Знакомый запах щекочет ноздри. Вымыв руки, возвращаюсь в столовую. Ганц, развалившись в кресле, лениво поглаживает живот.

- Папиросу давай! - говорю я, приземляясь в соседнее кресло.

- У нас нет папирос, - оживляется он, - давай в сигарету втарим!

- Саша, - я укоризненно качаю головой, - втаривать хорошую приморскую химку в сигареты – извращение. Ты и сам это прекрасно знаешь. Ладно, пойду схожу куплю.

- Где ты их купишь, в такое время все магазины закрыты. – Удивляется он.

- Настоящий травокур, - поднимаю вверх палец, копируя жест Алексеича, - даже на Северном полюсе гильзу найдет.

Мои умничанья перебивает негромкий стук в дверь.

- Я открою, - останавливая рванувшего, было, к двери Ганца, поднимаюсь из кресла и иду в прихожую.

За дверью стоит тип, который разговаривал с женщиной во дворе дома Натальи Сергеевны. Совершенно ничем не примечательная личность.

- Меня Игорь послал, - заявляет он с порога. Открыв пошире дверь, пропускаю его внутрь.

- Заходи, горе-сыщик.

Проходим в зал и устраиваемся в креслах.

- Записная книжка есть? - спрашиваю его.

- Есть! - он достает из кармана отрывной блокнот и шариковую ручку.

- Пиши!

Входит Ганц и застывает с постепенно сходящей с лица улыбкой.

- Это он нас пас сегодня... - тон его голоса не предвещает ничего хорошего.

- Саша, налей нашему гостю чего-нибудь выпить, пожалуйста, - опережаю надвигающуюся грозу.

Ганц краснеет, но берет себя в руки и выдает со свойственной только владивостокским пацанам утонченно-ехидной язвительностью:

- Какой коктейль гость предпочитает в это время суток?

- Водки бы мне... - скромно вопрошает сидящий напротив тип. Пока Ганц орудует в столовой, я с интересом разглядываю посетителя, попутно диктуя ему необходимые мне предметы. Коротко стриженный, бегающие глаза непонятно какого цвета, худощавый, но жилистый. Сломанный нос и иссеченный шрамами подбородок выдают не новичка в уличных драках. Сбитые костяшки пальцев только подтверждают это. Хорошая кожаная парка и легкий шерстяной шарф, из-под которого виднеется дорогая импортная черная рубашка, говорят о том, что тип неплохо зарабатывает. Заходит Ганц и ставит на столик налитый до краев стакан водки.

- Больше ничего не нужно? - спрашивает тип, кося глазом на стакан. Отрицательно качаю головой.

- А папирос у тебя случайно нет?

- Нет, - он берет стакан тремя пальцами и махом отпивает половину. Я подвигаю к нему вазу с фруктами, и он, выбрав сочное красное яблоко, откусывает, хрустит и прожевав, доверительно сообщает: - Но у таксеров на входе найдется. Они тут круглые сутки стоят. Если вам ничего больше не нужно, тогда я пошел, - он убирает блокнот и ручку в карман и поднимается.

- А водка? - подковыривает Ганц.

- Спасибо, мне уже хватит, - радостно сообщает тип и двигает к выходу. - Когда все привезти?

- Утром, - я поднимаюсь и иду провожать его, - чем раньше, тем лучше.

Открыв дверь, вижу в коридоре двух барышень в черных кожаных плащах, собирающихся постучаться.

- Ой! - говорит одна из них, блондинка лет восемнадцати. - Не успели постучать, а нас уже встречают.

Тип проскальзывает мимо меня в коридор, мельком оглядев обеих и томно закатив глаза за их спинами, вежливо прощается и исчезает.

- Наверное, ждут нас очень сильно, - с придыхом предполагает вторая, брюнетка чуть постарше. - Вы Антон?

В прихожей, сняв плащи, они из солидных мэресс мгновенно превращаются в обычных, но знающих себе цену проституток, со всеми полагающимися прибамбасами – мини-платьицами, чулочками, бретельками, сиськами и задницами. Ганц прямо-таки расцветает, когда я вхожу с ними в зал.

- Саша, будь добр, развлеки девочек, а я смотаюсь пока в одно нужное место.

Надев куртку, выхожу из номера. Мило улыбнувшись зеленоглазой, читающей газету за стойкой дежурного по этажу, и получив такую же улыбку в ответ, прохожу к лифту. Нажав кнопку вызова, оборачиваюсь. Смотрит... Смотри-смотри, зеленоглазая! Я же нравлюсь тебе. Нравлюсь! Вон как ты стараешься привлечь мое внимание, кокетливо поправляя пальчиком якобы выбившийся из прически локон: а вдруг я поведусь на тебя? Конечно, поведусь, дорогуша. Уже повелся. А что, интересно, тебе нравится во мне? Вряд ли моя внешность: мы из рабоче-крестьян. Ну, взгляд – понятно. Я свой взгляд перед зеркалом ставил. Но вот профилями греческими не блещу. Не здесь, значит, собака зарыта. А-а-а, знаю! Собака зарыта в глубинах моего кошелька, которого у меня нет, потому как деньги я люблю носить в карманах. И даже великолепный кошелек из телячьей кожи, который подарил мне босс, мылится бесполезным грузом где-то в маминой квартире. Тебя интригует то, что такой молодой человек как я может позволить себе жить в таком шикарном номере? Думаю, скоро я смогу рассказать тебе сказку про белого бычка. Вечер только начался, дорогуша!..

С этими согревающими душу мыслями я шагаю в открытые двери лифта.

Возле трех "моторов", стоящих у тротуара, кучкуются таксеры.

- Здорово, ребята!

Выжидающе-оценивающий взгляд в ответ и неизменный таксерский вопрос:

- Куда ехать?

Ба! Да это же старый знакомый, с которым расстались час назад.

- Да мне не ехать. Пачку папирос бы где-нибудь купить?

- У меня есть! - откликается один из них и ныряет тут же в салон своей машины. Выныривает с пачкой "Беломора" и протягивает ее мне.

- Вот папиросы. Рубль цена, - ушлый народ эти таксеры, но что поделаешь, "не они такие"... Я беру у него пачку, порывшись в карманах, достаю "ленинский" и протягиваю ему.

- Спасибо, дружище! - взяв за рукав знакомого водилу, отвожу его в сторону. - Смотрю, ты постоянно здесь зависаешь, что, клиентура хорошая?

- Не то чтобы очень... - почесывает он переносицу.

- Ты свободен сейчас? Может, покатаемся? Покажешь мне ночную Москву. Меня Антон зовут, - я протягиваю ему руку.

- Степан, - он крепко пожимает ее, - отчего ж не показать – покажу. У нас есть на что посмотреть.

- Тогда просьба такая, Степа: не бери никого, дождись меня. Не пожалеешь.

- Отчего не помочь хорошему человеку? - улыбается он. - Конечно, дождусь!

- Значит, до скорого! - я разворачиваюсь и иду в гостиницу, уже нисколько не сомневаясь: раз сказал дождется, значит, будет ждать. Надо отдать должное всем таксистам нашей необъятной страны. В большинстве своем это честный и порядочный народ. Есть, конечно, и откровенные мерзавцы, но в какой среде их нет? Ну а то, что присутствует в них эдакая коммерческая жилка, так ведь каждый зарабатывает себе на жизнь как умеет. Зарплата у таксиста – курам на смех, да еще в таксопарке дерут с тебя семь шкур, казалось бы, те, кто, наоборот, должен помогать. Вот и приходится крутиться – кто на что горазд.

Двери лифта открываются на четвертом, и снова я и Зеленоглазка улыбаемся друг другу... Улыбайся, милая. Денег у меня много, на каждую твою улыбку хватит. Я очень даже богатенький Буратино. Подожди немного, сейчас раскумаримся с товарищем, потом я займусь тобой вплотную...

В нашем номере веселый кавардак, Ганц вовсю веселит девчонок. Когда дело идет к постели, он становится неподражаем. Биксы так и покатываются, слушая его веселуху. Они уже успели накатить по одной и чувствуют себя просто замечательно.

- Сейчас, - говорю, - вам еще смешнее станет.

Сев в свободное кресло, открываю пачку "Беломора" и, взяв с тумбочки завертон, начинаю забивать косяк:

- Как вы, девочки, относитесь к хорошей химке?

- Положительно! - говорит брюнетка и, встав из-за стола, покачивая бедрами и подрагивая длиннющими ресницами, идет ко мне развязной, но хорошо поставленной походкой манекенщицы. Она сейчас, наверное, думает, что сексуальнее ее никого в целом мире нет, и у меня, по идее, должны потечь слюни от вожделения. По-моему, с артистичностью у нее явно перебор. Подойдя, она садится на широкий подлокотник, развалившись на нем и облокотившись на спинку кресла, демонстрирует мне ажурные концы капроновых чулок. Хорошо хоть не додумалась на колени ко мне забраться. А то много бы нового узнала о себе. Даже у столичных проституток присутствует этот демонстративно-показной корявый понт. Одно слово – москвичи. Забив и запечатав папиру, взрываю, делаю пару добрых хапок и киваю Ганцу: "Продолжай!". Мне пока хватит. Впереди целая ночь. Не обращая ни малейшего внимания на прелести, взгромоздившиеся на подлокотник кресла, отсыпаю себе в дорогу немного дури из завертона и кидаю вместе с парой папирос в свою пачку "Мальборо".

- Саша, ты не серчай сильно, но мне нужно сегодня съездить в одно место. Так что уж постарайся сегодня за нас обоих. Я думаю, девочки, со своей стороны, также не дадут тебе грустить. Не так ли, лапочки? - "лапочки" переглядываются между собой. Все-таки они профессионалки. Ни тени недовольства. В один голос они принимаются уверять меня, что скучать Саше сегодня не придется точно. Тень, набежавшая, было, на чело напарника, сходит по мере того, как он осознает, с чем ему придется иметь дело. В спальне, в шкафу, в моей сумке лежат наши дорожные. Беру оттуда пять "кать". "На всякий пожарный". Накинув куртку, иду к выходу. "А, черт! Чуть не забыл". Возвращаюсь, забираю начатую бутылку "Уокера", проходя мимо Ганца, сидящего в кресле с блондинкой на коленях, совершенно обалдевшего от свалившегося на него счастья, хлопаю его по плечу:

- Расслабься как следует, дружище! За себя и "за того парня". Утром буду. Пока!

Зеленоглазка за стойкой удивленно приподнимает бровь... Что, не ожидала, дорогуша, увидеть меня сваливающим, когда, казалось бы, все только начинается? Тебя удивляет, что я отказываюсь от таких бикс? Может быть, я как-нибудь расскажу тебе, что владивостокские "вокзальные" и "центровые" намного лучше и натуральнее, чем эти. Это Ганцу пофиг, кого шевелить, а я эстет, мне нужны соответствующие условия. Нет, я не привередлив и могу заниматься этим где угодно и почти как угодно, даже на крыле пикирующего бомбардировщика. Было бы все красиво и натурально. Без ненужных понтов...

- Добрый вечер, милая дежурная! - стараясь не дышать на нее и говорить как можно мягче, начинаю свой концерт. - Как поживаете?

- Спасибо, хорошо, - включает она официальный тон, - надеюсь, у вас все в порядке?

- Не совсем, - я делаю трагическое лицо.

- Что такое? - лучится сочувствием Зеленоглазка. - Неужели наш сервис в чем-то не устраивает вас?

Подковыривает? Да нет, не похоже.

- Что вы! Сервис у вас просто потрясающий! - на всякий случай тонко язвлю я. - Дело в том, что мой друг, - я понижаю голос, заглядывая в самую глубину глаз цвета лесной поляны в яркий летний солнечный день, - очень любит секс втроем, а я – убежденный гетеросексуал. Причем придерживаюсь железного принципа: один юноша – одна девушка. Но беда не в том, что приходится покидать своего приятеля и в столь поздний час отправляться скитаться по незнакомым улицам чужого города, из врожденного чувства скромности, не желая мешать чужому счастью. - Стоп. Кажется, переигрываю. - Печалит то, что приходится идти одному, и нет рядом человека, способного показать все прелести, достоинства и памятные места этого бесспорно чудесного города. Конечно, вы скажете, что есть таксисты, которые знают этот город как никто другой. Согласен. Но таксисты следуют, в первую очередь, своим корыстным интересам. Жажда наживы – вот что движет ими. И только потом они думают о тех, кого везут. А как хотелось бы посмотреть столицу целиком! Вы же понимаете, первый раз в Москве – хочется узнать и увидеть как можно больше. Да, существуют турфирмы и напичканные знаниями гиды, но их сведения сухи и официальны, за ними не ощущается жизни. – В прекрасных зеленых глазах появляется чуть ли не сострадание. – Вы ведь москвичка? Может быть, вы поможете мне в свободное от работы время? Меня зовут Антон. Не беспокойтесь, всю финансовую сторону я беру на себя...

Фу-у-у! Теперь можно перевести дух. Соглашайся же! Соглашайся!

- Я вообще-то не знаю, - осторожно начинает она. Ага, это радует! Давай же! Давай! - После работы... завтра я отдыхаю.                  

- Вот и прекрасно! Встретимся послезавтра, когда вы полностью отдохнете, - ее глаза при этих словах вздрагивают, ища хоть тень двусмысленности или неприличного намека, но ничего этого нет. Их встречает открытый, честный взгляд. - Вы не волнуйтесь, деньги у меня есть. Вам нужно будет только показывать мне все лучшее, что есть в вашем городе. Поверьте, - в порыве наигранной страсти я беру ее руку в свои, - я буду вам очень признателен!

Так, теперь нужно немного смутиться за свой порыв и медленно разжать пальцы, что я и делаю. Давай же, соглашайся!..

- Хорошо, - она потихоньку, чтобы не травмировать мою легкоранимую душу, высвобождает свою прехорошенькую руку, - я покажу вам Москву. Где мы встретимся с вами? 

Сейчас, по идее, в моих глазах должен вспыхнуть яркий огонь благодарности.

- Вы хозяйка в этом городе... – Тьфу ты черт! Чуть не брякнул: вам и карты в руки. – Вам и назначать время и место, - я чуть склоняю голову, это похоже на полупоклон и должно выглядеть очень красиво.

- Тогда начнем с главного – с Кремля! Послезавтра, в десять утра я буду ждать вас на Красной площади, у мавзолея Ленина.

Браво, Зеленоглазка! Инициатива в твоих руках – чего я и добивался.

- Спасибо вам огромное! - я прижимаю правую руку к сердцу. - Мне говорили, что москвичи отзывчивые и добрые люди, теперь я вижу это сам. Значит, послезавтра, в десять утра, у мавзолея?

Спускаясь в лифте, смотрюсь в зеркальную стену. Неплохо сыграно. Какие у нее ухоженные ногти! Блеск!.. Достав из-за пазухи бутылку "Уокера", откручиваю крышку и, поприветствовав свое отражение в зеркале, делаю добрый глоток.

В гостиницу я возвращаюсь утром. Пьяный, но довольный и абсолютно уверенный в том, что то, что я видел сегодня ночью, подавляющее большинство москвичей не только не видело, но и никогда в жизни не увидит. Деньги порой открывают двери в самые необычные места. Всю ночь таксер Степан, по владивостокски «моторист», бывший зэк, показывает мне – небезвозмездно, конечно – красоты и достоинства ночной столицы. Курнув хорошей приморской дури, Степан резко добреет и начинает показывать "чего клёвого в этом сити надыбать имеется". Имелось много и разного всего, но разве можно увидеть и попробовать все за одну ночь? Но и то, что я урвал, было немало. Пять "кать" бесследно сгорели этой ночью, но оно того стоило.

Зеленоглазка уже сменилась, и на ее месте восседает похожая на айсберг, пышнотелая блондинка лет восемнадцати-тридцати восьми. Ганц дрыхнет с блаженной улыбкой на лице, обложенный с двух сторон вчерашними биксами. Оставив дверь в спальню открытой, прохожу в зал, скидываю одежду и, включив погромче телевизор, направляюсь в ванную принимать душ, распевая по дороге во все горло "Йестудей". Через полчаса, немного протрезвев, вываливаюсь, растираясь полотенцем, и наблюдаю ту же самую картину. Телевизор по-прежнему орет, а все трое дрыхнут как ни в чем не бывало. По всему видать, ночь была та еще! Дергаю за ногу ту, что слева – ноль эмоций. Хорошие у нее ножки! Дергаю сильнее – зашевелилась, открыла глаза, мутным взглядом обвела комнату, сфокусировала взгляд на мне:

- Отстань, дай поспать немного, - и снова пытается уйти от реальности... Ни хрена себе наглость! Хватаю ее за обе лодыжки и тяну на пол. Съезжая с ложа утех, она цепляется за все, что подворачивается под руки: за подушку, за простыни, за телефон на тумбочке у кровати, за Ганца, при этом громко и очень некрасиво выражаясь в мой адрес. Ганц садится и ошалело оглядывает окрестности. Ладошкой изо всей силы хлопаю по заднице вторую "жрицу", и к отборным выражениям с пола добавляются не менее выразительные с кровати. Интересная это вещь, шлюшья солидарность. Теперь наиболее эффективным средством подавления восстания будет пара оплеух. "Держала! Держала!" - это одной, такую же дозу получает вторая. В наступившей тишине голосом Зевса-громовержца изрекаю:

- Ну-ка, забрали отсюда свои гнидники и быстро смылись! Быстро, я сказал! - Бикс сдувает, словно ветром.

- Зачем ты так с ними, - улыбается Ганц, - девчонки всю ночь работали. Только что от станка, можно сказать...

Входная дверь закрывается с таким грохотом, что слышно, наверное, по всему "Космосу".

- Убрались, наконец! Спать очень хочется, Саша. Проснусь – расскажу, где был, не поверишь. Сейчас приедет тип, что пас нас, привезет кое-что. Примешь, распишешься, проводишь. Да шучу я, шучу. Заберешь и – до свиданья! Все, я пошел, вставай давай. И взяв в шкафу запасной комплект постельного белья, иду в зал, на диван. На пороге оборачиваюсь.

- После того, как выпроводишь его, ложись отсыпаться. Вечером придется побегать, как гончим собакам. По пути в зал вырубаю орущий телек и, добравшись до дивана, из последних сил стелю себе постель, падаю и мгновенно выключаюсь, едва только накрывшись одеялом.                                                                                          

 

 

      +++      Продолжение в следующем номере     +++

 

 

P.S. На презентации предыдущего, 6-го номера журнала, а в кулуарах особенно, было высказано немало серьезных аргументов нравственного характера против дальнейшей публикации повести Баштового. Однако против можно наговорить и больше, но перевесят ли они аргументы «за»?.. Ждем ваших отзывов. Наш e-mail: misyuk@front.ru

 

 

 

Память

 

 

                       Александр ЕГОРОВ

 

На смерть поэта-изгоя

 

                                   «О господа мои, вампиры...»

                                               Анатолий Бочинин

 

Известно, что цыплят по осени считают

На этом свете, да, похоже, и на том.

Не смог ты устоять: так палубу штивает!

Землян, как и тебя, честит столетний шторм.

 

Живя в своей стране отверженным довеском,

Ты в волчьей стае был отрезанный ломоть.

Все прелести познав системы соловецкой,

Сырой земле отдал свою сухую плоть.

 

С писучею шпаной был откровенно резким,

Бывало, и не раз, за это ими бит,

Метафоры твои сродни блестящим фрескам,

Хотя у них не тот художественный вид.

 

Такое время, что не скоро смог растает,

Зачем же поступать рассудку вопреки?

Зачем ты, брат лихой, прибился в волчью стаю,

Раз были у тебя совсем не те клыки?

 

Июль 2005

 

          

                  ***   ***   ***

 

                                              Тамаре Гутман

 

Он не оставил бодреньких стихов

И, слава Богу, подлых не оставил,

Лишь пару человеческих грехов

Да светлое окно без крепких ставен,

Которое, оставшись сиротой,

Но подружившись сердцем с птичьим пеньем,

Жить будет вечно в комнате пустой,

Почти с живой соперничая тенью,

Смотреть на воробьев лихую прыть,

Не спрашивая: Быть или не быть?..

Ты будешь тихо с тенью говорить,

Отсчитывая мысленно... когда вы...

И в сотый раз судьбу благодарить,

Перебирая в памяти... октавы.

 

2005

 

Анатолий БОЧИНИН

                                                      (30.06.1945 – 20.06.2005)

 

*  *  *    

 

А все же, брат, жить интересно.

О чем же может быть тут речь?

Найти под солнцем свое место –

Задачка, стоящая свеч.

Я склонен к истине извечной,

За что ручаюсь головой:

Не каждый встречный-поперечный,

Как говорится, в доску свой.

С волненьем всматриваюсь в лица,

Иду по жизненной тропе.

В людской поток нетрудно влиться...

Не затеряться бы в толпе.

 

 

* * * 

 

Душой ворую без конца:

У птиц – полет, у моря – скалы,

У милых девушек – сердца,

А у зарниц – их отблеск алый.

Холодный взгляд – у горных вод,

У неба – звездные прожилки,

У лета – яблоневый плод,

А у зимы – ее снежинки.

Пробьет мой час. И эта страсть

Всей сутью впишется в природу.

И все, что мне пришлось украсть,

Я возвращу в стихах народу.

 

 

*  *  *

                          

                            Засквозила холодом планета.

                            Белый саван стужи не для всех.

                            Но меня, я знаю, в мае где-то

                            Заметет черемуховый снег...

                        Снизойдет до грустных откровений

                        Крик души. В смятении таком

                        Торжество спрессованных мгновений

                        Обернется траурным венком...

 

 

Говорят, поэты знают свои сроки. Бочинин всего на двадцать дней ошибся в этом предсказании. И десяти всего дней не дожил до серьезного юбилея. Смерть грянула внезапно, он не успел собрать рукописи своих стихов, рассыпанные по мастерским его друзей-художников. Сейчас друзья-поэты готовят к печати его посмертный поэтический сборник.

 

//\\             //\\            //\\

 

                                                              Михаил ГУТМАН

                                                           (15.04.1944 – 6.05.2001)

            *   *   *

 

Здесь нет крестов.

                                   Здесь – обелиски.

                                   Лежат под ними коммунисты.

                                   В тайге.

                                   За десять тысяч верст.

                                   Ах, сколько звезд!

                                   И сколько слез

                                   здесь было пролито тогда!..

                                   Но обо всем молчит тайга.

                                   Молчала и когда затвор

                                   подписывал им приговор

                                   и пули ставили в нем точку.

                                   Ах, как они ложились точно –

                                   под яблочко!

                                   Под самый срез!

                                   Щелчок и – крест!

                                   Щелчок и – крест!

                                   Казалось, не было конца

кусочкам подлого свинца...

Остановились.

Слишком поздно.

Вернуть их к жизни не дано.

А обелиски – это после.

Когда им было все равно...

 

 

                                      \\//    \\//   \\//

 

 

Наш словарь

 

Тюр(ь)ма ж. острог, темница, место заключенья преступников или подсудимых, узников. Временную полицейскую тюрму зовут: арестантскою, она же: мешок, блошница и пр... Крепка тюрма – да чорт ей рад! Тюремка не теремок, не потешна. От сумы да от тюрмы не отрекайся, как раз угодишь. Тюрма, что могила: всякому место есть. Худое дело тюрма – а без нея нельзя!.. Воля велика, да тюрма крепка. Дари судью, так не посадит в тюрму. На воеводу доказывай, а сам иди в тюрму. Смелаго ищи в тюрме, глупаго в попах... С судьею не спорь, с тюрмою не вздорь. Охти мне: все товарищи в тюрме; что то будет и мне! В тюрму широка дорога, а из тюрмы тесна.

Сума ж. Кошель, котомка, носимая на плече или на поясе... Пустить кого с сумою – разорить впух.   Сума нейдёт с ума – нищета.  С сумой да с тюрьмой не бранись; от сумы да от тюрьмы не отрекайся. Сума даст ума. Сума, сума, служи ты сама; скажи капитану, что служить я не стану. Сума нищему не помеха. Худо жить тому, кому послал Бог суму. Не тяжело суму носить, коли хлеб в ней есть. И с умом, да с сумой; и без ума, да туга сума. От большаго ума досталась сума. Нищаго ограбить – сумою пахнет. Не вяжись с казною, не пойдешь с сумою. Без ума торговать – суму нажить. Женские умы – что татарския сумы.

 

 

 

Содержание:

 

Поэзия и проза

 

В.Федоренко, стихи ……………………………………………….

С.Капинос, «Современный сюжет», рассказ …………………….

В.Шабанская, стихи ……………………………………………….

А.Астахов, «Историческая родина и все-все-все», юмореска .…..

А.Осокина, стихи …………………………………………………..

Н.Тумко, «Когда высохнет море», рассказ ……………………….

Д.Баштовой. «Неправильный зайчик» (повесть, продолжение)….

 

Память

А.Егоров, стихи – А.Бочинину, М.Гутману ……………………….

А.Бочинин, стихи ……………………………………………………

М.Гутман, стихи …………………………………………………….

 

Наш словарь………………………………………………………..

Стр. 3 обложки:

 

Печатная фабрика «РАДУГА» (Цай Хун) в г.Дуннине, КНР, успешно работает более 20 лет. За эти годы из небольшого печатного предприятия она выросла в крупную полиграфическую фабрику с новейшим оборудованием, оснащенным компьютерным управлением. Главная задача фабрики – быстрая печать, высокое качество, низкие цены. Постоянный капитал фабрики составляет более 500000 $. В прошлом году дуннинские полиграфисты потратили на приобретение нового оборудования 200 тыс.долларов. Печатная машина нового поколения PZ 4650 C–AL (таких всего четыре в Китае) позволяет печатать книги в твердой обложке с золотым тиснением, полноцветные журналы, газеты. На фабрике производятся тетради, упаковки для сигарет, продуктов питания и многое другое.

Адрес фабрики: КНР, г.Дуннин, ул.Единения, 11. Тel/fax 8-10-86-453-3621170.

 

                          Ф О Т О  - 2 печатные машины

 

Для справки: реклама в нашем журнале: 1 кв.см – 5-10 у.е.