МАТЕРЬ  БЕСЛАНА

 (колыбельная на кладбище)

Спите, дети, усните...

Рано в школу вам, рано:

Горе учит там взрослых

Урокам Беслана.

В сердце Матери мира  

Стучит его пепел...

Не спешите на землю:

Рано вам, дети.

Не спешите, родные:

На земле – убивают.      

Нерасцветшие жизни

Легко обрывают

То  во славу Христа,

То  по слову Корана...

Сколько раз это было –

Еще до Беслана.

Где вас, милые, 

Только не убивали!

Во дворцах и в Ипатьевском

Стылом подвале. 

Ради власти, идеи

И просто – куражась...

И царёвых детей,

И бездомных бродяжек.

Вас в полон угоняли,

В рабов обращали -

Материнские крики

В веках не стихали.

Сквозь пожары неслись

Кони рыцарской свиты -

Что им детская жизнь?.. 

Стебелёк под копытом.

Над землёю-вдовой

Пляшет ветер-безбожник.

Мир, где дети заложники –

Тоже заложник.

Он за слёзы ребенка

Давно  не в ответе…

Чёрный пояс шахидки -

На теле планеты.

Детский смех - колокольчик

Всё реже и тише.

Кто не слышит дитя –

Тот и Бога не слышит:

Ведь детёныш любой –

Человека ли, зверя –

Верит нам,

Верит в нас,

Как мы сами не верим.

В родниках этих  глаз -

Образ наш сокровенный.

Этот взгляд обмануть -

Плюнуть в очи Вселенной.

Этот свет погасить -

Занавесить навеки  

Зеркала, где ты видел

Себя человеком...

…Вновь 

      текут, 

           словно слёзы,

По лицам

          экранов

Кадры 

      школьной 

                линейки:

День Первый Беслана...

Только кнопку нажать –

Остановится праздник

На краю, где бессилье

Страшней любой казни…

Спите, солнышки, спите…

Над землёй солнца нету:

Мой обугленный взгляд

Разве выдержать небу?

Все молитвы, все слёзы –

За чёрным порогом:

Мы на ваших могилках

Сидим рядом с Богом...

27.02.2006

                                                          *   *   *

Вы никогда не добьетесь результатов в экономике, если у вас будет коррумпированное государство: ржавчина моментально разъест все. Когда в стране все покупается и все продается, невозможно чего-то добиться. У нас тоже проблем хватает. Несколько тысяч чиновников разного калибра мы посадили в тюрьму. Прощения нет никому. Мы в третий раз внесли изменения в закон о коррупции, усилив ответственность...

Скоро примем программу поддержки материнства и детства. Я думаю, что настало время принимать решение: трое детей – бесплатная квартира.

Что касается монетизации, то мы занимались этой проблемой. Я категорически против того, чтобы огулом убрать льготы, а потом в три раза больше из бюджета средств выделять...

У нас в основном медицина бюджетная...

Что касается зарплаты один к четырем, то если на предприятии средняя зарплата 250 долларов, руководитель больше 1000 не может получить... Соотношение между бедными и богатыми, скажем, в Швеции – 1 к 4. У нас точно такое же. В США – 1 к 27, в России – то же. Желает себе директор зарплату выше, пожалуйста, пусть поднимает среднюю зарплату по предприятию...

По большому счету мы не допустили больших ошибок. Мы не бросились огулом приватизировать все, делить и продавать. Мы поштучно смотрели. Прохудился сарай, дом, не можем его содержать, есть желающие купить – покупайте. Но конкретно продавали дом. У нас очень сложно приватизировать предприятие. Трудовой коллектив прежде всего должен принять решение: быть приватизации того или иного предприятия. Президент на выходе должен подписать документ. У нас по закону так.

В любом государстве, если вдруг исчезает руководитель, а тем более тот, на котором многое завязано, как в Беларуси, наступает нестабильность. И я уже людям сказал, почему я иду на третий президентский срок. Хотя чисто по-человечески мне лучше сейчас уйти. Страна – на подъеме, ничего плохого для народа не сделано, по сравнению с тем, что было, – небо и земля. Десять лет назад – пустые полки в магазинах, 10-30 долларов зарплата, и то не на всех предприятиях люди получали.сейчас страна живет. И все это позитивно оценивают...

Мы не стали разрушать то жилищно-коммунальное хозяйство, которое нам досталось в наследство. Оно было примерно таким, как в России.

Мы прекрасно понимаем, что частный бизнес в ЖКХ не хлынет. Там 100% рентабельности получить очень сложно, и прибыль вообще сложно получить. Если отдать все частнику, вы понимаете, к чему это приведет: в 5-10 раз увеличатся тарифы на соответствующие услуги. Этого допустить нельзя. Поэтому мы начали работать с тем, что есть. Латали, меняли трубы. И приняли силовое решение: рост тарифов на 4-5 долларов в год. Население это спокойно выдерживает, поскольку реальный рост зарплаты значительно выше, в среднем 40-50 долларов в год.

Поэтому я категорически против реформ в ЖКХ наскоком... В противном случае будет очень жесткий удар по населению, и такой же будет ответ от населения власти.

Вопрос журналиста: Какие перемены в России вы бы хотели видеть с созданием Союзного государства?

Я хотел бы видеть в России то, что мы делаем в Беларуси. (Аплодисменты).

Ни один музей, ни один Дом культуры, ни одно культурное другое учреждение в стране за это время закрыты не были...

Мы очень серьезно поддерживаем фонды талантливой молодежи, учащейся молодежи. Десятки тысяч детей прошли через эти фонды, среди них победители международных конкурсов. Кстати, кто победил по русскому языку в последней международной олимпиаде в России? Белорусы. (Аплодисменты).

Это сказал Александр Григорьевич ЛУКАШЕНКО, президент Белоруссии, отвечая на вопросы журналистов из 24-х российских СМИ... А ведь мы над ним исхихикались вдрызг, читая те самые СМИ и слушая бесподобного Макса Галкина...  

«Здравствуй, Лиза!» – писать сестре было не о чем, слишком они с Галей разные, но надо, Лизе 79-й год, спеши делать добро, как говорил доктор Гааз, а то не успеешь! «Ты совершенно права, Лиза, я жуткая пессимистка и вижу темное в жизни гораздо зорче, чем светлое. Ведь действительно смешно – пенсия стыдливо съежилась в уголке кошелька и даже не выглядывает ни одним радужным глазом. Зачем приносили-то, если тут же всю ее надо отдать за квартиру, воду, свет, телефон и отопление? Говорят, в ЖЭУ большая очередь на отключение батарей. А у вас тепло?»

Лиза в богадельне!.. Вот эта девушка в белой юбочке и носочках, сделавшая шпагат на плечах двух таких же, в белом, спортсменок, первомайский парад 1952 года, натурально счастливые лица, всю жизнь – улыбка, ей и в богадельне хорошо. А в церковь никогда не ходила, боялась, что коллеги по Школе милиции приедут ночью на «черном вороне» за своей красивой секретаршей. У Лизы и в 70 в глазах только одно: Эх, покататься бы на коньках под музыку духового оркестра! Родная чекистка, до сих пор горой стоящая за коммунизм с перекошенным человеческим лицом. Что не мешало иногда называть себя Бетси, это от запойного чтения. В богадельню «Бетси» взяли по блату и за то, что в свои шестнадцать уже работала.

Так выпьем, Лиза, за то, что тебя взяли! Не бросили на улице посреди чужого молодого мира. Крепкое нам нельзя, поэтому мы любим пиво. За десять тысяч км друг от друга выпьем одновременно и закружимся под вальс «На сопках Маньчжурии», про каких-то погибших героев какой-то древней войны.

«Лиза, когда я заплачу за все, а я по гороскопу Водолей и с долгами жить не могу, то дня два питаюсь этой радостью – еще за месяц заплатила! меня не выселят в общежитие для бедных, я не бомж! Как это там... «Исполнением танца Мсвати-33 король Свазиленда отстоял право быть правителем еще пять лет!» И пусть опасность всякая маячит вдалеке – но звезды мелко звякают у ночи в кулаке. Танцуя, пошла, выпила две таблетки, от головы и от желудка, разошлась, чуть не повалила телевизор.

Какой-то ученый доказал, что желудок – это личность, с ним можно общаться. Молчи, несчастный!.. Я скучаю по той энергии, которой был целый вагон в двадцать лет, и вдруг поймала это состояние – аж слезы потекли – ощущение безграничных сил и неимоверного могущества. Каждый хочет хоть раз в жизни стать больше самого себя, а я хотела этого 24 часа в сутки. Жить так, как еще никто, нигде, никогда! Розовыми бодрящими утрами лопаты, носилки с кирпичами, малярные кисти, да мало ли! Зато вечером – библиотеки, кино, споры и диспуты, упругой походкой по главному проспекту Вселенной. Над головой мерцание звезд, солнц и планет, справа и слева парящие над землей дворцы коммунистического будущего с белоснежным великолепием мостов-куполов-автомагистралей, флаги, флаги, флаги, вечно молодое человечество в духе фантаста Ивана Ефремова... – В общежитии проживаете? Сухомяткой питаетесь? Вот желудок и взбунтовался, вы ж его гробите! Гастрит! Диета, лекарства! Существо по имени Желудок вошло в Галино сознание и больше не покидало его. Проспекты Вселенной суживались, их вдвоем, например, не взяли в секцию парашютистов, полеты отменялись. Пришлось изучать топографию более ближних миров, отъехав от колыбели родного городка всего на десять тысяч земных километров в сторону Дальнего Востока. Лиза, Галин антипод, рванула с мужем, двумя детьми и мебелью-коврами в противоположную сторону, в Адлер, Сочи-Адлер по-почтовому. Лиза за пятнадцать лет, то есть удаляясь не только в пространстве, но и во времени, превратилась в воспоминание-миф-сон, в 24-летнюю старшую сестру семилетней Галки, которой в тот день повезло – Лиза и ее такие же красивые, здоровые, веселые друзья, как бы сошедшие с коммунистических плакатов, взяли ребенка с собой купаться на Оку. И сами того не ведая подарили на всю жизнь вечное лето, вечную Оку со сверкающей водой, вечный песок и кусты ивы с продолговатыми лодочками листьев, в которых переодевались и выжимали трусы, вечный запах луговых цветов с противоположного берега, вечный деревянный мост через Оку, выгоревший добела, скорей разуться и только босиком по чистым теплым доскам, и вечные облака над этим вечным июньским днем. «Неужели жизнь была когда-то такой?» - каждый раз думаешь после этого сна. Спасибо, Лиза!

-  Привет, сударыня! Вы уже получили в нашей конторе пятьсот рублей? А я уже накупила на них деликатесов и жду вас в гости. 

-  А я пишу письмо старшей сестре, она ругает меня за то, что я не вижу, как жизнь хороша. Не знаю, чем парировать. 

- Ну... напиши, что поверишь ее оптимизму, если она будет смеяться и на сковородке в аду.

Если б человек старился и уходил так же красиво, как природа осенью. Наверно, человек не природа. Галя сосчитала возраст позвонившей подруги, мысленно смерила фигуру. Безжопенькая, говорила Лиза. Господи, какая дребедень! Вот, нашлось слово. Лиза старше сестер на 16 и 11 и была всклень набита женской дребеденью, средняя, Лена не вылезала из церкви, младшая, Галка лётала по жизни, рисовала и писала. Например, про Лизиного Пашу: «Можно разобрать до основания всю его натуру, увидеть его примитивность и сволочизм, но не победишь этим чудо его улыбки. Его улыбка – это золотой знак, Божий дар, вечность. Это яд в чистом виде, оружие в мире человеческих отношений, сам он не стоит своей улыбки». Сейчас думается, а может стоил, пока не стал алкоголиком, не выпрыгнул в окно, не охромел, не окривел и не уехал от Лизы и детей к матери пропивать ее пенсию.

Паша исчез, дети выросли, Лиза почувствовала себя обрубком и вспомнила про сестер, выросших в нищете без отца с больной матерью. Уже забыла их лица... И вот выскочила, как черт из табакерки, с подарками, поцелуями, с внимательно оценивающими всё темно-карими глазами. В свои пятьдесят она еще каталась на коньках, делала шпагат и танцевала в районном клубе, нарядившись цыганкой или матрешкой.  – Откуда у нее столько денег? – спрашивала Галка Лену. – Почему у нас их нет?  – Квартиру отдыхающим на лето сдает. Сочи – это не твой Дальний Восток, тысячи набегают с одной койки.  – Так ведь не разрешают!  –  А она с осени до весны в райисполкоме работает секретаршей у начальника. Машинистка же первоклассная, с закрытыми глазами, без единой ошибки! Насобачилась с пятнадцати лет в Школе милиции, какие-нибудь там приказы-отчеты об арестах... Бедная наша Валя!

Пошли на кладбище к Вале, самой старшей. Лиза полола траву, сажала цветочки, слезы большими бриллиантами катились по ее щекам, как пишут в ее любимых романах. Валя лежала молча с 1950-го, никогда не снилась, не рассказывала, кто донос написал. Скоро сюда переселился и отец. К любимой дочке.

«Лиза, заботы о хлебе насущном, слава Богу, не дают сойти с ума, но наши правители скоро получат стариков и старух с клыками и когтями, им не дают минимума, чтобы угаснуть тихо, у них нет выбора, станут хищниками».

- Привет, Галка, слушай анекдот: почему одни едят макароны и не толстеют, а другие нет?.. Потому что одни едят их вдоль, а другие поперек. Смешно? Вот еще... 

-    Вера, мне некогда, я письмо сестре сочиняю. 

-         Счастливая, а мне и написать некому. 

-         Пиши себе. Получится рассказ. 

-         Нет, я не могу, мне людей жалко, я на язык не воздержана, устно-то ляпну и извинюсь, а что написано пером, сама знаешь.

Оказывается, недаром приснился Гале этот неправдоподобно ясный сон, все-таки они сестры, кровь крови подала сигнал. Галя бродила там во многих своих снах, но никогда не заворачивала за угол, и вот в тысячу первый раз надоумило посмотреть – что за углом? Оказалось, склад под открытым небом. Гора одежды, гора обуви и гора подарков. Прямо обомлеть от предвкушения. Из верхнего пакета заструилось красивейшее сиреневое платье. Галя хотела взять его, а ей: «У вас справка есть?» У горы обуви только постояла, а подарок с бантиком взяла, правда, он потом куда-то делся... Подошла к огромному деревянному дому с балконами, верандами, наружными лестницами, с окнами, отражающими закат, кое-где были разбиты стекла. На широченной лестнице сидело множество народа, они сидели, эти тихие жители, ни одного пьяного – как в раю. Кто-то вязал, кто-то чинил одежду, кто-то читал, дети тут же тихо разговаривали. Солнце пронизывало лучами всё насквозь. Одежонка бедная, но на одной старухе сиреневое платье из той горы одежды. Галя вытащила записную книжку, по привычке хотела все это записать, зарисовать. Люди смотрели насмешливо: опять газетчиков принесло, про наш Соцгородок писать! Нет, они ничего не сказали вслух, они были как бы кастрированные, трезвые, но не угрюмые. Галя осталась бы там, не навсегда, приходила бы время от времени и знакомых водила бы. Будущее это или прошлое, или параллельное?.. Вспомнился совет из женского журнала: наденьте старый халат, сядьте в уголок и пятнадцать минут плачьте...

В свои за пятьдесят Лиза не собиралась плакать, а все старье выбрасывала без раздумья. Был разгар застоя, все дешево, грузила в контейнер мебельную стенку, диван, ковры и – вперед! Россия большая! Для большой кошки Лизы, тычущейся то в Запад, то в Восток, то в Юг, будто кто-то звал куда-то, где ее душа нашла бы самое себя, просто нашлась бы. Лизино пространство жизни – это чистая гостиница, без единой приметы прошлого, всё – сор, выбросить, уехать, забыть. А Галя кипами хранит рисуночки сына с четырех лет и ботинки размером в пол-ладони, которые были ему велики. А Лена вообще ничего не выбрасывает, сшивает лоскутки в разноцветные картины, коврики, салфетки, раздаривает понимающим, для которых «веселая бедность – вещь чистая и здоровая». Да, они сестры, но из разных семей. Лиза из семьи молодых, сильных, только что переселившихся из деревни Льгово в город Рязань, на дворе нэп, мастеровитый отец ездит в Москву продавать сшитые им сапоги и шапки, дома мать жарит гусей. У Лены отец уже сильно болен, вернулся с войны стариком, а мать, слезно виня сталинский указ о запрете абортов, то рожает, то хоронит девочек, вот опять кормит новорожденную грудью и будет кормить до пяти лет, и намается с ней по больницам из-за отёка Квинки, отнявшего зрение. В Галкином детстве уже нет отца, мать живет на кровати, дома или в больнице, задыхаясь от астмы, в доме нищета, но красивая и здоровенная Галка, обкормленная в раннем детстве гормонами, вернувшими «глазки», хорошо учится, ходит в сто кружков, и нищета ей до лампочки, всегда одета и обута в сестрины обноски. И пишет в дневнике: «Ты нам, жизнь, войну, грязь, холод, а мы тебе – Рио-Риту! Согреемся нашим огнем в клетках и генах! Включим вечное движение в атомах! Надышим любовью в космический холод!

  В октябре сумасбродная погода менялась тысячу раз, девушки то прятали свои пупки, то снова обнажали, приодев этот кусочек тела украшениями, позвякивающими от свежего ветра с Тихого океана. Играла музыка, мир был уже совершенно неинтересен, но таинственный дух  осени бродил где-то рядом. Земная жизнь – это физический вариант жизни, пожила на белом свете – теперь на черном или синем, или еще каком, а то все время удивляешься, что помнишь нечто случившееся пятьдесят лет назад. Зря пишут, что нет у нас столько нейронов, чтобы помнить всё. Помним даже то, чего не было! И вот в пальто осенним вечером – мимо машин, людей и синих уличных костров, вслед за улетающими листьями. Сначала будет казаться – там хорошо, фонари качаются, тени мечутся в разные стороны, иди, иди, в глубине аллеи – дом с широкими лестницами, с окнами, в которых закат, машущая рука, это Лиза тебя зовет. Стариков видно по уставшим, бессовестно равнодушным глазам. У меня была душа. Где моя душа летает? У кого я ни спрошу, этого никто не знает. Старость – это богадельня, хоть в большой семье, хоть в отдельной квартире. Жизнь шла зигзагами, кругами, спиралью и вдруг вытянулась в прямую линию, вот в эту аллею, к окраинному Соцгородку. Сюда 90-летние с клюками, с седыми бородами, с песнями молодости, а сбоку пристраиваются 70-летние, уставшие от одиноких чаепитий перед ТВ. И 60-летние поглядывают, ужасаясь и завидуя. Десять раз на дню для них по радио: «Вам будет трудно оплатить ваши похороны, если вы немедленно не заключите договор с нами». Это не реклама, это они говорят: живи так, словно ты уже умер. Не разум плачет, а душа, ей не все равно. Ей никогда не будет все равно. Эх, одни деточки у нас остались, но и деточкам нечего нам дать! Сиди и ничего не требуй, Бог уже не должен тобой заниматься, пусть помогает молодым, живущим сломя голову.

Паша у Лизы стал маленьким, хромым, хотя милицейскую осанку держал. Мелкие желто-седые кудри обрамляли мужественное, красное от лопнувших сосудов лицо, и даже тень прекрасной улыбки сохранилась, но все было присыпано пылью и мусором долгой непутевой жизни. Лиза устроила его в аптеку мыть пузырьки и бутылочки, но он опять запил и, не попрощавшись, исчез. Оказалось – навсегда. Лиза же, возмущенная дальневосточным климатом, переехала с внучкой на Украину, как бы гадая на судьбу по географической карте. И этот расклад ничего не принес, она вернулась, поселилась на окраине Артема, где летом, наверное, хорошо, но в ноябре посреди выкопанного огорода городская Лиза смотрелась дико, даже непривычную к себе жалость вызывала. Потом опять переехала, опять Галка ехала в гости к сестре черт-те куда по адресу на бумажке. И опять счастливая и нарядная Лиза демонстрировала мягко перевезенную и уютно расставленную мебель. Галю удивляло – гламурных журналов у Лизы в руках не видела никогда, а тошный этот мещанский гламур так и прет со всех сторон, от всего, чего касается Лиза. Так что, как сказала Дуня Смирнова по ТВ, «хочется валенки с телогрейкой надеть и водки хряпнуть».

«Теперь напишу тебе про Лизу. Она вышла замуж. Даже купили золотые колечки. Сережа очень молодой – 55 лет, но больной диабетом, живет в богадельне давно, рубит мясо на кухне, таскает мешки с картошкой, его очень ценят. Лиза за полгода сменила шесть комнат и ни с кем не уживалась, последний  раз жила с бывшей учительницей, но та не давала ей свой холодильник, а Лиза ей – смотреть свой телевизор. Теперь им дадут отдельную комнату».

Если в восемьдесят человек встречает новую любовь, то что это? Апофеоз дурной бесконечности? Подумаешь, шестьдесят лет назад выходила замуж и вот снова, разве это плохо, Галя? Лена? Плоть все рвется жить и жить, прямо монстр какой-то!

«...добрый, красивый, высокий. У нас с ним святая любовь. Я ездила к дочке, мы перезванивались каждый день по сотовому. У нас много общих интересов – музыка, театр, а питание – его хобби, всё сварит, постирает, купит обувь, одежду, духи фр.. Летом ходим во всем белом. У него телик – 13 программ, у меня холодильник, ждем отдельную комнату. Директор, врачи, м/с и подружки – все рады за нас...»

А уж Паша-то в своем Где-то рад! Этот мужественный красавец, память оставила только этот образ, летит на всех парах бесплотной тенью в родной город, в богадельню Соцгородок, на свадьбу жены. Нет, сначала заглянет на улицу Нижне-Подбельского, 4, где только что вышедшая за Пашу Лиза отсудила у матери и сестер одну из двух тесных комнат. Черный картонный круг в металлической оправе и с тяжелой металлической сердцевиной – радио – играет незабываемое: Постой! Выпьем в дорогу еще. Дайте нам грогу стакан, бездельник, кто с нами не пьет! Паша переоденется в свою красивую милицейскую форму – китель, сапоги... Ей-ей, здорово пьется чертям. Все, что не пьется, всё там! Легко на сердце стало, забот как не бывало, давайте ж за девушек выпьем... Паша, как всегда, не заметит в проходном коридорчике плачущую от этой дикой взрослой песни семилетнюю Галку, одернет свою форму образца 1952, и дверь за ним, как от ветра, захлопнется. Закружились бесы разны, точно листья в ноябре. Ни к селу ни к городу прочтет Пушкина за свадебным столом Лизина соседка-учительница и брезгливо нюхнув, отставит рюмку с водкой.  – Вы пейте, пейте, кушайте, - запричитает Лиза, - берите колбаску, конфеты шоколадные, яблочки!.. Тут все отставленные (возраст, здоровье) рюмки будут слиты в граненый стакан, и он, поднявшись в воздух, вдруг опустеет.  – Горько! – гаркнет над Лизиным ухом знакомый хриплый баритон. Сережа, весь в белом (майка, трусы, носки тоже, Лиза проследила), на миг оторвется от своего хобби-питания и чмокнет Лизу в желтую, вялую (а какой она еще может быть?) щечку. Но претенциозная новобрачная («духи фр.» – ну и ну!)  торжественно встанет, поправит рюшечки и фату – всё ослепительно белое! – и сыграет это «Горько» как положено. И не дай им Бог не дать Лизе комнату!

Вот, Лиза! Всю жизнь помнила, что одно из назначений женщины – доставлять эстетическое удовольствие. Галя не может забыть, с каким царским видом сестра ходила в барачный общий туалет, когда одна из ее квартир оказалась комнатой в бараке. И вот уборная в России, конец двадцатого века: стены из досок с торчащими гвоздями, смрадная яма, паутина, грязные бумажки, разбитое оконце в пауках, разлохматившаяся веревочка на ржавой петельке вместо крючка, обшарпанный веник в углу, гнилые качающиеся половицы. Галка чуть не провалилась, а Лизе хоть бы что, несколько раз в день. Пожила бы здесь подольше – и туалет бы обустроила с помощью ЖЭУ. Следящие за собой дамочки умеют добиваться своего.

Уж как любила Лиза всю жизнь с молодости всякие дома отдыха, санатории-профилактории, богадельни, в общем, и вот опять шла по аллее, королевой среди праздной, ничем не озабоченной толпы. Из окон первого этажа пахло свежеприготовленным обедом, и уже накрывались казенные столы казенными белыми скатертями, которые не надо потом отстирывать – все сделает обслуга. Лиза все заметит, не одобрит стены салатной окраски, сто раз попробует рукой мягкость постели, шаткость стола, чистоту подоконника.

А вы-то думали, что материя интересует только молодых, а старость – это отчуждение от любой материи ввиду близкой полной дематериализации!..

«Что касается героев, то на писателе не мог не сказаться его лагерный опыт: лагерь въедается в человека, как уголь в шахтера, дым в кочегара, миазмы свалки в мусорщика. Алешковский сидел не за политику, да и кто сидел за политику? В большинстве сидел сам народ, от крестьянских мальчишек, укравших полмешка картошки, и городских девчонок, опоздавших на работу, до прибалтийских ксендзов и вернувшихся с войны из плена солдат и офицеров. Писатель так устроен, что впитывает в себя все, и куда же деться ему от опыта собственной и народной жизни? И его ли вина, если эта жизнь абсурдна?..»

                                                                                       Мих.РОЩИН,

                                                       из предисловия к повестям Ю.Алешковского

Зеленоглазку я раскручиваю с утонченно-изысканным размахом. Пускаю пыль в глаза с обеих пригоршней. Слово дано, но на всякий случай я применяю стандартный финт обрубания хвостов с переодеванием. Вчера был чертовски тяжелый день: мы исходили пешком полстолицы. Позвонив Игорю и узнав адрес портного, я заказал у него костюм и пальто. Еврейского вида сухонький седой старичок сначала наотрез отказывается понимать, что значит сделать все до восьми утра следующего дня. Но, как видно, авторитет того, кто направил меня сюда, здесь непререкаем. Плюс хорошая компенсация за срочность, вкупе с этим, делают свое дело. Бегло, чуть ли не на глаз, он снимает с меня мерку и, по-отцовски похлопав по плечу, заверяет, что к назначенному мной сроку все будет готово.

- Позвольте только узнать, молодой человек, что заставляет вас так спешить? - любопытствует он напоследок. Я собираюсь наговорить ему кучу всякой ерунды, но лишь выдыхаю тихо:

- Любовь.     

- Понимаю, понимаю, - кивает он головой, закрывая за мной дверь, - такая относительная вещь, но... в общем, завтра в восемь утра...

Новый темно-серый, с блеском костюм сидит как влитой, и в дополнение с белоснежной сорочкой, темно-зеленым, под цвет моих глаз, галстуком, черными "саламандрами" и черным пальто, смотрюсь я даже по местным меркам сногсшибательно. В подъезде Ганц напяливает мой спортивный костюм и куртку, благо, ношу я все на пару размеров больше, но все равно выглядит он в моих                

-------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------------

гнидниках как второгодник-переросток с вечно пьющими родителями. На улице мы разделяемся. Приходится немного побегать, вызывая любопытно-удивленные взгляды спешащих на работу москвичей, но что поделаешь, тащить вероятный "хвост" на Красную площадь сегодня никак нельзя. Его и нет. Возможно, Игорь все-таки держит слово. А возможно, я быстро бегаю.

Прошлая ночь так же, как и предыдущая, не пропадает даром. Больше всего на свете я хочу сейчас только одного – спать. Но спать мне еще долго не придется. До десяти я успеваю отмерить по Москве изрядное количество километров, безбожно хлеща кофе во всех попадающихся по пути специально отведенных для этого местах.

Зеленоглазка сражена наповал и моим новым прикидом, и не по возрасту изысканными манерами, но больше всего тем, что заместо приготовленной ей для гостя с периферии культурно-массовой программы этот самый гость показывает ей совсем другую Москву. Ту Москву, о которой она могла только догадываться. Столицу деловых людей, миллионеров от сохи, жуликов высшего класса и кандидатов наук, художников и  

артистов, фарцовщиков и всяческих замов, завов и прочей... Деньги действительно открывают порой самые хитроумные замки в самые заковыристые места. Я и не скрываю, что у меня их много, соря ими, как фантиками из-под конфет. Глубоким вечером, когда мы оказываемся у нее дома, у черта на куличках – в Измайлово, Зеленоглазка, ошалевшая от увиденного и услышанного за день, окончательно решает, что я, возможно, к ней не равнодушен. Что я и подтверждаю. Причем, подтверждать приходится всю ночь, хотя это уже не так важно и совсем не неприятно. Главное, оно того стоит. Ну, умею я совращать хорошеньких женщин и даже влюблять их в себя, а про не очень хорошеньких и говорить нечего. Особенно, если это нужно для дела. Как учили. Впрочем, не только для дела. Да и опыт дискотечных "съемов" дает о себе знать. К утру Зеленоглазка всецело принадлежит мне. И телом, и душой. Как и было задумано. Мной.

Сутки я проспал, что называется, без задних ног. На следующий день, позвонив Игорю, говорю ему только два слова:

- Пора сваливать.

- Всего доброго! - отвечает он и отключается. Ганц пакует наши сумки, пока я привожу себя в порядок. Затем мы молча поглощаем вкуснейший обед, приготовленный умелой рукой Натальи Сергеевны. Говорить ничего не хочется. Я готовлюсь морально. Что-то не пускает меня, не дает сосредоточиться. Я боюсь? Да нет, не боюсь. Здесь кое-что другое. Кто-то очень далекий и очень маленький кричит мне изнутри меня: "Не ходи никуда, не делай этого, уезжай домой, уезжай к чертовой бабушке!.." "Заткнись!" - говорю я ему и хлопаю Ганца по спине.

- Одевайся, Саша, нам пора!

Шикарная квартирка, оказывается, у дядьки в Перово. Три просторные комнаты напичканы всем, чем только можно их напичкать. В самом лучшем смысле. На любую из картин, что висят на стенах, содержимого моего импровизированного депозитного сейфа явно будет маловато. Хотя, может, это и копии, я в них не разбираюсь. Об остальном вообще молчу. Мы с Ганцем, удобно расположившись в широких кожаных креслах друг против друга, сидим, ждем и молча обозреваем фаршировку комнаты. Та еще квартирка! Замки я открыл нехитрым приспособлением, изготовленным из простых стальных проволок разных калибров, сплющенных, изогнутых и заточенных. Так, как необходимо. Как учили. Но для таких замков большего и не нужно. Понадобилось всего два часа работы, чтобы из того металлолома и с инструментами, привезенными мне от Игоря, соорудить две превосходные отмычки, открывшие нам дверь в эту квартиру со скоростью родных ключей. На нас спортивные костюмы, кроссовки, короткие куртки, кожаные перчатки, маски – все как полагается. Маски для того, чтобы не спугнуть раньше времени дичь. Я придумал, просчитал варианты и утвердил эту тему. Могу сказать с полной уверенностью: дичь от меня сегодня никуда не денется. Гарантирую. Свет не включаем. Ганц один раз клюет носом, и я тут же пинаю его носком кроссовки в голень: "не спи!". Ждем. Темнеет быстро. Где-то далеко внизу слышится шум подъехавшей "Волги". Бросаю взгляд на свои "командирские": точен дядька, ничего не скажешь. Показываю Ганцу большой палец. Снимаем куртки и занимаем заранее присмотренные места, я – за шкафом, справа от двери в комнату, Ганц – слева, за книжным стеллажом.

В замке поворачивается ключ, и в прихожей включается свет. Хлопает, закрываясь, входная дверь – хорошая штука, наверное, такая же стоит на входе в боевую рубку ракетного крейсера "Варяг". Он тихонько напевает что-то себе под нос, шурша снимаемой одеждой. Проходит мимо зала, звенит на кухне посудой, долго плещется в ванной... Идет... Вроде бы сюда... Точно! В зале зажигается свет – вот и он! Делает пару шагов и замирает, вздрогнув от неожиданности, увидев меня. В секунду назад таких уверенных глазах мелькает страх, рот уже открывается, наверное, для долгого, протяжного крика, но такая возможность ему сегодня не предоставлена. Ишь чего надумал – кричать!

Делаю короткий выпад и костяшкой указательного пальца, не в полную силу, точным ударом, даже скорее тычком, в солнечное сплетение перекрываю готовый сорваться с губ крик заодно с притоком воздуха в легкие... Ага! Где же теперь твоя спесь, твое высокомерное презрение, твоя уверенность? Что-то не видно ничего подобного. Только страх на бледном, как мел, лице. Что, не хватает воздуха? Сейчас пройдет. Потерпи...

Ганц проворно стягивает ему за спиной руки ремнем, захлестнутым "мертвой петлей". Затем аккуратно вставляет кляп в пытающийся поймать глоток воздуха, широко открывающийся, как у выброшенной на берег рыбы, рот. Рывком поднимаем упавшего на колени дядьку и бросаем на диван. Что-то он неважно сегодня выглядит со своим чересчур белым лицом, съехавшим на бок галстуком и крупными каплями пота на почти аристократическом лбу. Ноздри широко раздуваются – задышал наконец-таки!

Киваю Ганцу, хватаем его под руки и волокем в кабинет, осторожно обходя препятствия. Ну и тяжел, зараза! Впихиваем его напряженное тело в старинное деревянное кресло с высокой спинкой и массивными подлокотниками: садись, дядька, за свой широкий стол, а стол-то красного дерева, с полированной столешницей, тоже старинный и, наверное, жутко дорогой! Как, должно быть, властно восседал ты здесь, словно удельный князь на персональном троне, а теперь корчишься передо мной, перед мальчишкой, совсем еще юнцом, и трясешься от страха, со связанными руками, с засунутым в рот кляпом. А я, на которого ты, проходя совсем недавно мимо, посмотрел так пренебрежительно-небрежно, вскользь, как на кучу дерьма, я – эта самая куча дерьма – стою перед твоим дорогущим столом, и лишь от меня зависит то, что сейчас произойдет.

- Тащи куртку! - бросаю Ганцу, и через пару мгновений он уже держит передо мной мою куртку, из внутреннего кармана которой я достаю и кладу на стол "Браунинг-03", пукалку калибра шесть-тридцать пять, совершенно бесполезную, но все же смертоносную. Блестящая, хромированная игрушка, при беглом осмотре найденная мной в правом верхнем ящике этого самого стола, по воле счастливого случая или еще по чьей-нибудь воле сыграет сейчас роль, которая изначально отводилась взятому у Игоря нагану.

Смотрим друг другу в глаза. Долго смотрим, целую вечность. На нас маски, и это вселяет в него кое-какую надежду. Это видно. Замычал, видимо, сказать что-то хочет. Прикладываю палец к губам:

- Тс-с-с-с... мы поговорим, если ты обещаешь мне, что не будешь кричать, звать на помощь и вообще пытаться каким-нибудь способом привлечь внимание. Как только интонация твоего очень тихого голоса превысит допустимую норму, я буду вынужден причинить тебе нестерпимую боль. Поверь мне, я очень хорошо умею это делать. Мы поговорим, найдем устраивающий нас обоих выход из данной ситуации и разойдемся спокойно в разные стороны, как в море корабли. Если тебе все понятно, просто кивни головой.

Он кивает. Делаю жест Ганцу, и тот, встав позади кресла, вынимает кляп изо рта нашего "подопечного". Подвигаю к столу один из двух стульев, стоящих рядом, и сажусь.

- Послушайте, - начинает осторожно некогда самоуверенный дядька, - я понимаю, вам, наверное, нужны деньги? У меня имеются некоторые сбережения, и я готов... я... все отдам, только не делайте мне, пожалуйста, больно.

В его глазах – надежда и мольба. А где превосходство, где величие, где спесь? Нет, кажется, не догадывается. Замечательно!

- И сколько же у тебя денег? Мне говорили, что очень много, это правда?

Я ловлю себя на том, что издеваюсь над человеком. Надо заканчивать побыстрее этот балаган... Почему, интересно, когда я звоню Алексеичу, трубку берет всегда он? Почему еще ни разу к телефону не подошла Марина? Черт побери! О чем я думаю во время работы?..

- У меня три тысячи на трех сберкнижках на предъявителя и здесь, дома, около пятисот рублей, - скороговоркой выдает он.

Во врет! Это он зря, конечно. Совсем за лохов нас держит. Мне его деньги на фиг не нужны, но комедию или трагедию, для кого как удобно, нужно играть до конца. Я громко усмехаюсь под маской, и он слышит мою усмешку.

- Это, правда, клянусь вам! Вы можете взять что хотите и...

- Слушай, ты, придурок! - мои глаза сейчас должны метать молнии. - Ты нас за идиотов держишь? - Я быстро протягиваю вперед руку и надавливаю ему снизу вверх на адамово яблоко. Тонкая кожаная перчатка очень хорошо фиксирует нажим. Глаза у него вылезают из орбит, он инстинктивно откидывает голову назад. Но далеко она не откидывается, упирается в спинку кресла. Секунды три-четыре, я думаю, будет достаточно. Опустив руку, продолжаю как в ни в чем не бывало:

- Послушай, мне, в принципе, все равно, я могу тебя всю ночь пытать, если ты так настаиваешь. Не нужны мне твои гнидники, и рухлядь твоя не нужна, и сберкнижки. Ты денег дай нам, и мы уйдем спокойно. Не дашь – будешь мучиться. Буду очень больно делать. Показать, как?

- Нет-нет, не надо! - кажется, что он сейчас заплачет. - Вон там, в книжном шкафу, на четвертой полке, том Державина. Там – всё.

Я киваю Ганцу, и он, открыв стеклянную дверцу, начинает искать знакомые буквы.

- Четвертой снизу или сверху? - доносится от шкафа.

- Снизу-снизу, - уточняет дядька.

- Ага! - Ганц достает с полки роскошное издание великого русского поэта. Немаленькая книжечка, надо заметить. Положив ее передо мной на стол, он снова занимает свой "пост" за дядькиным креслом. Указательным пальцем открываю обложку.

- Ай-яй-яй! Это ж надо, так надругаться над великим Державиным! - Середина книги вырезана, а в углублении лежат две толстые пачки сторублевок. - Вот это по-нашему! Сразу бы сказал, мы б давно уже ушли. Вот и все, что от тебя требовалось. Пойдем, Саша! - я делаю вид, что привстаю со стула: - Ах, да! Чуть не забыл. - Дядька, собравшись расслабиться, снова напрягается. - Да, не ссы ты! Попросили меня заодно с этим, - я тыкаю пальцем в банкноты, - захватить образец твоего почерка и роспись.

- Роспись? - удивляется он. - Зачем кому-то моя роспись?

- Я-то откуда знаю? - в свою очередь удивляюсь я. - Сам потом спросишь, если догадаешься, кто на тебя наколку дал. Саша развяжет сейчас твои руки, но дергаться не советую. Как понял?

Он послушно кивает головой.

- Я не буду дергаться.

- Вот и отлично! Развяжи его! - говорю Ганцу. Напарник быстро распутывает петлю и кладет ремень в карман. Дядька, растирая запястья, косится на лежащий на столе "Браунинг".

- Лучше не смотри на него, - предупреждаю я, - все равно не успеешь.

- Да нет, я не думал даже, - словно устыдившись своих мыслей, он виновато отводит глаза и тут же пытается схватить пистолет... Надо же, какой говнюк! Не зря меня Игорь предупреждал, что этот тип непредсказуем. Перехватываю его руку, почти схватившую блестящую пукалку, за кисть и выворачиваю в нужном направлении, вынуждая его перевернуться на спину, распластавшись на столе, следуя чуть впереди болевого ощущения. Склоняюсь к его лицу:

- Ну что, мерзавец, больно тебе?

Из глаз его текут слезы. Хорошо, что не орет. Боится. Боль в кисти сейчас, я знаю, адская.

- Может, тебе руку сломать? - как бы между прочим интересуюсь я.

- Не надо! - отрицательно качает он головой. - Я больше не буду.

- То-то! - я отпускаю захват, и он медленно сползает обратно в кресло. - Доставай ручку и бумагу! - командую я, и он послушно выдвигает средний ящик стола. Правильно, именно там я и видел стопку отличной писчей бумаги и замечательный "Паркер" с золотым пером в деревянном футляре. Как раз это он и достает. А руки у него заметно дрожат. Непорядок. - Саша, срочно сходи в зал, возьми в баре бутылку коньяка и одну рюмку! Видишь, человек нервничает.

Ганц мгновенно исчезает и спустя еще одно мгновение ставит на стол бутылку "Реми Мартин" и высокую ликерную рюмку.

- Что, коньячных не было, что ли? - сурово спрашиваю я, с демонстративным вздохом поставив ее на стол. Суровость с подчиненными должна бросаться в глаза. Ганц молча пожимает с плечами и переступает с ноги на ногу. Наливаю полную и ставлю перед дядькой: - Пей залпом!

Он махом хлопает первую. Сразу наливаю до краев вторую: - Еще раз! - вторая следует за первой. - И последний раз! - третья так же исчезает, как и предыдущие две. Я бы и сам от такого коньяка не отказался, но на работе не пью. Третья помогла, и руки у него перестают дрожать. Вот и порозовел даже.

- Очень хорошо! - я ставлю бутылку на стол, подальше от его шаловливых рук. Не дай Бог, еще что-нибудь удумает. - А теперь пиши! - он снова берет в руку "Паркер".

- Что писать-то?

- Что? - я делаю вид, что раздумываю. - Пиши... Ну, вот хотя бы... А! Как вы мне все надоели, козлы вонючие! - он на секунду удивленно вскидывает на меня глаза, но тут же, опустив взгляд, начинает старательно выводить буквы. - Не халтурь! Пиши, как всегда пишешь, а то снова придется к тебе в гости зайти. - Пишет. Я внимательно слежу и диктую: - Как вы мне все надоели, запятая, козлы вонючие, восклицательный знак. Написал? Теперь распишись. – Почти как в моем любимом фильме получилось. – Ну-ка посмотрим! - Я встаю и, обойдя стол, нависаю над ним, с правой стороны. Делая вид, что читаю его каракули, указываю вдруг пальцем влево от него: - А это еще что такое?

Следуя взглядом за направлением моего пальца, он поворачивает голову в ту же сторону... Вот он, момент! Взяв со стола "Браунинг", в патроннике которого давно уже ждет своего звездного часа маленький блестящий патрончик... время останавливается... правая сторона черепа как на ладони... приставляю ствол к виску, одновременно фиксируя его голову захватом левой руки, как учили, и нажимаю на спусковой крючок. Выстрел... Не слишком громко... В дядькиной голове появляется аккуратная дырочка с опаленными порохом краями. Кошмар. Или просто грамотная – как учили – работа?.. Осторожно отпускаю голову, она свешивается на левый бок. Тело, обмякнув, удобно устраивается в кресле. Вынимаю "Паркер" из пальцев ушедшего в небытие дядьки и кладу на предсмертную записку. Затем вкладываю в эту же руку "Браунинг", с дула которого еще идет легкий сизый дымок, и легким нажимом на мертвые пальцы запечатлеваю последний, холодеющий отпечаток на спусковом крючке и бакелитовых накладках рукоятки. "Вот так-то, дорогуша!" Все получилось именно так, как и было задумано. Мной. Или кем-то за меня?.. Да нет, и мной тоже.

Закрываю Державина с "катями" и, взяв его со стола, несу ставить на место, мимо столба, в который превратился Ганц. Ставлю книгу на полку и, закрыв стеклянную дверцу, оборачиваюсь. Напарник смотрит на меня, что называется, во все глаза.

- Что, старик, не ожидал? – немного нервно, наверное, усмехаюсь я, снимая маску и пряча ее в карман. - Я и сам офигел! Только я отвлекся, как он пистолет со стола хватает, приставляет его к виску, и сразу – выстрел. Бах! - резко и громко говорю я последнее слово. Ганц вздрагивает. - Быстрый какой оказался! Я даже сделать ничего не успел, как он себе дырку в башке засветил, - меня слегка "несет"... Что я чувствую, впервые в жизни убив человека?.. Боже мой, да ни фига, похоже, ничего особенного не чувствую. Очень сильно хочется посмотреть на себя в зеркало. Надо срочно посмотреть на себя в зеркало...

- Минуточку, - говорю я Ганцу и иду в прихожую. Возле входной двери на стене висит большое, в полный рост, зеркало. Люминесцентная лампа над ним, одетая в красивый плафон, высвечивает совершенно невозмутимое лицо. Минуты три, глаза в глаза со своим отражением, длится молчаливый поединок. Затем я отвожу взгляд... Ничего! Абсолютно ничего не изменилось. Я снова поднимаю глаза: ни черных перепончатых крыльев за спиной, ни острых рогов, ни белоснежных клыков, ни кривых и загнутых когтей – ничего этого нет. Странно. Лишь какая-то едва уловимая тень там, за радужной оболочкой глаз. Что-то новое, непонятное, неведомое. Да, определенно что-то появилось.

Ладно, некогда разбираться. Возвращаюсь в кабинет. Ганц так и стоит за креслом и смотрит на то, что еще недавно было человеком. Нет, не зря это называют "телом". Какое чертовски меткое замечание! Потому что именно "тело" развалилось сейчас в своем – бывшем, правда, уже – кресле, с откинутой набок головой и зажатым в правой руке пистолетом. На столе бутылка коньяка, рюмка и предсмертная записка. Натюрморт, блин, да и только!..

Итак, что мы имеем? Эта картина, открывающаяся взгляду каждого, кто зайдет сюда, ясно дает понять, что здесь произошла страшная трагедия: человек, как видно, погрязший в собственных грехах, не выдержав тяжкого груза их, приученный собственной совестью, свел счеты с жизнью, пустив себе пулю в висок из своего же собственного пистолета... О! Вот еще что надо сделать!.. Подойдя к столу и взяв бутылку "Мартина", отпечатываю на ней пальцы левой руки. Теперь порядок. Вот теперь точно – все. Толстый ковер с густым ворсом и ковровые дорожки по всей квартире надежно скроют наши следы. А других следов мы никому не оставим. Есть, правда, одна маленькая, совсем крошечная зацепочка, но... вряд ли следователь, которому поручат расследование этого "несчастного случая", будет настолько дотошен. Надо быть очень скрупулезным сукиным сыном, чтобы найти эту зацепочку.

- Ты что столбом стоишь? Пора сваливать! - я надеваю куртку и наглухо застегиваю молнию. - Пошли!

- Как же это? - наконец подает голос напарник. - Зачем это, а? Нас теперь посадят...

Так! Только истерики его здесь не хватало. Надо пресечь в корне... Подхожу к нему и двумя пальцами сдавливаю нервное окончание на шее. Сейчас его должно током шибануть. "Ага, дернулся!" Заплакал. Теперь пару оплеух вдогонку: хлесь по правой щеке, хлесь по левой! Ну вот, уже лучше. В глазах появляется осмысленное выражение.

- Я тебе должен был, Саша, один удар в челюсть – вот, отдаю двумя пощечинами. Соберись давай! Самое главное теперь – спокойно уйти. Возможно, Игоревы мальчики где-то поблизости. Так что двигайся живее, если хочешь унести отсюда свою задницу целой и невредимой, - вытащив из-за пояса наган, проверяю его и засовываю обратно. На пороге оборачиваюсь. Все в порядке. "Коварная пуля настигла его, и принял он смерть от коня своего"... - Маску-то сними, Саша, - улыбаюсь напарнику, - или так пойдешь?

Осторожно приоткрыв дверь, выглядываю на лестничную площадку и прислушиваюсь. Все тихо. Выходим. Щелкает замок захлопнувшейся двери. Спускаемся пешком.

- Я выхожу первым, завожу машину и жду тебя, - говорю негромко Ганцу. - Выходишь через три минуты и идешь не спеша, прогулочным шагом, к "тачке". Смотришь по сторонам бодро и весело. Можешь насвистывать что-нибудь под нос. - Остановившись между вторым и третьим этажом, придерживаю его за рукав. - Стой здесь. Я пошел.

Выйдя из подъезда, спокойно оглядываю улицу. Все в порядке. Не спеша иду вдоль дома и дальше, в соседний квартал, где стоит одолженная на день у Игоря "копейка". Открываю дверь, сажусь за руль, включаю зажигание... Базару нет, Игорь дал слово, но исключать вероятность слежки ни в коем случае нельзя. Разве можно доверять кому-нибудь в таких темах? Слова, они словами и остаются. Поэтому моя голова сейчас, как бы случайно, вращается на триста шестьдесят градусов.

Вот и Ганц появился на горизонте. Как робот шкандыбает, ей-Богу! Ничего, отойдет со временем, если только не... Об этом "не" даже думать не хочется. Садится, хлопнув дверцей, рядом. Врубаю передачу и трогаю потихоньку. "Если без происшествий доберемся до места, где закончится наша тема, налью ему, так и быть, стакан "Уокера". У меня в сумке припрятана непочатая бутылка "на черный день". У него сегодня как раз такой день. По роже видно. Если, конечно, мы доберемся.

- Не ссы, Саша, все будет хорошо! - я хлопаю его по плечу. - Все чисто сделали. Концов ни одна свинья не найдет. Молчишь? Ну и молчи, хрен с тобой! Главное, не раскисай. Сейчас приедем, вкепаем да пожрем нормально. Молчишь? Ну, молчи-молчи...

Машин в это время почти нет, поэтому до проспекта Ленина доезжаем быстро. Заглушив машину, вынимаю ключ зажигания и бросаю под коврик. Завтра Игоревы мальчики заявят об угоне, а менты быстро помогут им найти "пропажу". На то и менты. Выходим и идем пешком. Отсюда до дома Натальи Сергеевны две минуты ходу. Радушная бабушка, наверное, давно уже приготовила ужин и ждет своих постояльцев. Вот только не придется нам сегодня ужинать. Вернее, придется, но в другом месте.

Идем дворами. В нашем – тишина и покой. В глубине двора, на лавочке, жмется молодая парочка. Больше никого. С виду все в порядке, но наблюдатель может быть где угодно. И хорошо, если просто наблюдатель. Незаметно перекладываю наган в карман куртки. Входим в подъезд – тихо.

- Дуй наверх, - шепчу Ганцу, - я здесь поторчу. Только быстрее давай.

Прыгая через две ступеньки, он стартует по лестнице. Я прислоняюсь к стене. Если все будет хорошо, Ганц сейчас заберет наши заранее упакованные сумки и спокойно выйдет. Отсчитываю про себя секунды. Выходит, спускается, неся на каждом плече по баулу... Неужели нам все это сойдет с рук?.. Выходим с черного хода. Ганц спереди, с двумя сумками на плечах, я следом, руки в карманах. Через дорогу нас ждет на своем "моторе" моторист Степан. Никаких подозрительных движений вокруг. Кидаем сумки в багажник и садимся в машину.

- Поехали, Степа!  - говорю я, щелкая зажигалкой. Теперь можно и закурить.

Тормозим возле центрального гастронома в Измайлово. Расплатившись с водилой, выходим и, забрав из багажника сумки, двигаем пешком к дому Зеленоглазки. Сегодня она взяла выходной и, я надеюсь, с нетерпением ждет нашего прихода. Звоню, и дверь тут же распахивается... Вот дура! Я чуть стрелять не начал через карман. Ждала. Выскакивает навстречу, наверное, в самом лучшем своем платье, темно-зеленом, переливающемся, и черных туфельках на высоком каблуке. Совершенно дикая прическа. Для меня старалась, и хотя немного перестаралась, можно простить влюбившейся женщине ее маленькие чудачества.

Мы сидим втроем за столом в единственной комнате Зеленоглазки и поглощаем приготовленные ею вкусности. Я болтаю без умолку, превознося до небес и кулинарные таланты своей "возлюбленной", и дурацкую прическу, и даже ее старенькое, дешевенькое платьице. Сегодня я кладезь комплиментов. Зеленоглазка краснеет, хихикает, толкает меня под столом коленом и косится на Ганца. Тому же абсолютно все по барабану. Он угрюм и молчалив. Тихо жрет мой "Уокер", вынуждая меня пить водку, и думает свою тяжкую думу, периодически тяжело вздыхая. Наверное, думает про меня всякую фигню. Зря он так, конечно... Сейчас он оплакивает свое падение... Что, старик, не ожидал от меня такого финта? А должен был догадаться. Я понимаю, тебе сейчас жалко себя до чертиков, но, как видно, не думал ты о чем-то подобном, когда начинал работать на Алексеича. Для тебя до сегодняшнего дня наша работа была чем-то вроде веселой игры, но надеюсь, теперь ты поймешь, что детство давно уже кончилось. Ну а если не поймешь, пеняй сам на себя...

Зеленоглазка отмечает свою возродившуюся юность. Так и светится вся! Она не замечает чрезмерной угрюмости и подавленности Ганца, ей до него нет никакого дела. Все внимание она уделяет мне. Что я, зря старался, что ли? Приятно осознавать, что можно так воздействовать на человека, который в два раза старше тебя.

За что пью я? Да ни за что. Мне почему-то все равно, что происходит сейчас в душе у приятеля. Также мне безразлично, что накрутила себе в уме эта красивая зеленоглазая женщина. И не так важно в данный момент, получим ли мы вторую половину причитающихся нам денег или получим что-нибудь совсем другое. Алексеич рассказывал, что москвичи странные люди и верить им нельзя ни на грош. По его рассказам выходит, что в качестве награды за хорошо проделанную работу мы вполне можем получить пулю в башку, да и то при хорошем раскладе. Больше всего меня занимает то, что вдруг стало на все наплевать. Такое чувство, что от души, если она у меня есть, отрезали изрядный кусок...

Разговариваем ни о чем. А о чем разговаривать? Несмотря на то, что тема от начала до конца была авантюрой чистой воды, и за такое "исполнение" Виталий Владимирович, узнай он об этом, переломал бы мне все ноги, все-таки она у меня получилась, и довольно неплохо. Можно было бы сделать все так, как учили, и ни о чем не волноваться сейчас. Но я и так не волнуюсь. Просто не люблю я шаблонов. Единственное, что действительно не дает покоя: какого дьявола Марина не подходит к телефону, когда я звоню Алексеичу? Странно. Хотя что тут странного? Ждет босс, переживает за нас и все такое...

- Я отлучусь на минуточку, - поднимаюсь из-за стола и иду в прихожую. Зеленоглазка идет следом, - схожу, позвоню, милая, и быстренько вернусь. Ты даже не успеешь соскучиться, - говорю, зашнуровывая кроссовки.

- Вот же телефон, - она удивленно вскидывает брови, показывая рукой на телефонный аппарат, стоящий на полке трюмо.

- Серьезный разговор, моя хорошая! - киваю головой в сторону комнаты, прикладываю палец к губам. - Я быстро, - и поцеловав ее в щеку, открываю дверь...

Не может быть, чтобы Зеленоглазка работала на Игоря, думаю я, сбегая по лестнице и поправляя на животе "наган". Нас бы здесь уже ждали. Или "еще не вечер"?..

Так и до паранойи недалеко... Недалеко от дома я видел телефонную будку. Уже очень поздно, но Игорь, дав мне номер, который я сейчас набираю, ясно сказал: звони в любое время. Что я и делаю.

- Алло! Игоря, будьте добры! Это Антон!

Небольшое шевеление на том конце провода, затем твердый, уверенный голос работодателя:

- Здорово, Антон! Как жив-здоров?

- У меня, слава Богу, все в порядке, а у тебя, думаю, просто замечательно!

- Да? - меняет тон собеседник. - Ну, что ж, я очень рад! Я кое-что задолжал тебе, Антоша... Когда желаешь забрать? Может быть, сейчас?

- Нет, Игорь, сейчас уже поздно, спать хочется. Давай лучше завтра?

- Ну, завтра так завтра. Когда и где?

- Я перезвоню тебе утром, - говорю я и кладу трубку на рычаг.

Пока меня не было, Ганц прикончил "Уокера" и теперь спит за столом, положив буйную голову на руки. Вдвоем с Зеленоглазкой мы тащим его на кухню и укладываем спать на раскладушке. Досталось бедолаге сегодня. После честно отданного Зеленоглазке физиологического долга курю лежа в постели и думаю о том, что же такое сегодня произошло?..

Ведь что-то все-таки произошло. Я имею в виду себя. Что-то важное очень. Но что? Перепончатых крыльев черного цвета, когтей и кровавых пятен на руках нет, кровавые дяденьки в глазах не стоят. Так, что же есть тогда? Что?..

Женщина, лежащая рядом, видит седьмой сон, темный квадрат окна становится серым, дворники на улице начинают шоркать метелками по асфальту, а я все еще думаю. И курю. Прикончив последнюю сигарету, встаю и иду в ванную.

Ледяной душ вперемежку с горячим бодрит и выветривает из головы дурные мысли. Растираюсь насухо полотенцем и отправляюсь на кухню варить кофе. Вчера увидел у Зеленоглазки кофемолку, турку, большой пакет кофейных зерен, и сразу простил ей все будущие грехи. Женщина, предпочитающая варить натуральный кофе, внушает уважение. Ганц спит как убитый... Тьфу ты, черт! Что за сравнение!.. Сварив на плите кофе, наливаю две чашки, ставлю их на нашедшийся тут же железный поднос, рядом – сахарницу и несу в комнату. Давно ей никто кофе в постель не приносил, обрадовалась. Если вообще кто-нибудь приносил когда-нибудь. Изложив ей свой план на сегодняшний день, откидываюсь на подушку.

Конечно, она поможет мне! Как я мог подумать обратное? Хотя моя просьба немного странная, но ее это не касается, это мои дела.

- Спасибо, милая! - я забираю чашку из ее рук и ставлю вместе со своей на пол. - По-моему, мы кое-что упустили ночью? Подожди-ка, сейчас я исправлю это...

В десять утра начинает шевелиться на кухне Ганц, и нам приходится вставать с постели. На всякий случай пробиваю еще раз свои и его карманы: не осталось ли чего-нибудь вчерашнего? Нет, все чисто! Маски и перчатки мы выбросили в мусорный контейнер, не доходя до дома Натальи Сергеевны. А если на моей "олимпийке" и остались какие-то микроскопические следы, то... А, черт! Надо было еще вчера ее выкинуть. Тем более, запасной спортивный костюм есть и у меня, и у Ганца. Сейчас исправлю. Вот болван!.. Вытряхиваю все из карманов и, засунув почти новый "Рибок" в целлофановый пакет, иду на кухню, где проделываю такую же процедуру с "адиком" Ганца. В прихожей две пары наших кроссовок отправляются туда же. Надев темно-серый, почти черный "Найк", купленный мной перед самым нашим отлетом, и новые черные "салики", накинув куртку, выскакиваю за дверь. Через два дома от Зеленоглазкиного открываю дверь первого попавшегося мусоропровода и кидаю пакет с нашими гнидниками в железное корыто. Вот повезет-то мусорщику! Два фирменных костюма и две пары фирменных кроссовок, причем все – новьё! Зайдя в знакомую телефонную будку, набираю "секретный" номер Игоря. На этот раз трубку снимает он сам.

- В четырнадцать ноль-ноль возле входа в центральный гастроном, в Измайлово. Будь один, - говорю я и вешаю трубку.

- Какого хрена ты забрал мой "адик"? - встречает меня вопросом Ганц, когда я возвращаюсь.

- Очухался, Саша? - улыбаюсь я. - Мусорщикам тоже надо хорошо одеваться, - достав из своей сумки пачку "дорожных", отсчитываю приличный прессик и вручаю ему: - Пойдем на кухню пошепчемся.

Ганц умчался на вокзал, а я с Зеленоглазкой снова завалился в постель. В начале первого он вернулся с железнодорожным билетом до Владика и двумя парами новых кроссовок. До тринадцати часов Зеленоглазка наряжает меня в свои вещи. Большая часть имеющегося у нее в наличии макияжа уходит на то, чтобы нарисовать мне другое лицо. В конце концов получается неплохая деревенская клуша. Еще раз обговорив детали предстоящего получения недостающей суммы денег, мы выходим.

В одинокой, деревенского вида, моложавой женщине в стареньком пальто, повязанном на голове пуховом платке, синих рейтузах и теплых ботах на резиновом ходу, стоящей с авоськой в руках у большого окна на втором этаже огромного гастронома в Измайлово, вряд ли можно узнать меня. Отсюда мне очень хорошо видны и макушка засевшего на крыше дома напротив Ганца, и Зеленоглазка, стоящая перед входом в магазин. За десять минут до назначенного времени к гастроному подъезжает бежевая "восьмерка". За рулем Игорь. Открыв дверцу, выходит и встает у переднего бампера. В простом рабоче-крестьянском прикиде, он сейчас больше похож на моториста-частника, чем на... Зеленоглазка смотрит на него и переводит взгляд на окно, за которым стою я. Утвердительно киваю ей головой: "Давай, милая, не подведи!" Макушка на крыше дома напротив высовывается чуть больше положенного. Вот засранец! Ну, получит он от меня чуть позже! Если живы останемся, конечно... Зеленоглазка направляется к Игорю. Машина пуста, мне отсюда хорошо видно. Подошла. Заговорили. Идут к багажнику. Открыв багажник, Игорь достает небольшой дипломат, как две капли воды похожий на тот, что отдал мне при нашей первой встрече. Зеленоглазка берет дипломат и идет прочь. Он некоторое время смотрит ей вслед, задумчиво и вроде бы с сожалением крутит шеей, затем садится в машину и трогает с места. Ох, как не понравился мне этот его жест. Так делают, когда хотят сказать: "Ай-яй-яй! Такой молодой! А мог бы еще жить и жить". Спускаюсь вниз и, выйдя из дверей гастронома, внимательно оглядываюсь, поправляя платок на голове: знак Ганцу, чтобы не торопился. Зеленоглазка спокойно идет, направляясь к своему дому. Двигаю, не спеша, за ней. Молодец она! Все сделала правильно и сейчас идет не торопясь. Вошла в подъезд своего дома. Никто не спешит зайти следом. Это, конечно, радует. Приостанавливаюсь, делая вид, что роюсь в кошельке. Подождем, пока не появится Ганц. Вот и он: выныривает из-за угла дома и, бросив короткий взгляд на меня, скрывается в подъезде. Значит, все в порядке? Он тоже не заметил наблюдателя. Может, наблюдателя и не было? Хотелось бы, чтобы это было правдой. Неужели действительно Игорь решил нас отпустить? Он или настолько честный, или полный дурак? На дурака вроде бы не похож. Честный? Вполне возможно. Но, будь я на его месте, я ни за что бы нас не отпустил. Ни за что!..

Минут двадцать я смываю с лица макияж, который никак не желает смываться. И как женщины носят его каждый день? Выйдя из ванной, долго вытираю тяпку полотенцем. Ганц "вялится" в кресле у телевизора. Зеленоглазка, стоя у окна, во все глаза смотрит на меня... Черт тебя дернул связаться со мной, девочка.

- Милая, выйди, пожалуйста, на кухню и прикрой за собой дверь, нам с Сашей нужно поговорить.

Она смотрит с укором, но, ничего не сказав, выходит из комнаты. На столе стоит маленький черный дипломат, брат которого лежит в моей сумке.

- Саша, набери "пятьсот два" на замках, - говорю я и, как бы между делом, ныряю за шкаф, где лежат наши сумки.

- Ну, набрал, - объявляет Ганц.

- Открой его! - командую из-за шкафа.

- Ну, открыл, - ворчит напарник и тут же добавляет с восхищением. - О-го!

- А вот еще одно "о-го", - выныривая из-за шкафа со вторым дипломатом, говорю я и ставлю его рядом с первым. Набираю "пятьсот один" и открываю крышку. В обоих чемоданчиках лежат деньги. По пять пачек "кать" в каждом. Алексеич, конечно, загнул, но уговор дороже денег. Одна пачка падает на стол.

- Твоя доля, Саша! - захлопываю крышку и подвигаю дипломат ему. - Это отдашь Алексеичу, - достаю из второго еще одну пачку, и она шлепается рядом с первой, - это лично от меня. Теперь слушай меня внимательно! Ты уходишь сейчас же. Дипломат и свои вещи оставишь в камере хранения на вокзале. До поезда времени у тебя валом. Только прежде помотайся по городу. Сбрось вероятный «хвост». Положишь вещи, походи по Москве, развейся, подарков накупи родне. Не грузись. Ничего плохого скорее всего не будет. Отдохни, но не вздумай пить! Приедешь во Владик, иди сразу к Алексеичу. Отдашь деньги и чеши к чертовой бабушке из города. Махни в деревню на пару-тройку недель. Меня не ищи. Я сам тебя найду. Жить хочешь? Если хочешь – не светись и не выставляйся. Деньги пока не трать. Возьми сколько нужно, остальные спрячь. Что бы тебе ни говорил Алексеич, наплюй и забудь. Если все будет хорошо, потом вместе отмажемся. Помни, еще ничего не кончено! Кончится тогда, когда я за тобой приеду в деревню. Паспорт этот сожги. Пепел съешь.

Ганц обалдело выпучивает глаза, но через секунду усмехается.

- Я так и сделаю, Антон. Ты найдешь меня в Астраханке. У меня там тетка троюродная живет. Она скажет, где я. Больше никто об этом знать не будет.

- Хорошо, Саша! - мы крепко, по-братски обнимаемся.

- Береги себя, Дениска! - шепчет он мне на ухо.

- И ты тоже! - отвечаю я. - Но второй удар в челюсть – за мной.

- Как приедешь, рассчитаемся, - снова усмехается он.

Слава Богу, начал что-то понимать!

- Давай, Саша, ходу! - отталкиваю его от себя. Ганц быстро собирается. Бросает дипломат Алексеича в свою сумку. Туда же летят две пачки "кать". У дверей мы еще раз прощаемся, крепко пожав друг другу руки.

- До встречи, братан! - в глазах его – тоска и надежда.

- До встречи, братишка! - в моих – уверенность и спокойствие. Кивнув, он открывает дверь и выходит.

"Удачи тебе, Олежка!" - мысленно желаю я, закрывая за ним замок. Вернувшись в комнату, перекладываю деньги в свой спортивный баул, а дипломат, тщательно протерев полотенцем, убираю под диван. Возможно, он когда-нибудь пригодится хозяйке. Этим же полотенцем быстро стираю в комнате, ванной и прихожей все свои возможные отпечатки. Так же как стер их в "Космосе" и у Натальи Сергеевны. Осталась кухня, но это чуть позже. Зеленоглазка сидит за кухонным столом и пьет водку. Перед ней початая бутылка и стакан. Больше ничего. Глаза на мокром месте. Смотрит внутрь себя.

- Что же ты, милая, без меня пьешь? - я достаю с полки над раковиной еще один стакан и наливаю себе водки.

- Та-а-ак... за что же нам выпить? Может быть, за нашу с тобой поездку в славный город Ленинград?

Она вскидывает на меня изумленные и такие прекрасные глаза.

- Куда? Ты разве не уезжаешь сегодня?

- Конечно, уезжаю, моя хорошая! Вместе с тобой – в Ленинград. Звони на работу, бери отпуск за свой счет, по семейным обстоятельствам, и катим.

 Стакан падает из ее рук и разбивается вдребезги.

- К счастью! - кричу я, подхватывая ее на руки и кружа по комнате. Зеленоглазка нежно прижимается ко мне, и я целую эти глаза, эти губы... С большим трудом отрываюсь и осторожно опускаю ее на пол.

- Подожди, сейчас не время. Звони на работу, нам пора собираться.

- Сегодня? Мы едем сегодня? А как же?..

- Сегодня! - перебиваю ее. - Прямо сейчас, панночка! Звони же, звони!

Пока она разговаривает по телефону со своим начальством, я успеваю стереть свои отпечатки на кухне, собрать осколки стакана с пола и спустить их в унитаз. Повесив трубку, она растерянно замирает посреди комнаты.

- Антоша, милый, что мне брать с собой?

- Ничего, - усмехаюсь я, - ничего брать не нужно, все купим там. Договорилась?

Она кивает головой.

- Тогда одевайся скорее, время дорого! - я легонько шлепаю рукой по ее заднице. - Нас ждет Ленинград!

Через полчаса мы уже катим на «моторе» на Ленинградский вокзал.

- Тот человек у гастронома... Он узнал тебя? - спрашиваю прижавшуюся ко мне на заднем сиденье Зеленоглазку.

- Кажется, нет, но я не уверена. Он часто бывал у нас в гостинице. Этот номер забронирован на него. Хотя он и проходил мимо меня, не глядя по сторонам... Знаешь, такой уверенный в себе, с высоко поднятой головой, как артист известный. Вроде и не замечал меня никогда, а сегодня так посмотрел – пристально, долго. Мне это сильно повредит?

- Нет, что ты! - я целую ее. - К тебе это никак не относится. Это наши с ним дела.

Еще как относится! - думаю про себя - Возьмет он тебя за жабры... Хотя, что ты можешь ему рассказать? Ты же ничего не знаешь обо мне, девочка. Надеюсь, он пощадит тебя...  И уже вслух добавляю:

- Не волнуйся, все будет хорошо!

Купив билеты и положив сумку в камеру хранения, мы идем в кафе, расположенное тут же, на вокзале, и обедаем эклерами с пломбиром. До вечера еще далеко, и мы гуляем по Москве. Несколько раз я проверяюсь: "хвоста" нет. Зеленоглазка, веселая и счастливая, с воодушевлением рассказывает мне о тех местах, про которые я слышал еще со школьной скамьи. Вечером уставшие, но довольные, мы возвращаемся на вокзал, забираем вещи из камеры хранения и выходим на перрон. "Красная стрела" готовится к отправлению. Классный поезд, ничего не скажешь! Сев в мягкие кресла и укрыв ноги теплым пледом, прижимаемся друг к другу. Теперь можно и вздремнуть.       

Оставив Зеленоглазку в привокзальной гостинице, налегке, поймав «мотор», спешу на открывающийся рынок. Еще одна бабуля на базаре и – еще одна, теперь уже однокомнатная, квартира в старинном доме на Васильевском острове. Забрав из гостиницы Зеленоглазку, привожу ее на только что снятую квартиру и, переодевшись в цивильное, вновь сваливаю. Теперь прошвырнуться по магазинам. Стоять в очередях – не моя стихия, поэтому лучший способ получить то что нужно быстро и без задержек – познакомиться со знающим толк в своем деле таксистом. Что я и делаю. Моторист Дима в своем деле толк знает, поэтому домой я возвращаюсь часа в четыре, уставший, как собака, но счастливый. Приходится три раза подняться в квартиру и снова спуститься к «мотору» для того, чтобы перенести все мои покупки. Полкомнаты завалено коробками, ящиками, пакетами, сумками и прочей всевозможной тарой. Мы устраиваем грандиозный банкет в честь нашего благополучного прибытия в город великой Русской революции, после чего заваливаемся... Ну, в общем, понятно, я думаю, чем мы там занимаемся сутки напролет.

Моторист Дима оказался на редкость расторопным и за неделю срубил с меня приличную сумму. Но с моими деньгами это была капля в море. Мы с Зеленоглазкой через неделю уже знали город как свои пять пальцев. Она щеголяла в новеньком норковом манто, таком же, как у Марины, и классных финских сапогах, имела целый гардероб приличных платьев, кофточек, всяких разных женских штучек и гору фирменной косметики. Что поделаешь, люблю я баловать бикс. Алексеичу не звоню. Перебьется пока без меня. Зато позвонил на работу маме. Родная сообщила, что за время моего отсутствия мной интересовалась целая куча народа. Ментов среди них, слава Богу, не было. Каждый вечер звонит Гриша и уже два раза заезжал лично. Причем спрашивал как меня, так и Олега. Это хорошо. Значит, Ганц все-таки сорвался и сейчас, наверное, в безопасности. Может быть, и нет, но об этом не хочется думать. Пообещав скоро вернуться, я отключаюсь.

За две недели я полюбил Ленинград всей душой. Владивосток чем-то похож на него. Очень похож. И расставаться с этим городом не хочется. Но впереди еще много дел. Работа есть работа.

- Как ты смотришь на то, чтобы посетить Киев, милая? - спросил я Зеленоглазку по истечении второй недели. Мы только что поужинали и теперь валяемся на кровати. Она поворачивается ко мне и, подложив руку под голову, внимательно смотрит мне в глаза.

- Я с тобой хоть на край света поеду, если возьмешь, конечно. - О-па! Мне кажется, или на самом деле в ее голосе звучит какая-то истерично-безнадежная нотка? - Я никогда не спрашивала тебя ни о чем: ни чем ты занимаешься, ни... Боже мой! Я даже не знаю, кто ты и откуда взялся. Я не надеюсь на какое-то особое расположение. Ты никогда не говорил мне о том, что любишь меня, или что-то в этом роде. Скажи мне только одно: зачем я тебе? Зачем ты таскаешь меня с собой? Я не дурочка и вижу, что ты занимаешься чем-то, что не укладывается в общепринятые рамки. На сына богатых родителей, как говорил мне, ты не похож. Они не такие. Тебе всего лет шестнадцать-семнадцать, а у тебя уже повадки волчьи. Кто ты? Ответь мне, пожалуйста! Я очень тебя прошу...

Красивая, следящая за собой кошка! Что ответить тебе? Соврать?

- Послушай, милая, - прикурив сигарету, я глубоко затягиваюсь и, выпустив облако дыма, поворачиваюсь к ней, также положив руку под голову. Глаза в глаза. Так и надо, - то, что я скажу сейчас, немного горько, зато это правда. Я тот, у кого много бабок и времени, чтобы эти бабки тратить. Ты мне очень нравишься и мне очень хорошо с тобой в постели, но однажды нам придется расстаться. Что-то около месяца у нас с тобой есть. Отдыхай, наслаждайся жизнью. Все вещи, что я купил тебе – твои, и на билет домой деньги у тебя будут, и даже более того... Не спорь, пожалуйста, - мягко и осторожно я закрываю ладонью ее губы, не давая возможности возражению выйти наружу, - и просто будь со мной, насколько хватит твоих сил. Не нужно говорить мне красивых слов, пытаясь привязать к себе. Такие, как я, никогда не имеют своей семьи, своего дома. Даже будущего у меня нет. Только настоящее. Ты мне нравишься, но вместе мы не будем никогда. Не спрашивай, почему. Это так, и никак иначе быть не может. Я собираюсь съездить на несколько дней в Киев. Ты со мной? - кивнув утвердительно, она обнимает меня. - Вот и хорошо! - я глажу ее по спине. - С утра собирай чемодан. Съезжу возьму билеты и вернусь. Мы неплохо повеселились, пора, как говорится,  честь знать. Не грусти, милая, все будет в порядке.

- Ответь мне еще на один вопрос, Антоша, зачем тебе пистолет?

- Это не пистолет, Зеленоглазка, это револьвер. А нужен он мне на всякий пожарный случай.    

Утром, только проснувшись, стартую в аэропорт. Купив билеты и выпив в кафешке  чашку кофе, возвращаюсь в наше уютное гнездышко с пакетом, в котором лежит купленный по дороге ананас. Зеленоглазка обожает фрукты и, конечно, будет рада. Остановив «мотор» за два квартала до нашего дома, иду пешком. Во дворе у соседнего подъезда стоит белая "семерка". За рулем никого. Взявшись за ручку двери, вдруг хватаюсь за голову: левый висок пронзает острая боль. Что за фигня?.. Свет в подъезде вырублен. Неожиданно приходит ощущение, которое называется: шерсть на загривке встала дыбом. В полумраке прохожу через холл к лестнице и, уже шагнув на первую ступеньку, ощущаю сзади полный смертоносной ярости выпад. Единственное, что остается сделать в такой ситуации, это упасть. Падаю на левый бок, немного неудачно, отбив бедро, и краем глаза вижу руку в перчатке с зажатым в ней армейским штык-ножом, выброшенную вперед. Приблизительно туда, где секунду назад должно было находиться мое большое и горячее сердце. Правая нога, автоматически включившись, уже завершает полуоборот, целя пяткой в пах обладателю руки со штык-ножом, но вовремя приходит мысль о том, что, лежа вот так, неудобно, на первой широкой ступени лестницы, да еще с отсушенным бедром, хорошего удара не получится. Поэтому следом за правой ногой включается левая. И когда пятка правой врезается в пах ноженосца, лишь слегка сбив его с толка, я, крутанувшись волчком, выбрасываю туда же левую, отталкиваясь от ступени практически только одним левым локтем. Носок левого "салика" точно поражает цель. Ноженосец говорит: "О!" и сгибается пополам от без сомнения нестерпимой боли. Но какой же все-таки молодец! Штык-ножа не выпускает. Настоящий викинг! Перекидываю левую ногу за обе его, голенью правой зафиксировав его ботинки на полу, и надавливаю под сгиб коленных впадин, вынуждая тем самым упасть на спину, что он благополучно и делает. Теперь остается раздробить ему нос ребром ладони правой руки. "Хр-р!" - говорят, ломаясь, хрящи носа. Наконец-то отпустил и нож и яйца. Поднявшись на ноги, выдергиваю из его штанов ремень и, заломив ему обе руки за спину, стягиваю кисти надежной "мертвой петлей". Подняв штык-нож, кладу в карман своего пальто. Взвалив ноженосца на плечо, поднимаюсь с ним на третий этаж и ногой стучу в дверь. Прохожу мимо ошалевшей от такого моего появления Зеленоглазки в комнату и сбрасываю с плеча своего несостоявшегося убийцу. Она пытается мне что-то сказать, но я отмахиваюсь, скидывая на пол пальто.

- Спустись на первый этаж и забери ананас.

- Что забрать? - не понимает она.

- А, черт! Ананас! Он в пакете целлофановом на первом этаже валяется. Сходи и принеси его сюда!

Пока она отсутствует я, скинув пиджак, рву простынь, сдернутую с кровати, на полосы и, посадив ноженосца на стул, накрепко привязываю этими полосами, скрученными в жгуты, к стулу. Хлопает входная дверь, Зеленоглазка замирает на пороге с пакетом в руках.

- Вот, валялся там... А кто это такой, Антоша? - указывает она кивком головы на типа, привязанного к стулу.

- Еще не знаю, но собираюсь сейчас узнать! - с нехорошим холодком в голосе говорю я. Подойдя к восседающему на стуле ноженосцу, беру его за волосы и резко откидываю голову назад.

- А-а-а! - говорит он и открывает глаза. Теперь можно его как следует рассмотреть.

Приятный, если б не сломанный, распухший и кровоточащий нос, молодой человек лет двадцати трех, с черными, слегка вьющимися волосами, яркими голубыми глазами и тонкими, строго очерченными губами, одетый в темно-зеленую "финку" с капюшоном, широкие штаны из серого драпа и высокие армейские ботинки на шнуровке. Обычный совдеповский прикид, обычные кожаные перчатки на руках. Но ботинки и штык-нож – это интересно.

- Дорогая, подай мне ваты, надо парняге нос заткнуть, а то он всю квартиру своей кровищей уделает, - Зеленоглазка приносит клочок ваты и я, скатав два тампона, поочередно затыкаю ими обе ноздри ноженосца, делая это размашисто-неуклюже. - Почисти, пожалуйста, мой прикид на кухне, а мы с этим неджентльменом пока пообщаемся здесь, - вынимая из кармана штык-нож и отдавая Зеленоглазке пальто, говорю я. Она смотрит на меня большими, испуганными глазами и вздрагивает, когда я прикасаюсь к ее руке.

- Милая, - говорю я как можно мягче, - не нужно ничего бояться. Я с тобой. Иди, пожалуйста, на кухню и почисти мое пальто. Нам с этим молодым человеком нужно поговорить по душам. Иди же! - Зеленоглазка выходит на кухню, плотно прикрыв за собой дверь.

- Ну-с, коллега, начнем, пожалуй! - повернувшись к несостоявшемуся убийце, я с интересом разглядываю его. Он, в свою очередь, с таким же интересом смотрит на меня. Ни тени страха в глазах. Действительно – викинг! - Сразу скажешь мне то, что я хочу знать, или дальше на меня пялиться будешь? - вынув из-за брючного ремня наган, кладу его на телевизор.

- А ловко ты меня уделал, - говорит он весело, приятным низким голосом, - ведь почти на кончике острия висел! Надо же какой ловкий оказался. Что смотришь – мочи, давай!

Ну и говнюк! Находится в моих руках и провоцирует без зазрения совести.

- Ты что, больной, - я кручу штык-ножом у виска, - я тебя сейчас на кусочки порежу!

- Да пошел ты!..

Во дает! Что ж, в смелости ему не откажешь. Но каков наглец!.. Из остатка простыни скручиваю кляп и, подойдя к своему пленнику, схватив его за голову, надавливаю пальцами на желваки. Когда он открывает рот, глубоко и плотно засовываю его внутрь. Но даже с кляпом во рту ледяной холод его голубых глаз вызывает легкие покалывания на коже. Быстро обыскав его, достаю кожаный бумажник из внутреннего кармана куртки и ключи зажигания от "жиги" из кармана брюк. Все, больше у него ничего нет. В бумажнике "штука" с мелочью, водительские права на Свешникова Алексея Владимировича, выданные пять лет назад в подмосковной Балашихе, и техпаспорт на белую "семерку". Свеженький, всего несколько дней назад получен. Картина для меня определенно проясняется.

- Мне, в принципе, все ясно, осталось узнать самую малость: как ты меня нашел, Леша? - я стою перед ним, держа в руке штык-нож. - Чисто профессиональный интерес. О том, что тебя нанял Игорь, говорить не нужно. То, что я тебя завалю, тебе, надеюсь, понятно? Торгов никаких не будет. Живого я тебя не выпущу. Умрешь быстро, обещаю. Скажешь? - он отрицательно качает головой... Помучить бы его – все бы рассказал. Да не могу я мучить людей. – Тогда умри! – и штык-ножом, коротко размахнувшись, бью в сердце. Тело, дернувшись раз, обмякает... Чертов герой, сколько проблем мне подкинул... Но он-то здесь совсем не при чем. А тот, кто при чем, свое получит. Получит! Чуть позже.

Я разворачиваю стул с ушедшим в небытие ноженосцем лицом к окну. Зеленоглазке совсем необязательно знать о том, что он уже не здесь.

- Милая, - говорю я, входя на кухню с ее сапогами и манто в руках, - у нас с этим гражданином, - киваю в сторону комнаты, - возникли некие разногласия, которые мы бесспорно решим в ближайшее время, но только наедине. Пожалуйста, одевайся и прошвырнись по городу. Пару часов погуляй по магазинам, попрощайся с этим прекрасным городом, а в час дня мы встретимся у Исаакиевского собора. Времени до отлета у нас в избытке. Не нужно ни о чем меня спрашивать, просто делай так, как я сказал, и все.

- Хорошо, Антоша! - она накидывает на плечи манто, я помогаю ей надеть сапоги. Застегнув молнии, поднимаюсь с колена и, пошарив в карманах, достаю пару сотен.

- Хватит?

- Конечно, хватит, милый, - она целует меня в щеку и, открыв кухонную дверь, идет в прихожую. Я страхую сзади на тот случай, если ей захочется бросить взгляд в сторону комнаты. Но Зеленоглазка, гордо неся свою красивую голову, идет прямо к входной двери, открывает замок и, махнув мне рукой на прощанье, шагает на лестничную площадку. - До часу, милый!

- До часу, моя хорошая! - закрыв за ней дверь, возвращаюсь в комнату. Леха Свешников умер мгновенно, и крови из его бесстрашного сердца вытекло совсем немного, что очень облегчит транспортировку его тела вниз, к машине. Почистив в ванной слегка запылившиеся брюки, одеваюсь. Выхожу из подъезда и направляюсь к стоящей неподалеку белой "семерке", совсем новой. Движок заводится с полоборота. Подогнав тачку к подъезду, внимательно оглядываюсь по сторонам. Мне везет. Утренняя смена уже умчалась на работу, остальные или ломанулись по магазинам, или еще спят. Сделав полуразворот, сдаю задом к самой двери подъезда. Кажется, достаточно. Выйдя из машины, открываю крышку багажника и бегом поднимаюсь на третий этаж. Зайдя в квартиру, подхожу к трупу, сидящему там, где я его оставил, выдергиваю штык-нож из груди и, быстро перерезав жгуты, бросаю орудие убийства в карман "финки", взваливаю бездыханное тело бывшего коллеги на плечо и несу вниз. Подъезд пуст, и это не может не радовать. Приоткрыв подъездную дверь, выглядываю на улицу: никого поблизости. Мне действительно везет. Быстро выйдя из подъезда, открываю багажник, сгружаю в него мертвое тело и, хлопнув крышкой, бегом возвращаюсь в квартиру. Собираю с пола порезанные куски жгутов, складываю в целлофановый пакет. Вроде бы ничего не забыл... Наган занимает свое место за брючным ремнем. Закрыв дверь на ключ, сбегаю вниз и, чуть приоткрыв крышку багажника, бросаю туда пакет... Ну, теперь главное – не нарваться на гаишника.

Машину я кидаю в лесополосе, на выезде из города, недалеко от трассы на Москву. Обыскав ее и убедившись, что она чиста, достаю из багажника канистру с бензином. Из кармана куртки моего несостоявшегося убийцы беру штык-нож. Он немного испачкан кровью, поэтому приходится несколько раз воткнуть его в землю. После этого, протерев платочком, можно положить его в карман своего пальто. Платочек кидаю на труп. Туда же летят документы и кожаный бумажник. Сняв пальто и повесив на сучок дерева, стоящего рядом, беру канистру и поливаю бензином машину. Побольше в багажник, на бывшего смелого Лешу Свешникова, немного в открытые двери, немного сверху. Молодец он, горючкой затарился заранее, как знал, что пригодится. Пролив от машины бензиновую дорожку, бросаю канистру на заднее сиденье. Надев пальто и достав из кармана зажигалку, отойдя к концу "дорожки", чиркаю, поднося огонек к пропитанной бензином земле. Пламя быстро бежит к машине, и вот уже большой пионерский костер, весело гудя в прохладном воздухе, вздымается к небу, превращая смельчака и его новую «тачку» в кучу обгорелого дерьма. Прощай, Леха! Ты был настоящим мальчишем-кибальчишем и не выдал проклятым буржуинам свою страшную военную тайну. А мог бы жить!..

Выбравшись из лесополосы на трассу, иду некоторое время пешком в сторону Ленинграда. Пройдя с километр, оборачиваюсь и, подняв руку, "голосую". Черный, редкий уже дым поднимается над далекой лесополосой, и ветер лениво относит его в сторону от дороги. Рядом со мной тормозит старенький "четыреста двенадцатый", и веселый пожилой дядька крутит ручку, опуская стекло:

- Куда тебе?

- В город! - я достаю из кармана "четвертной". - Устроит?

- А то! - улыбается он.

Вечером мы с Зеленоглазкой вылетаем в Киев. Схема та же: из только что снятой квартиры на Подоле звоню человеку, которого зовут Юрий. Вечером мы с ним встречаемся в центре. Он необыкновенно толст, полностью лыс, имеет густые, черные, как смоль, усы и темно-коричневые, большие, как у коровы, глаза с длиннющими ресницами. Типичная, истинно хохляцкая тяпка.

- Ты должен был приехать раньше, - заявляет он с ходу, даже не поздоровавшись, - что-нибудь случилось?

- Небольшое изменение графика. Главное, я здесь, и все в порядке, - стараясь выглядеть солидным, как и мой прикид, говорю я. - Где мы можем поговорить?

- Кушать хочешь? - он берет меня за рукав. - Пойдем, здесь недалеко есть забегаловка.

В уютном старинном подвальчике, лет двести как минимум служащим "шинком", обговорив детали, мы молча наслаждаемся хорошим коньяком, заедая его копченой семгой и превосходной украинской брынзой. Говорить не о чем, едим молча, изредка улыбаясь и подмигивая друг другу. Приятно общаться с предельно лаконичным человеком, коим он и является, несмотря на свою колоритную внешность.

- Если будут проблемы – телефон ты знаешь, - говорит он, пожимая мне руку на прощанье. Милейший человек! Так и не дал мне расплатиться в "шинке".

Оставив свои вещи на киевской квартире, утренним поездом мы выезжаем в Кировоград. Зеленоглазка "дуется" на меня: так и не посмотрела столицу Киевской Руси. Ничего, дорогуша, Бог даст, посмотрим еще... Хорошо бы было взять с собой наган, но лезть с ним в самолет не очень-то спокойно. Выбрасывать такую хорошую "машинку" было жалко, и я отправил его бандеролью на мамин адрес, перед этим позвонив ей и предупредив, чтобы ни в коем случае не открывала ее до моего возвращения.             

Небольшой поселок городского типа в нескольких часах езды от Кировограда, с названием Побушье, на автовокзале которого мы ловим частника, согласившегося довезти нас до хутора Яркого всего за полтинник. Тридцать минут езды на "Запорожце" на юг, среди бескрайних колхозных полей – и нашим глазам открывается хутор Яркий: восемь больших и крепких хат с многочисленными дворовыми постройками и огромными земельными участками. Поблагодарив водилу, выходим и идем к хутору пешком. Нам нужен дом Никиты Ярковца. Старуха, вышедшая из ближайшей к дороге хаты, указывает нужное направление, попутно спросив, не родственники ли мы Никите Яковлевичу.

- Ага, бабушка, родственники, - утвердительно киваю я, - троюродный племянник, а это жена моя...

Никита, маленький коренастый хохол лет под пятьдесят, говорит на смеси украинского и русского. Узнав, что я от Юрия, широко распахивает калитку:

- Заходьте швыдче!

Зеленоглазка первый раз на Украине, для нее все это в диковинку: и дородные хуторянские хаты, и основательное хозяйство, и даже это небо над головой. В просторной, светлой комнате мы сидим втроем за большим деревенским столом, обедаем по-хохляцки плотно и слушаем в основном Никиту, который поговорить мастер. Рассказывает чинно и обстоятельно о хозяйстве, об урожае в этом году, о жизни на хуторе. Он живет вдвоем с женой, маленькой, сухонькой женщиной, явно красавицей в прошлом, но сейчас сгорбленной и выглядящей гораздо старше своих лет, вырастившей троих сыновей. Она молча прислуживает нам за столом, привычно и сноровисто ставя на стол новые блюда и убирая пустые тарелки. Мы пробуем ее "знаменитую на весь хутор", как говорит Никита, черешневую наливку и, по достоинству оценив великолепное сочетание вкуса, на пару с Зеленоглазкой от души благодарим хозяйку, на что она, смущенно улыбнувшись, отвечает:

- На здоровьице!

Никита рассказывает о чем угодно, но о деле – ни слова. И только когда мы заканчиваем обильную трапезу и вдвоем с ним выходим на крыльцо покурить, он спрашивает будто невзначай:

- Дивчина в курсе?

- Нет, Никита. Она – ширма. Можешь не волноваться, ты ее первый и последний раз видишь. Мой хозяин очень серьезный человек, и может так статься, что наше дальнейшее сотрудничество будет взаимовыгодным и продолжительным.

- Возможно, - степенно соглашается он, покручивая почти запорожский пшеничного цвета ус, Юрий знает, с кем имеет дело. - Зараз поглядим, чи как?

- Пошли, сейчас посмотрим, - я поднимаюсь на ноги, - что там у тебя имеется...

Мы стоим у дороги и ловим попутку. Никита провожает. При нас два большущих баула, в которых сверху лежат копченое сало, сыр, грецкие орехи, мед, лепешки и пирожки – дары щедрого хозяина. Дары, если учитывать, сколько за них запросил он. А снизу... Снизу лежат лет десять в колонии общего режима. Ловим старенькую "двойку". Зеленоглазка садится на заднее сиденье, я загружаю баулы в багажник и, захлопнув крышку, протягиваю руку Никите:

- Спасибо за хлеб-соль и вообще за все! Счастливо оставаться.

Его грубая ладонь крепко сжимает мою:

- Бывай, Антошка! Будь осторожен и не подведи меня.

- Никогда, отец! - я сажусь рядом с Зеленоглазкой и хлопаю дверцей. Машина трогается. Мы долго машем, обернувшись назад, пока маленькая фигурка хуторянина с поднятой рукой не скрывается за поворотом. Частник любезно соглашается довезти нас до самого Кировограда. С помощью определенной суммы, конечно. В поезде на Киев, где мы с Зеленоглазкой непринужденно изображаем супружескую пару, никто не лезет с дурацкими расспросами, а уж тем более не интересуется о том, что у нас в баулах. Да мы, собственно говоря, и не скрываем – периодически достаем из них то пирожки, то орешки, а где и сало.

Вот и Подол, который кыяны даже сейчас, в советское время, продолжают упорно называть по старинке. Красив Киев, и есть что посмотреть в нем, но некогда. Грустная Зеленоглазка сидит напротив меня в кресле, поджав ноги и обхватив колени руками.

- Антон, скажи мне, пожалуйста, мы делаем что-то нехорошее, да?

Первый раз я использую женщину в своих целях и, хотя пытаюсь убедить сам себя в том, что все это нужно для общего дела и в данный момент я как раз преследую цель в интересах общего дела и все такое, суть от этих оправданий не меняется. Трудно смотреть в эти прекрасные зеленые глаза, но я смотрю. Знаю, что подставляю ее... Вернется она когда-нибудь домой?.. Небольшие уколы то ли совести, то ли еще чего-то такого, покалывают, конечно, но слегка: моя жизнь – дороже! Мне дороже. Не кому-то же еще, черт побери! Поэтому поедет она. Все остальное в руках Всевышнего.

- Мы делаем что-то нехорошее? - повторяет она свой вопрос. - Все эти сумки, поездки, твои недоговоры... Это противозаконно, да? - Она ждет, она молит меня о спасении своей души. Бедная девочка! Ты явно влюблена в меня. Несмотря на то, что прекрасно знаешь – скоро все закончится. И ты сейчас боишься за себя... за нас. Больше за нас, чем за себя. За себя не так сильно, потому что умеешь жертвовать собой. Ты и сама – жертва. Жертва обстоятельств. Просто ты оказалась не в том месте и не в то время, попавшись мне на глаза. И вот я использую тебя, потому, что мне это выгодно. Но ты – женщина! И как женщина не можешь не любить. Ну, что ж... тем хуже для тебя. Люби, если не можешь иначе. Я разрешаю тебе. И да хранит тебя Бог!..

- Послушай, милая! Не нужно задавать мне такие вопросы. Я говорил тебе раньше, скажу и сейчас: врать не хочу, а правду сказать не имею права. Если хочешь, загляни в сумки. Вытащи продукты и посмотри, что там внизу. Может быть, тогда тебе станет легче. Разве тебе плохо со мной? Я чем-то обидел тебя? Нет? Зачем же ты терзаешь и себя, и меня? Хочешь посмотреть, что там? Нет? Вот и правильно! "Потому что если ты захочешь посмотреть, - мысленно добавляю я, - тогда тебя уже точно ничто не спасет. А так вполне может быть, что останется хоть малейший, но шанс". – Ты сделаешь кое-что для меня? Все, что я хочу? Спасибо, Зеленоглазочка! Ты так решила? Что ж, я не сомневался в тебе. Завтра ты выезжаешь во Владивосток. Одна. Я провожу тебя на вокзал и посажу на поезд. Дальше ты поедешь самостоятельно. На вокзале во Владивостоке тебя встретит мой друг и заберет баулы. После этого он отвезет тебя в аэропорт. Возьмешь билет до Ленинграда и первым же рейсом вылетишь. Я сделаю здесь кое-какие дела и сразу вернусь в нашу квартиру на Васильевском острове. Буду ждать тебя там. Мы встретимся и обо всем поговорим. Хорошо? Денег я тебе дам, туда и обратно хватит с лихвой. Ты сделаешь это для меня? Отлично, милая! Возможно, нам действительно нужно будет о многом поговорить, когда ты вернешься...

Правильный ход! Вон как вспыхнули, загоревшись надеждой, зеленые глаза. Той надеждой, что обычно умирает последней. Я выдержу и этот взгляд. Вроде бы ничего определенного не сказал, а с другой стороны – очень многое! Ты ждешь продолжения? Его не будет. Видишь, я делаю вид, что и так сказал слишком много.

- А теперь иди ко мне, моя кисонька! Я так соскучился по тебе... моя хорошая... лапочка моя...

На следующий день я сажаю ее в вагон, помогая занести и уложить тяжелые сумки. Успеваю познакомиться с ее попутчицей, дородной деревенской бабой, шутливо прошу приглядывать за молодой женушкой в дороге, хвалю отделку спального вагона, целую и обнимаю напоследок "жену" и долго машу рукой вслед уходящему поезду. Затем тяжело вздыхаю и, понурив голову, медленно плетусь на стоянку такси. В общем, ломаю комедию, изображая любящего мужа. Вроде неплохо сыграно.

В двадцать четыре ноль-ноль по владивостокскому времени с городского переговорного пункта звоню Алексеичу.

- Какого дьявола?! - первый раз я слышу, как он орет. - Где ты?! Где Га... Тьфу ты, черт бы вас побрал обоих! Где Саша? Отвечай, мерзавец! Почему ты молчишь?! - Во дает старикаша! Ни "здрасьте" тебе, ни "как дела?" Он в страшном гневе, это точно. Представляю, что бы он сейчас сделал со мной, будь я в пределах его досягаемости.

- Слушай внимательно! - перебиваю его. - Сегодня моя жена выехала из Киева "триста восемьдесят четвертым скорым". Пятый вагон, двенадцатое место. Пусть водитель встретит ее, а то у нее сумки тяжелые. Чтобы не толкалась там по трамваям. Только пусть оденется так же, как одевался, когда нас в аэропорт отвозил. Она его видела мельком один раз, чтобы не перепутала, одним словом. Ее зовут Зеленоглазка. Позвоню через семь дней, узнаю, как доехала. Дождусь ее здесь, потом приеду. Потом поговорим. Ты все запомнил, папа?

- Да, Антоша... Сынок, я все запомнил, - Алексеич вновь спокоен, как обычно. - Звони. Ты в порядке?

- В полном порядке, пап. Не волнуйся за меня. Саша, значит, так и не приехал, да?

- Почему не приехал? Приехал и деньги от тебя передавал и приветы – все, как полагается. Передал и сразу исчез. Ты не знаешь, куда?

- Ладно, пап, мне некогда, потом поговорим. Маме привет передавай. Я побежал.

- Береги себя, сынок!

- И ты тоже, пап! - я кладу трубку. Фу-у-у... Интересно, мне сильно достанется, когда я вернусь? Поживем – увидим. Пора снова навестить столицу, и я первым рейсом вылетаю в Москву. Остался должок небольшой, а долги необходимо отдавать.

На Арбате я покупаю себе замечательный "набор юного театрала", выложив за него кругленькую сумму. Но он того стоит. Большой пластмассовый саквояж с лэйблой "Сделано в Англии" с целой кучей всевозможных отделов, ящичков, пакетиков, с разнообразным гримом, красками, накладными усами, бровями, бородами, самоклеющимися шрамами, бородавками и, конечно, париками. Очень нужный и полезный чемоданчик, короче говоря. Там же я приобретаю слегка поношенные, но очень приличные фирменные шмотки: темно-синий в полоску костюм-тройку, черный кожаный плащ с теплым подкладом, черные лакированные туфли с острыми носами, черную фетровую шляпу с широкими полями, белый, шерстяной шарф, совершенно потрясающую, изящную деревянную трость с львиной позолоченной головой вместо рукояти. Ну и для полного завершения остается найти тонкий стилет, очки в позолоченной оправе и скромный золотой перстенек. Очень шумная и полезная эта улица – Арбат. При желании здесь баллистическую ракету средней дальности найти можно. Были бы денежки. Но ракета мне не нужна. Все, что необходимо для получения долга, я уже имею. Осталась самая малость – получить. А за этим дело не станет. Сгрузив покупки в только что снятой однокомнатной квартире нового дома в Лучниковом переулке, навещаю небольшой хозяйственный магазин, находящийся поблизости. К вечеру все готово для похода. Конечно, можно было бы подождать, пока чернявый продавец, продавший мне стилет, достанет пистолет с глушителем. Но он просит подождать пару дней, а ждать так долго нет никакого желания. Не сомневаюсь, что если бы побродить по Арбату подольше, можно найти то, что нужно. Но пусть лучше будет немного труднее. Зато какая славная предстоит охота!..                 

В восемь вечера у гостиницы "Космос" тормозит такси, из которого – «кино и немцы!» – неторопливо выбирается прилично одетый джентльмен старше моего возраста, старше настолько, насколько это позволил сделать грим, с реденькой "козлиной" бородкой, в очках, с изящной тросточкой в руках (судя по всему, иностранец) и начинает степенно подниматься по ступеням, ведущим ко входу. Швейцар, распахивая перед посетителем входную дверь, получает свой рубль и бормочет привычно вслед слова благодарности. Игнорируя лифт, изо всех сил делая лицо постояльца гостиницы, я очень медленно поднимаюсь по лестнице на четвертый этаж. Не спеша, по ковровой дорожке – к двери четыреста восемьдесят восьмого номера. Слегка закругленный коридор скрывает отсюда стойку дежурной по этажу. Прислонив ухо к двери, прислушиваюсь. В номере определенно кто-то есть. Очень хорошо! Значит, меня ждут. Как я и предполагал. Вытащив из кармана две изогнутые и заточенные, как нужно, стальные проволочки, вставляю их в замочную скважину. Такие замки, как здесь – семечки для меня. Надев тонкие кожаные перчатки, левой рукой берусь за ручку двери, а правой, с зажатыми в ней проволочками убираю "секреты" и, повернув свою нехитрую отмычку, спокойно открываю замок. Почти как "родным" ключом. Путь свободен. Еще раз прислушиваюсь – никакого ажиотажного движения за дверью... Не услышали или?.. Может быть, открыв сейчас эту дверь и шагнув внутрь, я шагну в небытие? Может быть, это будет последнее что я сделаю в своей жизни? Откуда берутся такие мрачные мысли? Страха-то нет, один задор! Ладно, хватит мыслить, пора делом заниматься... Плащ и шляпа аккуратно и тихо уложены на пол. Обратной дороги нет. Только вперед...

Дальше – сон, не сон, во всяком случае, я не совсем уверен, что всё было именно так. В общем, полагаюсь на ваше усмотрение, друзья мои. Н-да! Джеймс бонды отдыхают...

Сняв колпачок с конца трости, оголяю конец лезвия стилета, надежно вделанного в низ трости. Отличный дротик! Не зря я вчера столько времени с ним возился. Расстегиваю пуговицы пиджака, чтобы легко можно было достать из-за брючного ремня полученный "по наследству" штык-нож. Коридор пуст. "Ну, с Богом!" Повернув ручку, бесшумно открываю дверь и "зигзагом змеи" скольжу внутрь. В прихожей и зале горит свет. Замок тихо щелкает, закрыв мне дорогу назад. Только – вперед! В зале у телевизора сидит один из амбалов Игоря, тот, что открывал нам дверь. Тогда он, правда, был в цивильном. Сейчас на нем спортивный костюм, поверх которого блестят ремни наплечной кобуры. Справа – приоткрытая дверь в столовую, где тоже горит свет и откуда слышен негромкий разговор. Кажется, еще двое. Трое, значит. Они меня ждут, но не верят в то, что я посмею вернуться. Конечно, какой дурак сунется сюда после такого расклада. Тем более, какой-то щегол. Поэтому они такие раскайфованные. А зря! Щегол уже здесь, ребятишки!

Конечно, вас трое крепких, вооруженных парней, конечно, вы думаете, что щегол, то есть я, если и умеет что-то, то уж с тремя такими крутыми пацанами точно не справится. Конечно, вы не раз и не два участвовали во многих разборках и покрыли себя в них сладкой пылью славы. И еще много у вас такого «конечно», но вы, ребята, –  обычные люди и думаете, что и я обычный. А я – не обычный, я другой. Да, стрелять в таком месте как «Космос» я не буду, это вы верно подметили, но и разбираться, в привычном для вас понимании этого слова, я тоже не буду. Я не разбираться с вами пришел, я пришел быстро и качественно, наверняка, так, как меня учили, забрать ваши никому не нужные жизни.

Лезвие дротика бывшего стилета с тихим хрустом входит в затылок сидящего в кресле ко мне спиной бугая. Он так и остается спокойно сидеть в кресле, смотря свои последние новости. Уперев подошву ботинка в голову, рядом с лезвием, дергаю резко на себя, сдвинувшись немного в сторону, чтобы кровью не забрызгало костюм... А, черт! На ботинок попало несколько капель. Ну, это не беда. Вытрем о его олимпийку. Она все равно ему больше не пригодится. Отлично! Ботинки снова сияют чистотой. Продолжим... Быстро осматриваю кухню и ванную с туалетом – пусто.

Осторожно перемещаюсь к двери в столовую и медленно, одним глазом, заглядываю внутрь. Их двое. Незнакомые. Тоже не маленьких габаритов. Один сидит в дальнем от меня кресле, слева у окна, второй стоит, облокотившись на стойку бара. Оба заняты оживленной беседой о какой-то Натуське, которая любит "давать" исключительно в экстремальных ситуациях. Тот, что у бара, так увлеченно об этом рассказывает, что я невольно заслушиваюсь, но вовремя одергиваю себя: «Делом надо заниматься, Денис!» Стоп! В прихожей на вешалке висит кожаное пальто. Рядом с тем, кто остался возле телевизора, на стуле лежит парка. В столовой, на подлокотнике второго кресла две кожанки. Выходит, что где-то есть еще один. Все-таки они меня ни в грош не ставят. Уроды. Совсем оборзели. Какая непростительная самоуверенность!..

Широко распахнув дверь, быстрым шагом вхожу в комнату. Замерли. Во-первых, не ожидали увидеть здесь кого-то постороннего, а во-вторых – такого постороннего. Или наоборот: то во-вторых, а это во-первых? Впрочем, не важно. Главное, что своим "неожиданием" подарили мне несколько таких нужных и важных секунд. И я сейчас этими самыми подаренными секундами с огромным удовольствием воспользуюсь. "Готовы умирать, ребята? Тогда на первый-второй рассчитайсь!" Перехватив дротик левой рукой, правой вытаскиваю из-за брючного ремня штык-нож и, остановившись как раз между ними, заученным движением, как на уроке, мысленно нарисовав жирную красную точку на груди сидящего в кресле, по наклонной траектории, сверху вниз, с силой кидаю остро отточенную сталь, оправленную в текстолит. Как учили, в общем. Штык-нож, сделав ровно пол-оборота в воздухе, замирает как раз в самом центре груди, оставив снаружи одну рукоятку. "Пять баллов!" - сказал бы Виталий Владимирович, нахмурившись. Почему нахмурившись? Да потому, что на расстоянии в три шага до цели кидать нож так демонстративно нагло, это свинство. Ну, вот такая я свинья, что поделаешь! В иной ситуации можно поплатиться за это головой, но сегодня мой день. День Гнева. Не сказать, правда, что так сильно я гневаюсь, скорее наслаждаюсь удивительным покоем и приятной истомой, разливающейся мягкими волнами по всему телу. При этом тело предельно собрано, мозг работает четко, глаза улавливают все движения, замечают все детали обстановки. Нравится ли мне убивать их? О, да! Нравится! Тот, что в кресле, мгновенно уходит в небытие. Боковым зрением улавливаю судорожные движения стоящего у бара кандидата на отправку в те же края. Очень хочется ему достать из подмышечной кобуры пистолет, но, похоже, что давно не тренировался: как-то медленно он все это делает. Забавно знать, что именно я обрываю чью-то самую последнюю надежду. Полуобернувшись к нему, делаю длинный выпад и без замаха бью дротиком снизу вверх под нижнюю челюсть. Его рука, почти доставшая пистолет, замирает, глаза широко раскрываются и, с удивлением глядя на меня, он начинает медленно оседать на пол. "Погоди-ка, ты куда это?" Перехватив дротик обеими руками, слегка приподнимаю его и, подойдя вплотную к почти трупу, успеваю шепнуть ему на ухо: "А вот и не успел!" Делаю шаг в сторону, резко дергаю вниз свое мини-копье и, придержав за плечи уже тело, осторожно помогаю ему плавно опуститься на довольно неплохой толстый ковер, который теперь безнадежно испорчен кровью... Остался тот, который в спальне. Только бы это был тот, кого я ищу! Господи, пусть там будет Игорь! Держа дротик лезвием подальше от себя – не дай Бог испачкаться – встаю у двери в спальню и, нажав на ручку, толкаю ее, прижимаясь к стене, чтобы не служить легкой мишенью. Напрасно опасаюсь: на широкой кровати, застеленной тонким покрывалом, положив руки под голову и расстегнув пуговицы пиджака, лежа на спине, спит спокойным сном еще один амбал, тоже незнакомый. Из-под ремня на животе торчит рукоять "Макара". Подчиненные, значит, бодрствуют, по одному уходят в небытие, а этот вялится здесь и в ус не дует... Зайдя в спальню, подхожу к кровати и, наклонившись над бессовестным, выдергиваю у него из-за пояса пистолет. Так и не просыпается. Вот мерзавец!

- Слушай, ну ты вообще оборзел! - вытащив магазин, я с размаху кидаю "Макар" ему на пузо. Подскочил как миленький, но, увидев пятнадцатисантиметровое лезвие у своей груди, залитое кровью павших товарищей, замер. Глаза такие, словно кобра перед ним. - Вот так и сиди! - говорю ему, легонько покачивая дротиком. - Не то живо отправишься следом за своими коллегами. Первый вопрос: на хрена вам столько пистолетов? Вы что здесь, в войну поиграть вздумали? - В глазах его появляется осмысленное выражение и страх. Понял, значит, откуда на кусочке остро отточенной стали кровавые разводы. Но, видать, врубиться не может, о чем я спрашиваю. - Слушай, ты, мальчишка с грязным пузом... Я с тобой в бирюльки играть не буду... - Ну и сказанул-то! Любимым выражением моего мастера производственного обучения Юрия Николаевича Силы. – Один вопрос – один ответ! Если понял, скажи "да".

- Да! - выдавливает он из себя. Наконец-то!

- Так зачем вам столько пистолетов?

- Тебя ждали, - быстро говорит он.

- И что, стали бы стрелять в гостинице, где полно иностранцев и ментов? - искренне удивляюсь я.

- Посмотрели бы по обстоятельствам, - смущается "мальчишка", который старше меня лет на пятнадцать.

- Ясно. Выходит, "на лоха", - усмехаюсь я. - Ну и где теперь Игорь?

- Я не знаю... - начинает он.

- Ты жить хочешь? - перебиваю его, приблизив к солнечному сплетению на пару сантиметров острие дротика.

- Что? - как завороженный, он следит за моими действиями.

- Это я к тому спросил, что если вдруг ты еще раз не ответишь, умрешь сразу же. Извини, у меня очень мало времени.

- Я хочу жить, хочу! - прорывает наконец его. - Но я действительно не знаю, где он. Поверь мне, пожалуйста! Он звонит сюда. Откуда, я не знаю. Мы уже двое суток здесь. Я звонил ему домой, но там никто трубку не берет... - Он что-то еще говорит, но я его уже не слушаю... Эх, Игорь не такой ты дурак, чтобы подставляться. Базару нет – молодец! Искать его можно долго и нудно. Найти при большом желании можно, но... мне лень. Живи пока, я и так нанес тебе увесистую оплеуху...

Быстрым точным движением я погружаю все пятнадцать сантиметров бывшего стилета чуть ниже третьей пуговицы на белоснежной рубашке "мальчишки", точно в солнечное сплетение. Замерев на полуслове, он взглядом обиженного ребенка смотрит на меня пару секунд, затем закрывает глаза и падает навзничь. Зажав полой его пиджака основание лезвия, тяну на себя. "Вот так-то, дорогуша!" - Тщательно вытерев клинок, достаю из кармана колпачок и аккуратно надеваю его на дважды напившуюся сегодня сталь. Снова у меня в руках изящная трость. Пора пить кофе! Беглый осмотр джентльмена с "козлиной" бородкой, в очках, в большом зеркале, в прихожей. Удовлетворительный кивок и обворожительная улыбка: я сделал их! Один – четверых. Неплохо для начинающего. И привет джеймс бондам... В прихожей я поднимаю с пола плащ и шляпу, одеваюсь. Открыв дверь, спокойно выхожу в коридор, неторопливой походкой, делая опять же лицо постояльца, направляюсь в обратный путь – по лестнице, через холл на улицу.

Так сон это или не сон?..

В этот же день, поздно вечером, выкинув все лишнее в мусоропровод соседнего дома, осчастливив тем самым какого-то мусорщика, разломав безжалостно такую красивую и полезную трость и разбросав обломки по всему Лучникову переулку, собрав все свои вещи, коих накопился приличный баул, не забыв захватить волшебный сундучок, ловлю частника и, посулив солидную сумму, стартую в Ленинград.

Окна моей, снятой по старой схеме, квартиры выходят на Суворовский проспект. Трое суток я отсыпаюсь, отъедаюсь и пью отвратительную, но забористую "Уайт Хо-о-ос". Странно, но "Уокера" в Ленинграде я не нашел. Фарца у "Астории" сокрушенно разводит руками. Поэтому трое суток я скачу на "Белом коне". И думаю о Марине.

Все что было до «Космоса» – все это были тренировки. А там, в фешенебельном номере, я выполнил свою первую контрольную работу. Четко, точно и главное – красиво. Я самому себе поставил «пять». Экзамен сдан на пять баллов, поэтому сейчас я могу позволить себе расслабиться. Совсем немного, всего трое суток. Только я, пустая квартира, тишина и «Белая лошадь». Я заслужил это.

Сегодня поезд с Зеленоглазкой прибывает во Владивосток. С переговорного я звоню Алексеичу:

- Алло, пап! Как наши дела? - спокойным и очень довольным голосом кота, обожравшегося сметаны, он сообщает мне, что "жена" моя доехала, слава Богу, нормально, "гостинцы" все довезла, что работа моя, по-видимому, закончена, и я могу спокойно возвращаться под отчий кров, тем более что...

- Понимаешь, сын, она очень боится лететь самолетом, говорит – дождется тебя и просит приехать как можно быстрее. Ты уж будь добр, приезжай и забери ее. Я поселил ее в совсем новых "нумерах", создал, можно сказать, все условия, но мое терпение, в конце концов, имеет предел. Так что не задерживайся там. Она ждет. И я тоже очень жду. Соскучился страсть как! Приедешь? - "Ну, прямо – заботливый папаша".

- Да, пап, я приеду. Перед вылетом позвоню. Встретишь, я надеюсь?

- Какой разговор, сынок! Ну все, бывай!

- До скорого! - я кладу трубку.

А чего я, собственно, ожидал? Что Алексеич окажется благородно-чувствительным болваном? Нет, конечно. Надо быть либо полным идиотом, либо очень умным человеком, выпуская из бутылки джинна. Такого джинна, как я, не зная о том, что можешь его полностью контролировать. Алексеич не идиот и держит ситуацию под контролем. Я ему нужен, и отпустить меня он не то что не может, а не имеет права. Я, конечно, могу плюнуть на все и забыть, но он точно не забудет и не остановится, пока не получит меня обратно. Что мы имеем? Зеленоглазка у Алексеича. В московской газете я прочитал некролог о дядьке. Там ясно было сказано: "трагически погиб". Груз также доставлен по назначению. Правда, я еще не доставлен, но за этим дело не станет. Работа выполнена. Не так, как хотелось ему, но он и сам знает, что по шаблону я работать не буду. Не токарь же, в самом деле. Потерь с нашей стороны нет. Значит, все в порядке! Эти взрослые дяди вечно все усложняют. Неужто я стану таким, когда повзрослею? Если успею повзрослеть... Жалко Зеленоглазку до чертиков, хотя она всего лишь смазливая бикса, каких тысячи. Эх, Алексеич-Алексеич, не веришь ты мне, а зря! Что касается твоей женщины... тут я полностью согласен с тобой, но в остальном – зря. Ты же сам меня сделал! Все, что я имею, я имею благодаря тебе! Зря ты так со мной. Зачем?..

Глава девятая

Возвращение блудного сына

Владивосток встречает мокрым снегом. У здания автобусных касс, возле верной "шохи", с хмурым лицом меня ждет Гриша. Выхожу из ворот с летного поля и, отмахиваясь от назойливых таксистов, направляюсь к нему. Он издалека оценивает мой прикид и поднимает вверх большой палец:

- Клево! Как с картинки журнала мод. Только вот...

Здороваемся и обнимаемся.

- Что? - я щелчком забрасываю в рот сигарету и, щелкнув крышкой золоченой "Зиппо", прикуриваю. Он усмехается, не договорив.

- Артист ты, Дениска. Ладно, садись давай. Алексеич ждет, - забрав у меня сумку: - Ого! Кирпичи привез, что ли? - Гриша кидает ее в багажник.

- Так что – "что"? - спрашиваю, когда мы садимся, и он, врубив передачу, трогает машину.

- А? Это не я сказал "что", я сказал "только вот..."

- Хорошо, - я стряхиваю пепел в формочку, - ты сказал "только вот" и... что дальше?

- Не спрашивай меня ни о чем, - Гриша не улыбается, как обычно, значит, у меня неприятности.

- У меня неприятности, Гриша? - тут же спрашиваю его.

- Да, - он съезжает на обочину и глушит мотор, - у тебя действительно очень большие неприятности. Алексеич злой, как сто чертей. Попадают все! У тебя есть одежда переодеться?

- Ты же сам майдан в багажник запихивал, - я выкидываю бычок, - это все одежда.

- Хорошо, тогда иди переодевайся во что-нибудь попроще.

Быстро скинув цивильное, облачаюсь в привычную спортивку и короткую кожу.

- Как Зеленоглазка? - нарочно небрежно спрашиваю я, садясь рядом и захлопнув за собой дверцу. Гриша вновь трогает с места, бросает косой взгляд в мою сторону:

- Дурак! Ты отдаешь себе отчет в своих действиях? - каким-то особенным, новым, абсолютно спокойным и бесстрастным голосом не спрашивает, а вопрошает он.

- Алло, Гриша! - я роюсь во внутреннем кармане. - Это же я! Очнись, пожалуйста.

- Я вижу, что это ты, - он добавляет газу. - Ты хоть представляешь, что тебя ждет?

- Послушай, дружище, после "учебки" иллюзии, что я имел, начисто отвалились. Ничего хорошего меня уже ждать не может с тех пор, как я начал работать на Алексеича. Знаешь, как меня называли там, в армейке? "Временный". Это тебе о чем-нибудь говорит? Временный – понимаешь, Гриша? У меня нет будущего, а ты спрашиваешь, "что меня ждет". Ни хрена хорошего! И я об этом помню всегда и знаю про это лучше вас всех, вместе взятых. Так что это ты не задавай мне вопросов. Я спросил тебя просто, как Зеленоглазка? Ну так как она?

- Как она? - язвительно переспрашивает он. - Тебе в самом деле интересно, как она? Ты подставил ее. Думаешь, Алексеич отпустит ее. Вот так вот прямо возьмет и отпустит?

- Послушай, - я достаю сигару в картонном футляре и предлагаю ему, - работа сделана. Зеленоглазка все привезла без происшествий. Она не из болтливых, к тому же у нее есть стимул – я. Ганц деньги привез и смылся в одному мне известном направлении и сидит там тише воды. Так какого дьявола?..

- Дениска, - первый раз вижу, как Гриша горько усмехается, - раз ты такой умный, скажи мне, может ли Алексеич отпустить эту девку, которая по твоей злой воле, пусть не желая этого, сунула нос в наши дела?

Он зубами срывает футляр и выплевывает его в окно. Я достаю такую же сигару себе и чиркаю зажигалкой, давая прикурить ему, затем прикуриваю сам. Некоторое время мы молчим.

- Представляешь, в Москве, в аэропорту, подходит ко мне лиловый, как слива, негр и, открыв полу пальто, демонстрирует целую кучу маленьких карманчиков, в каждом из которых, как он утверждает, кубинская сигара. Цена – рубль. Я очень сомневаюсь, что кубинская сигара может стоить рубль, но все же взял у него с десяток. Вроде бы неплохие, а, Гриш?

Он поворачивает ко мне искаженное злобой лицо:

- Ты подставил ее! Я ее видел. Девка – класс! Ты понимаешь, что она впухла?

- Да, - я спокойно смотрю в его глаза, - понимаю, и очень хорошо. Я подставил ее. Еще вопросы есть?

Он еще несколько секунд с бешенством смотрит на меня, затем бешенство сменяется удивлением, а удивлением – сожалением. Отвернувшись на дорогу, он некоторое время молча крутит баранку.

- Алексеич не говорил тебе по телефону, - начинает он наконец, бросив быстрый взгляд на меня, - не хотел тебя расстраивать... В общем... Марина...

- Что?! - я хватаю его за рукав. – Что – Марина?!

- Она погибла, Дениска.

Сигара падает из моих пальцев на пол.

- Что-о-о? Что ты сказал? - я ошарашенно смотрю на него. - Как погибла? Когда?

- Сигару подними, - он не смотрит на меня, - коврик горит уже.

Я отпускаю его плечо, поднимаю с пола сигару и бросаю в форточку.

- Ее машиной сбило на "Заре", когда она утром на учебу шла к остановке. Какой-то урод пьяный выскочил на "копейке" с Чапаева, залетел на тротуар и буквально впечатал ее в перила ограждения. С места происшествия скрылся. Несколько человек на остановке стояли, номер успели записать. Они же и "скорую" вызвали. Но "тачка" эта в угоне была, ее потом менты брошенной нашли. Марина в "скорой" умерла, не приходя в сознание. Это на следующий день после вашего отлета случилось. Мне очень жаль. Я знаю, как ты к ней относился, - Гриша надолго замолкает.

Я ничего не вижу. Перед глазами стоит она, моя Марина. Мариночка! Она умерла? Мертвая... Как это может быть? Гриша врет! Как это – мертвая? Нет, он не врет. Он никогда не врет. Ее нет. Нет. Я не увижу ее уже никогда. Никогда больше... По моим щекам текут слезы. Я реву, как раненая собака, не в силах остановиться. Гриша останавливает машину и достает из бардачка бутылку "Пшеничной".                

- Выпей, полегчает!

Беру у него из рук черпак и, сорвав зубами крышку, пью прямо из горла. Водка – как вода. После нескольких больших глотков он забирает у меня бутылку и, открыв свою дверь, выкидывает ее в кювет.

- Хватит!

От водки становится легче. Гриша потихоньку трогает машину с места. Я не вижу, куда мы едем, и не слышу, что он говорит мне... Марины больше нет. С этим придется смириться... "Я буду ждать тебя! Возвращайся скорее!" - сказала она мне на прощанье, перед тем, как уйти навсегда. Зачем я вернулся? Зачем мне теперь все? Зачем жить дальше, если ее нет? Ее – нет! Нет... нет... нет...

Вот уже полчаса, как два быковатого вида типа с чувством, с толком и с расстановкой превращают меня в отбивную. Я не был готов к такому "приему", переступив порог частного дома на Седанке, недалеко от пионерского лагеря "Юный Приморец", поэтому и пропустил увесистый удар по затылку. Сознание на миг помутилось, а когда вернулось, эти двое, которых я, кстати, вижу в первый раз, уже мудохали меня вовсю. Гриша довез меня до калитки и, сказав: "Алексеич ждет", уехал, забрав с собой мою сумку с деньгами и вещами, пообещав, что завезет ее позже мне на квартиру, забыв впрочем добавить, что это будет в том случае, если я еще буду жив к тому времени... Первым желанием после удара по затылку было "порвать волков", но, мгновенно просчитав ситуацию, я понял, что мне здесь ловить нечего. Они крепче, здоровее и опытнее. К тому же их двое. Оставалось одно – бежать. Слишком уж профессионально нападали эти уроды. Один блокировал входную дверь, назад не прорваться. Значит, вперед! Прыгнув в ноги тому, кто загораживал проход в комнаты, я успел-таки зарядить ему локтем в колено. Он даже не пикнул, хотя боль должна была быть адская. Коленная чашечка это вам не пресс какой-нибудь банальный. Может, это удар по кумполу нарушил реакцию, а может, он просто такой пробитый оказался, не знаю. Но колено я ему не сломал, хотя так – тоже ничего. Вон как хромает бедолага и морщится. Конечно, больно, а как он хотел?.. Проскользнув на четвереньках между его ног, подрываю с низкого старта в комнату, с намерением выбить оконную раму и выпрыгнуть на улицу, и уже отталкиваюсь от пола, но тут метко брошенный кем-то из них стул, довольно тяжелый, сбивает правильный прицел, ударив меня по ногам, и до рамы я не дотягиваю. Приземляюсь под подоконником. Еще минуту я держусь, прижавшись спиной к стене и отчаянно отбиваясь от двух пар рук и ног, даже умудряюсь достать ногой по носу второго, но это уже понты. Свет в глазах меркнет...

Когда я вновь открываю глаза, оказывается, что мои руки стянуты сзади веревкой и накрепко прикручены к деревянной колонне посреди зала. Ноги, кстати, тоже. Шторы на окнах опущены, и во всем доме, кроме нас троих, никого нет. Из мебели в комнате только стол и два стула, один из которых так и валяется возле окна. Кумарят они меня по очереди: то один, хромающий на левую ногу и морщащийся при каждом резком движении, то второй, с распухшим до безобразия носом, свернутым вправо, и багровым ухом. Моя работа! Бьют, не отмечаясь. Но что радует – не по лицу. Болит все, что может болеть. Хромоног в основном целит по пузу да по печени. Кривонос специализируется по "сушнякам".

- Может, хватит, ребята? - еле-еле выдавливаю из себя.

- Да мы только начали! - ржут "ребята". И по ребрам меня, по ребрам. По пузу, по сушнякам, по... я уже не помню, по чему еще. Пару раз даже по яйцам. Больно, блин! О, Господи! Как больно-то! Но отчасти эта боль – ничто по сравнению с той, что внутри. Марины нет... Пробую заорать, но тут же получаю прицельный, в солнечное сплетение, после чего минуты две вздохнуть не получается. Сначала еще слышались мои «о! у! а! ой, блин!» и так далее. Теперь нет сил даже думать. Наконец, вырубаюсь.

Сколько прошло времени, не знаю. Медленно, очень медленно возвращается сознание. Все тело – сплошная боль. Кроме головы. Мысль четкая и ясная. "Гриша предал? Нет, не может он. Это Алексеич. Однозначно". Открываю глаза. Реальность не радует. Подпол. Очевидно, в этом же доме. Пустые стеллажи вдоль стен. Под потолком тусклая, вся в паутине, лампочка. На одном стеллаже валяюсь я. Спасибо, Гриша, надоумил переодеться, а то бы плакал мой столичный прикид. А на противоположном сидит, обхватив колени руками, Зеленоглазка и во все глаза смотрит на меня. Но взгляд не такой как раньше. Как эта, вся в паутине, лампочка рядом с закрытым люком – тусклый.

- Что, милая, я так хреново выгляжу? - шепчу чуть слышно. Зеленоглазка опускает ноги на пол и делает шаг ко мне. Подпол тесный. Ее рука ложится мне на лоб:

- Антоша, во что ты втянул нас? Кто эти люди и почему они держат меня здесь? И... тебя? Я все сделала так, как ты просил: в сумки не заглядывала и отдала их в целости и сохранности. А меня заперли здесь, никуда не пускают, даже в туалет, ничего не говорят. Чего они хотят? Что они сделали с тобой, Антоша? Тебя били, да? Когда тебя принесли и бросили здесь, я подумала, что ты мертвый. Боялась прикоснуться к тебе... Антоша, скажи...

- Меня Денисом зовут, - перебиваю я ее, собравшись с силами. - А люди эти – быки моего босса. Пушечное мясо. Ты перевозила оружие. Я занимаюсь очень нехорошими делами, невольным свидетелем которых ты могла быть. По мнению моего хозяина, ты слишком много видела, а я поступил вопреки инструкциям. Именно поэтому мы здесь. Я не имел права втягивать тебя в наши дела, но все-таки втянул. Скорее всего тебя убьют. Меня – нет. В меня деньги вложены, калечить можно, убивать нельзя. А ты никто и потенциальный информатор для ментов. На слово тебе не поверят, а мои доводы в твою защиту несущественны. Вернее, их посчитают таковыми. Мораль? Никакой морали. Ничего личного. Дело превыше всего. Глупо просить у тебя прощения, но все же прости меня, милая моя Зеленоглазка. Если сможешь. Мне очень жаль, что все так получилось.

Я пробую приподняться, но ничего не получается. Нет сил. Хорошо поработали "ребята". Она молча убирает руку с моего лба и снова садится напротив. Сидит и смотрит на меня долгим, неверящим взглядом. Я прекрасно ее понимаю: очень трудно поверить в то, что ты скоро умрешь. А если тебе об этом говорит человек, которого любишь... В общем, очень трудно поверить. Мы смотрим друг на друга и молчим…Из-за меня, и только из-за меня она умрет. И я ничего не могу сделать. Ничегошеньки! Я бросил ее в эту прорубь, а сейчас стою рядом и наблюдаю, как она пытается выбраться, но протянуть ей руку не могу. Хочу, но не могу.

- Денис... Красивое у тебя имя, - прерывает она мои мысли и усмехается, - а душа твоя – черная. Кто бы мог подумать, - в ее словах горечь, упрек и обида, - такой молодой, такой... пушистый с виду, а душа – черная.

Лязгает замок, откидывается крышка погреба, по перекладинам лестницы начинают спускаться ноги, обутые в хорошие лакированные ботинки. Ноги постепенно перерастают в тело, а тело – в голову Алексеича. И вот он, мой хозяин, весь целиком, стоит на полу погреба, улыбаясь, как ни в чем не бывало, потирая от удовольствия руки в тонких замшевых перчатках. Да и рожа у него довольная очень. Так и лучится весь. Еще бы! Я на его месте прыгал бы от радости. Улыбается. Ну, прямо добрый дядюшка. Знаю я эту улыбку. Глаза вон какие колючие.

Сделав неимоверное усилие, сажусь, привалившись к стене.

- Извини, что я не причесан, расческу у меня отобрали, - пытаюсь острить я, но боль, скручивая тело, отнимает последние силы, и я замолкаю.

- Только не нужно совершать геройских подвигов, Дениска, - Алексеич достает из кармана газету и, расстелив ее на стеллаже, садится рядом со мной, - ты и так их уже много насовершал на мою голову. Не верю я, что вот из-за этой девчонки, - он небрежно кивает в сторону Зеленоглазки, - ты сейчас сделаешь какую-нибудь глу... Ох, извини! Я имел ввиду выходку какую-нибудь совершишь. Что-нибудь вроде отважного освобождения прекрасной пленницы. Ребятишек я в магазин отправил, чтобы не мешали разговаривать. Здесь, в доме, мы только втроем – я, ты и она. Я разговаривал по телефону с Игорем, он очень доволен тобой. Сказал, что работа сделана классически! Да-да, я знаю, не перебивай, пожалуйста. Он тебя проверил, ты погорячился и немного пощипал его. С кем не бывает? Не надо удивляться – это именно так выглядит. Юрию ты тоже понравился. Сказал: "гарный хлопчик". Оружие у меня. Деньги ты отсчитал мне, как и договаривались. Следы ты заметал так, как считал нужным. Об этом ты лучше меня знаешь. Не зря я вытащил тебя из толпы и направил по этому пути. Ты в полной мере доказал мне, что я не ошибся в своем выборе. Упрекнуть тебя не в чем. Ты все сделал правильно и без палева, но скажи мне, старому дураку, - тут он слегка понижает голос, - какого хрена здесь делает эта девка и где, черт бы его побрал, Ганц?

Открытым текстом шпарит, значит, Зеленоглазке и вправду конец... 

- Послушай меня, пожалуйста, - пытаясь устроиться поудобнее, говорю я. - Все сделано так, как я посчитал нужным сделать. С ней, - я так же, как и он, киваю в сторону Зеленоглазки, - я провел достаточно времени для того, чтобы узнать ее полностью. Неужели ты думаешь, что я доверил бы такое дело фонарной биксе? Она спокойно и без всякого кипеша все привезла и даже не заглянула ни разу в сумки, потому что так воспитана и излишним любопытством не страдает. Давай отпустим ее! Уверен, что болтать она не будет. Зачем нам ее жизнь? Она заслуживает лучшего. – Алексеич лишь отрицательно качает головой. – Неужели у нее нет ни малейшего шанса? - делаю я последнюю попытку, хотя уже ясно и так: шансы Зеленоглазки выкарабкаться равны нулю.

- Денис, это никчемный разговор, и ты сам прекрасно об этом знаешь, - он достает из кармана "ПМ" и кладет его между нами. - Сделай то, что недоделал. Сделай работу до конца, и будем считать, что ничего не было.

- Эй, вы! - Зеленоглазка с удивлением и ненавистью смотрит на нас. - Вы что, совсем обалдели?! Ни в какую милицию я не пойду. Зачем мне это? Антон, то есть Денис или как там тебя зовут... ты втянул меня в эту историю... я же не знаю ничего и ничего никому не скажу. - Вот теперь ей по-настоящему становится страшно: - Как ты можешь так поступить со мной? Это подло, низко... это... это бесчеловечно! - Она начинает истерично рыдать. - Я жить хочу! Отпустите меня! Отпустите меня, пожалуйста! Ну, пожалуйста!

- Дальше будет еще хуже, - говорит Алексеич. - С каждой секундой тебе все больше и больше будет жаль ее. Сделай это сейчас, пока не поздно.

Я беру в руку ствол и выщелкиваю магазин. Полный. Магазин – на место. Щелчок предохранителя, затворную рамку на себя, патрон в патронник, пистолет к стрельбе готов. Осталась самая малость – убить совершенно безоружную женщину. К тому же ту, которая подарила мне столько добра, нежности, ласки, столько душевной теплоты! Которая подарила мне столько прекрасных мгновений! Она же ни в чем не виновата. О, Небо! Разверзнись и порази меня своими молниями! Испепели на месте! Я должен убить ту, которая была так близка?! Где вы, огненные стрелы гнева?.. Я должен ее убить. Потому что если это не сделаю я, то...

- Если не можешь сам, это сделают ребятишки. Запросто, Дениска, - Алексеич словно читает мои мысли, - сперва, правда, покувыркаются с ней вволю. Не думаю, чтобы ты хотел этого. Насколько я тебя знаю, ты не станешь перекладывать свою работу на чужие плечи. Кокни ее, и забудем о том, что она была в нашей жизни.

Пистолет дрожит в моей руке. Боль, стягивающая тело, ушла. Железные тиски ее разжались. Меня бьет мелкая дрожь. Зеленоглазка тихо плачет, сидя на стеллаже. Почему она не делает попытки убежать?.. "Ну же! Давай – рвани вверх по лестнице! Беги! Мне будет легче сделать это", - мысленно кричу ей, но она лишь смотрит умоляюще и повторяет, как заведенная кукла:

- Не надо, не убивайте! Не надо...

Спасти ее может только Божественное вмешательство, и у Бога еще есть время остановить это, пока я поднимаю весящий тонну тупорылый "Макар". Но Бог не спешит вмешиваться, а значит, пусть свершится то, что должно свершиться... Медленно, ох, как медленно поднимается рука... Зеленые, такие прекрасные глаза смотрят в самую душу. Они молят, все еще до конца не веря в то, что происходит.

Это – не я! Проснуться. Надо проснуться!.. Зеленые глаза заполняют мир, становятся огромными, я растворяюсь в них. Эти глаза, которые совсем недавно я целовал так нежно... Палец на спусковом крючке – как каменный. Неужели смогу? Неужели это я? Да нет, не может быть, чтобы это было наяву. Почему я не просыпаюсь? Нет, это не сон... Прости, Зеленоглазка, пришло время умирать. Ничего личного...

Выдохнув, как учили, почти не глядя, зная, что линия прицела замыкается на переносице, оказываюсь вдруг в полнейшем вакууме. Рука перестает дрожать, покой и умиротворение наполняют меня... Подушечка указательного пальца вновь обрела мягкость, и мозг уже посылает в нее привычную команду «нажать», но почему-то нажать на спусковой крючок никак не получается. Тело, превратившееся в камень, словно находится в другом измерении, и я из этого параллельного измерения пытаюсь воздействовать на маленькую деталь другого измерения. Тщетно. Изогнутый кусочек стали с удобно устроившейся на нем подушечкой пальца остается недвижим. И тут – из того, другого измерения – выныривает рука Алексеича. Горячая ладонь обхватывает мою застрявшую в безвременье кисть, указательный палец этой руки, как в замедленной киносъемке, ложится на мой палец и медленно... ох, как медленно... нажимает...

Выстрела я не слышу и даже не вижу, что происходит вслед за этим, но твердо знаю: Зеленоглазки больше нет...

Все кончено. Проверять не нужно. Почему не грохочут Небеса? Почему не открывается под ногами бездонная пропасть? Почему ад не поглотит меня сейчас же и вместе со мной Алексеича, этот дом и этот враз ставший безжалостно-беспощадным мир?..

- Вот и все, Дениска, - доносится откуда-то голос Алексеича, - давай-ка будем выбираться отсюда. - Взяв из моей руки пистолет и положив себе в карман, он поднимается на ноги.

- Давай, сынок, я помогу тебе. Обопрись на меня.

Это ж надо – сынок! И когда я успел стать для него сынком?..

Но Алексеич молодец, умеет разрядить обстановку. Его слова – бальзам для меня и как раз то, что мне сейчас нужно. Он суетится вокруг меня и заботливо, как ребенку, помогает забраться вверх по лестнице:

- Эту ножку сюда. Очень хорошо. Теперь другую. Просто замечательно!..

Кое-как мы наконец выбираемся из погреба и в изнеможении опускаемся на пол. Снова боль скручивает тело в жгут: подъем по лестнице отнял последние силы. В глазах темнеет, в ушах гулко грохочет кровь, и бледный Алексеич, склонившись надо мной, что-то говорит, но я уже не слышу. Меня принимает в свои объятия космос.

Открываю глаза в мчащейся по трассе машине Гриши. Он сам за рулем, рядом Алексеич. Оглядывается на меня:

- Очнулся! Слава Богу! Ну и напугал ты меня, Дениска. Скоро приедем, уже "Академогородок".

Вот и "Столетие". Подогнав машину к подъезду, Гриша глушит мотор и, выскочив, открывает заднюю дверь. Вдвоем с Алексеичем они аккуратно вытаскивают меня и, пыхтя от натуги, вносят в дом, осторожно поднимают по лестнице к лифту, заносят внутрь, нежно прислоняют к полированной стенке.

- Сейчас-сейчас, сынок. Сейчас будем дома, - хлопочет босс, - ляжешь в постельку, выспишься. Я вызову специалиста, он присмотрит за тобой и быстро поставит на ноги. - Не волнуйся ни о чем, ты уже дома! - говорит он, когда они вдвоем укладывают меня на ставшую родной кровать. Вроде бы только на миг закрываю глаза, а открыв их, вижу перед собой миловидную девчонку, рыжую-прерыжую и... – "чтоб я сдох!" – зеленоглазую, с подносом, на котором покоится в вате заряженный шприц. За ее спиной виднеются озабоченные лица Алексеича и Гриши.

- Добрый вечер, больной! - говорит она приятным, грудным голосом. - Я медсестра. Зовут меня Вероника...

"Значит, уже вечер, - мысленно отмечаю про себя. - А глаза у нее не такие, как у... Впрочем, не важно".

- Я буду ухаживать за ва... за тобой, Денис, - продолжает она. - Думаю, что через несколько дней ты будешь как новенький. Приступим прямо сейчас. А посторонних попросим удалиться.

- Да-да! - кивает головой Алексеич и хлопает Гришу по спине. - Пошли отсюда!

- Алексеич! - шепчу я изо всех сил.

- А? - он снова оборачивается ко мне.

- Ты найдешь того, кто убил Марину? - Они с Гришей быстро обмениваются взглядами.

- Да, Дениска, я найду его, где бы он ни был. Обещаю тебе! Он подходит и садится на край кровати. - Не думай ни о чем плохом. Как поправишься – звони мне. Твои вещи и деньги здесь. Вероника, - кивок в сторону медсестры, - классный специалист и быстро поставит тебя на ноги. За "ребят" не сердись на меня. Я тебя предупреждал раньше, помнишь?

- Не нужно, Алексеич, - я отвожу глаза в сторону, - не нужно ничего говорить, и так все ясно.

Он внимательно смотрит на меня.

- Ясно. Не нужно так не нужно. Надеюсь, ты действительно все прекрасно понял. Если хочешь, я устрою тебе встречу с "ребятами" – один на один. После того, как полностью поправишься, конечно, - он встает и идет к двери. Гриша делает "страдальческие" глаза, показывает мне язык и исчезает следом за ним. Медсестра Вероника, проводив их, возвращается и начинает быстро и профессионально освобождать меня от одежды. Полностью.

- Боже мой! - восклицает она, когда видит фарш, в который превратилось мое тело. - Кто это тебя так?

Я лежу совершенно голый, но не стесняюсь ее. Врачей и медицинских сестер не нужно стесняться. Особенно таких рыжих. Сил разговаривать с ней нет. Но ей это и так понятно. Укрыв меня махровой простыней, Вероника накладывает резиновый жгут на мою левую руку и метко вгоняет иглу в вену. Где-то в пятках рождается горячая, оранжевая река, которая становится все шире и быстрее, начав стремительный бег вверх по телу.

- Ну вот и хорошо! - говорит Вероника своим грудным голосом. - Сейчас ты заснешь и будешь спать долго-долго, крепко-крепко. Я буду сидеть рядышком и сторожить твой сон... - Оранжевая река все быстрее и быстрее мчится прямо в мозг. - А когда ты проснешься, я буду рядом и сразу напою тебя холодненьким, вкусненьким морсиком... - Последнее что я слышу перед тем, как вместе с кроватью стартануть в черные, бездонные просторы космического пространства, это: - Ты любишь клюквенный морс? - Вслед за этим в голове рождается сверхновая...

Открыв глаза, долго не могу понять, где я. Пространство вокруг кровати постоянно меняет конфигурацию и цвет. Стены не желают стоять на месте – то исчезают, то появляются вновь, сверкая всеми цветами радуги. Понаблюдав немного за этими исчезновениями и появлениями, закрываю глаза, в нормальной работе которых я сильно сомневаюсь теперь, и напрягаю что есть сил ушные раковины. Где-то очень далеко звучал Вивальди. Эту музыку когда-то очень давно, наверное, в другой жизни, любила Марина. Марины уже нет, а Вивальди остался. И меня когда-нибудь не станет, а Вивальди будет жить. Я всего лишь жалкий смертный, а он почти Бог.

- Эй, кто-нибудь! - пытаюсь крикнуть я, но вместо крика получается что-то нечленораздельное и очень тихое. Пытаюсь встать с кровати, но с удивлением обнаруживаю, что не могу пошевелить и пальцем. Откуда-то издалека доносится конский топот. Открыв глаза, я с ужасом наблюдаю, как в дьявольской феерии света ко мне приближается настоящий живой кентавр.

- Проснулся? - громовым голосом спрашивает он, остановившись возле моей кровати. - Вот и хорошо! Попей-ка вот это, легче станет, а то, по идее, у тебя сейчас должен быть зверский сушняк, - продолжает грохотать кентавр, поднося к моим губам расписанный непонятными знаками глиняный кувшин. "Лучше не спорить", - думаю я, со страхом следя за действиями того, кого, казалось бы, не может быть. "Неизвестно, как он отреагирует на мой отказ! Эх, перекрестить бы его!" Легкая и на удивление мягкая рука кентавра приподнимает мою голову, горлышко кувшина прикасается к моим губам, и божественно-прохладный нектар льется внутрь меня. "Классная штука клюквенный морс! Кажется, кто-то совсем недавно говорил о клюквенном морсе?". Голова проясняется.

Кентавр тем временем превращается в хорошенькую рыжую медсестру Веронику. Стены перестают играть в чехарду, но цвет меняют постоянно. Лицо медсестры, поящей меня из большого, богемского стекла, бокала также меняет цвета... Марина мертва, недавно я собственноручно застрелил Зеленоглазку, работа сделана, Алексеич доволен... Я молод и богат, слегка покалечен, но эта медсестра обещала быстро поставить меня на ноги. Хотя все это пустяки. Главное – я жив! Жив и все еще не в аду. А должен бы быть там уже давно. Или... ада нет? Может быть, я уже там? И медсестра, что поит меня клюквенным морсом, никакая не медсестра вовсе, а самый настоящий черт? Только хорошо загримированный. Ведь была же она сначала кентавром...

Поперхнувшись, начинаю кашлять. Вероника приподнимает меня чуть повыше и легонько похлопывает по спине ладошкой. "Бум-бум-бум..." - глухо отзывается спина, и это очень смешно. Лицо медсестры Вероники, или кто там она на самом деле, постоянно меняет цвет, и это тоже очень смешно. Прокашлявшись, я захожусь в безудержном смехе. Странно, что ничего у меня не болит, странно, что при этом я не могу пошевелить и пальцем. Все это чертовски смешно! Вот я и смеюсь. Медсестра Вероника, или непонятно кто, с каким-то тайным, только ей одной известным удовольствием, смотрит на меня, бережно опускает мою голову на подушку и, отставив в сторону бокал, говорит:

- Смейся-смейся, тебе полезно, - совсем нормальным, низким, грудным голосом. И я смеюсь до тех пор, пока не начинаю плакать. Слезы фонтаном льются из глаз. Становится очень хорошо и спокойно. Я вновь засыпаю...

Во сне я стою на краю обрыва. Над головой безбрежное синее-синее небо, а по широкому плато ко мне несется черная точка, постепенно увеличиваясь в размерах. Страх ледяной волной сдавливает сердце. Где я? Почему так страшно? Кто приближается? Или что? Какая глубокая пропасть под ногами! Очертания приближающегося чего-то расплываются в знойном мареве, что поднимается от земли, заставляя черную точку колебаться и принимать самые причудливые очертания. Становится нестерпимо страшно. Рядом вдруг появляется Марина.

- Здравствуй, мой хороший! Почему ты не приехал вовремя? Ведь я так сильно ждала тебя! Где ты был?

- Марина! - я делаю к ней шаг, но это уже не она, а Зеленоглазка. Смотрит молча, удивленно-презрительно, как там, в подполе. Так смотрят на омерзительную гусеницу. И еще этот черный, что приближается ко мне по высокогорному плато, и этот страх, постепенно становящийся ужасом. - Что смотришь? Скажи что-нибудь! - прошу я Зеленоглазку, но она лишь отрицательно качает головой. А черная точка – все ближе...

Медсестра Вероника сидит в углу спальни, в кресле, поджав под себя ноги, и читает какую-то книгу. Мягкий свет торшера освещает ее гладкие, ухоженные руки, выглядывающие из рукавов простого ситцевого халатика. Какие у нее длинные пальцы! А ногти... Классные ногти, черт бы меня побрал! К тому же она рыжая! И глаза зеленые... Это – Алексеич. Он знает, что я люблю вот таких, рыжих кошек с зелеными глазами. Хитрец!

- Какой у тебя интересный взгляд, - говорит она, не отрывая глаз от книги, - мурашки бегают в том месте, куда ты смотришь.

- Это просто ты очень чувствительная, - говорю я с кровати, и голос в этот раз звучит ровно. - Который сейчас час?

- Где-то около трех ночи, - она откладывает книгу и, поднявшись с кресла, потягивается. Ну, чисто кошка!

- А день какой? - я потихоньку двигаю руками и ногами, напрягая и расслабляя группы мышц. Все работает нормально, но очень болит. Но уже меньше, чем раньше.

- Сегодня четверг, - она подходит и, взяв со столика у кровати мензурку с какой-то жидкостью, протягивает ее мне:

- Выпей это!

- Как четверг? - удивляюсь я. – Прилетел в понедельник... Что же получается – я проспал три дня?!

- "Коктейль сновидений", сэр, - усмехается рыжая медсестра, - гарантия стопроцентная! – Глаза у нее зеленые, но не такие красивые, как были у Зеленоглазки.

- Хватит с меня вашей дряни! - я осторожно отвожу в сторону ее руку. - Там у меня в шкафу, в зале, в самом низу есть бутылка хорошего бухла. Будь добра, принеси ее сюда, пожалуйста! Вкепаем за знакомство и за чудесное мое исцеление прекрасно исполняющей свои обязанности, великолепной медсестрой Вероникой.

- Никакой выпивки! - категорично заявляет она. - Тебе доктор запретил. И вообще, Игорь Алексеевич сказал...

- Послушай, дорогуша! - перебиваю ее. - Я очень хорошо знаю, что мог сказать Игорь Алексеевич. Но так как я сам доктор, то знаю еще лучше, что мне нужно, а что нет. Твой коктейль – чудо, но глоток моего виски – чудо вдвойне. Поскольку я немного не одет, слегка болен и как бы стесняюсь разгуливать голышом по комнатам, то прошу тебя – не спорь и принеси сюда мое бухло, пока я не перестал стесняться и сам за ним не сходил. – Она корчит недовольную гримаску, но все же выходит из спальни. Через пару минут, вернувшись, ставит на столик у кровати бутылку "Уокера" и две коньячные рюмки.

Чему их только учат в медицинских учебных заведениях?.. Предупреждая ее дальнейшие неправильные действия, хлопаю ладонью по кровати:

- Садись поближе! Да не бойся ты, я не кусаюсь и сам никогда первый к женщинам не пристаю.

- Я не боюсь, - она присаживается на край постели и начинает тщательно разглаживать несуществующие складки своего дешевенького халатика.

Или профессионалка, или в натуре стесняется?.. Я приподнимаюсь на локтях в надежде дотянуться до заветной бутылки, но тут же получаю болевой удар и падаю обратно как подкошенный. - Не надо шевелиться! - пугается Вероника. - Я сама все сделаю. - Свернув крышку, она набулькивает две полные рюмки и протягивает одну из них мне. - Осторожнее, пожалуйста! Ты еще очень слаб.

- Постараюсь, - я подношу рюмку с жидкостью цвета темного янтаря ко рту. - Будем знакомы, Вероника!

- Будем, Денис!

Я пью маленькими глотками, расспрашивая о житье-бытье совдеповской медсестры, и потихоньку разглядываю свою новую знакомую... Ничего так мадемуазель! Года двадцать два – двадцать три. Кожа матовая, оттененная многочисленными веснушками, гладкая и ухоженная. И ноготочки в полном порядке. Лак, правда, неброский, отечественный, но все же следит за ногтями хозяйка. Это радует. Пахнет от нее то ли «Красной Москвой», то ли "Красной гвоздикой", чем-то таким. Видать, не шибко зарабатывает. Сам, в свою очередь, "причесываю ей по ушам" о том, что я круглый сирота, рос в детдоме, имею единственного дядьку, да и то троюродного. И в том же духе, и по тому же месту, с чувством, с толком, с расстановкой, нежно и трогательно. Расчетливо-спокойно, так, чтобы за душу трогало. Как учили. Если только она есть у женщин. Душа, я имею ввиду.

Вообще-то она мне абсолютно по барабану. Боль от утраты Марины еще слишком сильна. И поэтому понтуюсь и флиртую скорее по привычке. Чтобы не думать о той, которая ушла навсегда.

Вероника после неудачного замужества живет одна, мать-одиночка, растит пятилетнего сына. Зарплаты медсестры им двоим маловато, вот и подрабатывает случайными приработками. Алексеич заплатил хорошо – ее годовым заработком – за то, чтобы как можно быстрее поставить меня на ноги. Как я понимаю, во всех отношениях. Она не шлюха, хотя и пытается показать, что легкодоступна. Деньги очень нужны, понятно. Алексеич сделал предложение, от которого было трудно отказаться. Поэтому она здесь. Но не хочется мне ее. По крайней мере пока. А она нервничает.

- Расслабься, - говорю я, наконец, - если не хочешь, тебе необязательно спать со мной. Да я сейчас и не смогу к женщине прикоснуться. – Впрочем, ей не обязательно знать о Марине. – В общем, не переживай и не дергайся. Просто делай свою работу, а о том, что я мужчина, забудь. – Залпом допив остатки "Уокера", сделавшего свое дело, закрываю глаза. Спать!

Три дня она выхаживает меня, как младенца. Старается на совесть. Капельница, массаж, втирание мазей и бальзамов, уколы, готовка еды, стирка, уборка. Три дня мы живем бок о бок. Пару раз она пытается залезть ко мне под одеяло. Видимо, инструкции, полученные от Алексеича, достаточно ясны и конкретны. Но я начисто отбиваю у нее это желание, пообещав, что выгоню ее к чертовой бабушке, если не перестанет. Перестала, но обиделась. Ее можно понять: молодая, видная. А я, урода такой, не клюю, хоть ты тресни. Задето женское самолюбие, и это требует ответных действий. Качество выполняемой работы повышается, но общение становится подчеркнуто-сухим. Алексеич звонит каждый вечер, справляется о моем здоровье. Гриша привозит от него продукты в таком количестве, что ими забита вся квартира. Балкон становится похож на продовольственный склад. Трое суток я только и делаю, что ем и сплю. Дозвонившись до Астраханки, связываюсь с Ганцевской теткой. На третий день после моего пробуждения Ганц предстает "пред грозные очи" Алексеича, получает моральных бобов, штрафуется, прощается великодушно и отпускается с миром. Бить его не стали. Отделывается, можно сказать, легким испугом, после чего пулей летит ко мне.

Мы поминаем Марину, да так основательно, что он рубится тут же и до утра храпит в кресле у моей кровати, мешая спать. Ни единым словом не вспоминаем мы нашу поездку. Будто ничего и не было. Наутро он болеет, как старый алкаш. Я же, наоборот, чувствую себя прекрасно. Тело еще болит, но передвижения по квартире проходят уже без головокружений и обмороков. Пора совершить маленький выход в свет.

С помощью Вероники и стонущего Ганца облачаюсь в свой московский прикид. Почему шляпы ушли в прошлое? Изображая иностранца в последнее посещение гостиницы "Космос", я просто замечательно выглядел в фетровой шляпе с широкими полями. Придирчиво осматриваю себя в зеркале – лондонский дэнди отдыхает! Коллега Ганц помогает мне спуститься по ступеням на первый этаж: лифтер опять где-то забухал. Ловим "мотор" и катим осматривать достижения народного хозяйства Азиатско-Тихоокеанского региона, которые в изобилии имеются на Геологической "балке". Плотный пресс "бабок" во внутреннем кармане пальто позволяет делать этот осмотр неторопливо-снисходительно, с истинно английским снобизмом. Владивостокская барахолка отличается от московской, ленинградской и других "западных" лишь тем, что "фирма" здесь в основном японская, корейская, сингапурская, гонконгская, австралийская, китайская и малазийская. Недавно в Приморье хлынул поток узкоглазых братьев из дружественного Вьетнама, и сейчас эти сыны Восточной Азии попадаются нам на каждом шагу. Здесь, на "балке”, их как собак нерезаных.

Я покупаю гору прибамбасов для молодой женщины – духов, косметики, нижнего белья, которое, если мне не изменяет глазомер, должно быть как раз впору, и еще кучу важных мелочей, без которых нет ни одной женщины. Ганц уже загружен, как "Боинг".

- Деня! - слышится радостный вопль, и меня дружески хлопают по плечу, от чего я чуть не падаю на месте. Оборачиваюсь: Компот собственной персоной!

- Здорово, дружище! - мы обнимаемся, хлопаем друг друга по спине, что мне, кстати, доставляет массу болезненных ощущений.

- Ну, ты, в натуре, выглядишь, как заграничный чувак какой-то, - Компот с интересом разглядывает произведение московского модельера. - Наследство получил, что ли?

- Нет, дружбан, - смеюсь я, - просто брат из Америки приехал. Сам-то ты тоже ничего так себе выглядишь! - Он и вправду прикинут неплохо: "монтаны", кожа, норковая кепка, "салики". Крутится, по ходу... Ага! Вот и ответ: вслед за ним из толпы выныривают Леха Крюгер, Свара, Ромка Красавчик и пара незнакомых пацанов. Если Компот с ними, значит "бабки" у него водятся. Крюгер пару лет назад сколотил эту бригаду и действуют они довольно небезуспешно. Все они с "Жигура" и с "Военки". Компот раньше тоже жил там. Сфера деятельности у них обширная – от "гопстопов" и "лопат" в общественном транспорте до "наперстков" и выбивания долгов. Причем работают они каждый раз в разных местах и никогда не занимаются одним и тем же два дня подряд. Каждый из них побывал во всех семи "ментовках" Владивостока, но до открытия уголовного дела не дошел ни один. Крюгер прирожденный организатор, но безалаберный и очень любит водку и дурь. Когда-нибудь они расслабятся и впухнут по-крупному. Но пока им везет. Здороваемся со всеми и тут же идем на окраину рынка, к бытовке, весело дымящей железной трубой, из которой предприимчивые "чурки" сделали забегаловку. Опрокидываем по стопарику за встречу и закусываем довольно неплохим шашлыком. Компот работает с крюгеровскими уже почти год. Зарабатывает мало, но часто. Масть прет. Поначалу хотел подтянуть меня, но я как в воду канул. Никто не знал, где я, а у моей матушки интересоваться бесполезно – все равно ничего не скажет. А я, оказывается, вон какой франт стал. А они здесь сегодня вьетнамцев хлопают. Так, ничего особенного. На шмотки и на сигареты. Вьетнамцы – нищие, кроме барахла у них ничего нет. Мы врезаем еще по одной и спешим расстаться. У всех свои дела. Пожимая руку старому товарищу на прощанье, прошу оставить свои новые координаты: вдруг подвернется какая-нибудь работенка.

- О! Ты уже работодателем заделался. Ладно, вот, - он вынимает записную книжку, - это телефон моей знакомой. Звони, если понадоблюсь. - Мы хлопаем по рукам, и он топает догонять крюгеровских.

Переглядываемся с Ганцем и тяжело вздыхаем, подумав об одном и том же: вольные стрелки. Не мы.

- Пошли, надо еще игрушек купить! - тяну я Ганца, и мы снова вклиниваемся в толпу торгашей.

Когда Ганц вываливает на стол груду подарков и я сообщаю Веронике, что все это для нее, в ее глазах загорается такая благодарность, что даже без слов ясно: Денис – просто ангел. Но для начала порядочной женщине полагается отказаться от неожиданного подарка, что она и делает до тех пор, пока я, исчерпав последний аргумент в попытках сломить непонятно откуда взявшееся сопротивление, обещаю выкинуть все это к чертовой бабушке с балкона. Ганц под шумок сваливает на кухню, скорее всего штурмануть холодильник. Вероника, припертая к стене таким убедительным доводом, сдается и бросается мне на шею. Причем делает это очень осторожно, почти не прикасаясь. Мир восстановлен. Договорившись, что она прикроет меня, если позвонит Алексеич, кричу Ганцу, чтобы оставил холодильник в покое, успеем еще пожрать сегодня.

Уже обед, и возле "Альбатроса" осталось около десяти самых упорных торговцев. Галкин в их числе. Еще более раздобревший, но все такой же матерый торгаш. В две секунды, выделив меня издалека, узнав, прикинув толщину моего кошелька, которого нет, и свои шансы, летит ко мне на всех парах. Широченная улыбка на пухлом розовом лице и вытянутая вперед для рукопожатия рука.

- Денис, привет! Чем интересуетесь? Чеки нужны? Есть выпивка хорошая, сигареты, жвачка японская...

- Подожди, Галкин! - я пожимаю протянутую руку, - дай отдышаться и познакомься пока с Олегом. - Закуривая сигарету, с интересом наблюдаю, как эти двое, здороваясь, оценивают шансы друг друга. Галкин прикидывает, сколько может "стоить" мой напарник. Тот же, в свою очередь, размышляет о том, на сколько можно обезжирить эту "жирную свинью".

- Галкин! Мне нужен хороший новый японский телевизор и видак к нему.

- Ну-у-у... - начинает он, но сразу вспоминает, что я нестандартный клиент. - Есть "Сони" свеженький, с пультом дистанционки, новинка! - и тут же начинает перечислять технические характеристики, но я обрываю его взмахом руки.

- Большой? - Он показывает руками. - В самый раз! - улыбаюсь я. - Сколько?

Он показывает три пальца.

- Ого! - встревает Ганц, сурово сводя брови к переносице. Галкин с опаской косится на него и начинает объяснять, почему именно такая цена, но я снова обрываю его:

- Тормози! Вот! - быстро пишу на пачке из-под сигарет адрес матушки и отдаю ему. - Пусть его с видаком доставят сюда. Женщину зовут Татьяна. Вот деньги, - достаю из кармана слегка похудевшую с утра пачку "кать" и отсчитываю сколько положено, добавляю пару сотен и вручаю их толстому коммерсу. Он быстро пересчитывает деньги, обнаружив две лишние бумажки, довольно улыбается, кладет их в такой же, как и он сам, толстый кошелек и спрятав в карман, делает невероятно любезную тяпку.

- Когда доставить?

Я говорю когда. Видя, что я не убираю деньги, он весь становится самой любезностью.

- Что-нибудь еще? - Сегодня у него хороший день, не зря ждал так долго.

- Да, - я щелчком выкидываю докуренную сигарету в сторону, - бутылку "Крувуазьёра", бутылку "Джони Уокера” и большую коробку шоколадных конфет! И если можно – поскорей.

- Можно-можно, - Галкин стартует к дверям "Альбатроса", - я сейчас. Перекинувшись парой слов с охранником, ныряет внутрь магазина и через минут десять появляется с большим целлофановым пакетом в руках. Я отсчитываю деньги.

- Он что, суперинтендант? - прикидывая шансы, спрашивает Ганц, когда мы идем к остановке ловить "мотор".

- Он молодец! - я копирую Алексеича, подняв вверх указательный палец. - Если тебе очень нужно, ЗРК вместе с обслуживающим персоналом достанет. Только денюжки плати.

Махнув рукой, останавливаю частника:

- На "Баляйку", шеф!

По пути, купив на Луговой букет роз, мы заваливаемся к мамуле. Открыв дверь, родная крепко прижимает меня к себе:

- Сынок, ну разве можно так долго пропадать неизвестно где? Хоть бы позвонил, зараза такая! - Она шутливо хлопает меня по затылку. - Ох, и красавец ты у меня... Ой, что это я вас в дверях держу... Заходите-заходите! Здравствуй, Олежка!

- Здравствуйте, теть Таня! - басит Ганц, и они сразу начинают оживленный разговор с шуточками, прибауточками, обоюдными подколами. Мамуле нравится этот добродушный громила, а Ганц от нее просто балдеет. Родная тут же запрягает его парой домашних дел, и он уже вовсю стучит молотком где-то в ванной, что-то передвигает в зале, при этом кроя меня на все лады, выражая тем самым сочувствие мамуле в ее жалобах на меня и на то, что руки мои не из того места растут. Раздевшись, я прохожу на лоджию и, покопавшись под верстаком, достаю ящик из-под компаса. Вынув из него завернутого в промасленную бумагу "Маргошу", ставлю ящик на место, а пакет с пистолетом потихоньку отношу в прихожую и засовываю во внутренний карман пальто. Один есть! Плотно пообедав, выслушав гору упреков, наставлений и поучений, дав кучу обещаний беречь и вести себя прилично, забрав бандероль, отправленную мной из Ленинграда, тепло прощаемся с мамулей и выходим на улицу.

- Я тебе вот что скажу, Олег, - говорю я, закуривая сигарету. Мы не спеша спускаемся с "Котла" на "Баляйку". - Первый раз нам "покатило". Отчасти благодаря моей наглости. В следующий раз все может быть по-другому. Я знаю, ты не из болтливых, но не дай Бог тебе даже во сне вспомнить о том, что мы когда-то вообще были в Москве. Олежка, ты понимаешь, что мы с тобой по лезвию ножа гуляем? Чуть оступишься – кранты! Алексеич мужик серьезный и церемониться не будет. Так что смотри в оба, старик!

Несколько минут мы идем молча, затем он протягивает мне руку.

- Я буду очень осторожен. И ты береги себя, Денис. - Я на ходу крепко пожимаю ее.

- Лады! Прорвемся, дружище! - На "Баляйке" мы расходимся, попрощавшись. Ему – на "Патрису", мне домой, на "Столетие".

Вероника приготовила роскошный ужин. Стол сервирован, как в хорошем ресторане: салфетки пирамидками на тарелочках, две свечи в высоких бокалах, ножички, вилочки – во дает девочка!.. Вот она сидит напротив меня, рыжая лисичка, вредная, но такая милая, и думает, что уж сегодня-то она точно затащит меня в постель. Как-нибудь в другой раз, милая. Как-нибудь в другой раз... Если он вообще будет, этот раз... Так думаю я, но и здесь она приятно удивляет меня. Мы пьем коньяк, танцуем, едим. Снова пьем, танцуем, едим. Разговариваем как старые друзья. И как старые друзья расходимся спать в разные комнаты. Перед тем, как выключить светильник у изголовья моей кровати, я кричу ей из спальни:

- Спасибо, Вероника!

- Пожалуйста, Денис! - доносится в ответ из зала... Хм, возможно, она умнее, чем мне казалось, и знает, за что я благодарю ее...

Рядом с Галкиным небритый тип с бугристой рожей. Его зовут Витус. Он эстонец. У него старенький "четыреста двенадцатый", цвета «детской неожиданности», и одет он как последний лох, но это все – ширма. Рано утром я звонил Алексеичу, и мы "перетерли" с ним кое-какие детали. Часть привезенного с Украины – лишняя.

- Если согласится, предложи равноценный обмен, - сказал босс, немного подумал и не удержался от подковырки. - Когда, интересно, ты успел встать на ноги! Ладно, можешь не отвечать. Действуй!

На поносного цвета "Москвиче" мы втроем едем на золоотвал, где среди куч угольной золы с ТЭЦ-2 я пристреливаю почти новый наган. Воронение стерто, и он заново хромирован. Классная машинка и, как уверяет Витус, нигде не засвечена. Галкин еще ни разу не подсовывал фуфла, поэтому приходится верить на слово.

- Беру! - говорю я, выпустив семь пуль в большой кусок спекшейся золы. С двадцати шагов – отличная кучность! Почти никакой отдачи. Отсчитываю деньги. Витус аккуратно кладет их в карман. Пока едем назад, обговариваем с прибалтом вероятное дальнейшее сотрудничество и договариваемся о предстоящей встрече.

Итак, у нас в наличии имеются два "МП-40", два Вальтера – "ПП" и "ППК", один "П-38", три "Парабеллума М-08", один из которых "артиллерийская модель", два "Браунинга-13", два "Хай Пауэра", четыре "тэтэшки", один "Коровин" и два обреза винтовки Мосина. Есть еще "Маузер К-96", но почему-то с немецким клеймом "Эрма". Будем надеяться, Витус не сильно шарит в оружейных аббревиатурах.

- Алексеич, зачем нам столько оружия? Этим, - я указываю на груду стволов, лежащих на кухонном столе в доме босса вперемежку с кучками патронов, - можно вооружить отделение солдат. Мы что, свою армию создаем? - Почти все стволы разобраны, смазаны и собраны снова.

- Армию? - Алексеич задумчиво чешет бороду испачканным в ружейном масле кулаком. - Да, наверное, так это и будет называться. Новое время наступает, сынок. - После устроенной мне на Седанке "мясорубки" он так и называет меня – сынок. - Скоро все в этой стране полетит вверх тормашками. Очень скоро, - он поднимает вверх указательный палец, - так что готовиться нужно прямо сейчас. Что мы с тобой и делаем. Скажи мне, что ты думаешь обо всем этом? - он тычет пальцем в разложенный на столе арсенал.

- Об этом? - я ставлю на место ствольную коробку наградного "ППК", на накладках рукоятки которого прикреплены две серебряные пластины, на которых видна четкая гравировка по-немецки: "Обер-лейтенанту Паулю Хоффманну – за храбрость". Нажимаю на спусковой крючок, ставлю пистолет на предохранитель и кладу на стол. - Я думаю, что красивые перья не делают красивыми самих птиц.

- Браво! - Алексеич хлопает меня по плечу. Рубашка безнадежно испорчена. - И что здесь лишнее?

- Лишнее здесь все, кроме "тэтэшек". Можно еще оставить один обрез, на всякий пожарный случай. Остальное надо скидывать. Патроны иностранного производства и, хотя у нас имеется небольшой запас, он быстро закончится. Свободного хождения по стране эти калибры не имеют, поэтому их доставка влетит нам в копеечку и будет отнимать массу времени.

- Хм... - Алексеич снова чешет подбородок. - Понимаешь, какое дело... Так-то ты прав, но длительного применения не будет. А будет так: одна работа – один ствол. После этого они отправляются, как ты говоришь, в небытие. И ствол и тот, над кем поработали. Наше дело растет, и мы растем вместе с ним. Скоро настанет время, когда для нас деньги в зубах будут приносить другие. Хватит загребать жар своими руками. Пора направлять. Ты видел торпедный катер? - Странный вопрос. Киваю утвердительно. - Я не думаю, что тебе хотелось бы быть на этом катере торпедой. Скорее всего – заряжающим. Или тем, кто нажимает на кнопку пуска. Тем, кто пускает торпеды в тяжелый танкер противника, видимый на горизонте, имя которому – "чужие дела". Я думаю, что тебе хотелось бы быть даже простым матросом на этом катере, но никогда – торпедой. Скоро во Владивостоке станет очень тесно, и волей-неволей придется совать свой нос в чужие дела. Великое время грядет, Дениска! Великое и страшное. Поэтому мне нужны будут торпеды. Много торпед. Кстати, у тебя много сбережений?

- Ну-у-у... - я поднимаю вверх глаза.

- Да я не собираюсь считать твои деньги, успокойся. Просто скоро всем советским дензнакам придет кабздец. Так что поспеши перевести все свои деньги во что-нибудь ценное. В то, что будет цениться всегда. Например, в золото, в бриллианты, хе-хе, а еще лучше – в доллары. Доллар – самая стабильная валюта в мире. Только, пожалуйста, будь очень осторожен. Оно того не стоит, чтобы получить срок за эти бумажки. Поспеши, я говорю серьезно.

Благо, что Витус оказался падким на иностранные игрушки, и я провернул выгодный для нас обмен. Все немецкие модели, кроме наградного "ППК", "Коровин" и "Мосины" ушли. Взамен мы получили пять "тэтэшек", все военных лет выпуска, без порядковых номеров, пять "пээмов" и карабин "СКС" с оптикой – классная машинка для тех, кто знает, что это такое. Все это "добро" вместе с патронами к нему мы с Алексеичем закатали в бочку с маслом и закопали в заранее присмотренной могилке на Морском кладбище. Тщательно утрамбовав могильный холмик умершего десять лет назад военного моряка, принявший в себя и наш арсенал, убрав все следы раскопок, оглядели "дело рук своих" и остались вполне довольны.

- Спи спокойно, дорогой товарищ! - с пафосом произнес Алексеич и добавил с усмешкой. - До лучших времен. Они уже на подходе. - Собрав лопаты и ломы, идем между могилками к дороге, где в своей "шохе" дрыхнет без задних ног лучший в мире водила и друг Гриша.

Глава десятая

Фирма (короткая)

- За то время, что мы работаем вместе, ты показал себя с лучшей своей стороны, Денис. Через полгода тебе исполнится восемнадцать. Большинство твоих ровесников в это время еще дети. Мы с тобой прошли много, и ты стал мне по-настоящему дорог. Ты стал мне как сын. – Алексеич на минуту прерывается и, подняв руку вверх, щелкает пальцами. Тут же у нашего столика появляется чертовски любезный официант. Моего хозяина здесь, в ресторане гостиницы "Экватор", чествуют как национального героя. Отдав короткое распоряжение и взмахом руки отпустив гарсона, он продолжает: – Я тебе всецело доверяю и знаю, что в случае чего ты меня не подведешь. Поэтому с сего момента ты будешь получать не зарплату, а процент со всех моих, вернее, уже наших сделок. Для начала... ну, скажем, пять процентов. И это, заметь, не считая того, что ты отрабатываешь лично.

Первый раз мы с Алексеичем зависаем в кабаке вместе.

- Как тебе такой расклад, сынок?

Глотнув из рюмки коньяку и откинувшись на спинку стула, довольно улыбаюсь.

- Конечно, я рад, Алексеич! Это же просто замечательно! - "Только вот что, интересно, ты потребуешь взамен? - добавляю про себя. - Ты же не настолько прост, как кажется, и уж если даешь что-то, то и берешь потом вдвойне".

- Давно хотел с тобой поговорить об этом, да как-то все не мог собраться, - продолжает он. - В Москве ты сработал чисто, чем и доказал, что я не зря потратил деньги на твою подготовку. Игорь рвал и метал, разговаривая со мной по телефону. Как же! Лишиться в одночасье четырех своих "мальчиков" – будешь тут спокоен.

-  Четырех "мальчиков" и одного наемника, - вставляю я.

- Что? - удивляется Алексеич.- А... ну да! Я и говорю... Он рвал и метал, но в конце концов, как деловой человек, не мог не выразить своего восхищения хорошо сделанной работой. Практически ты работал один и все сделал верно, все довел до ума. Даже то, что ты отступил от моих инструкций, я одобрил, потому что нельзя постоянно следовать одному и тому же правилу. Ситуации разные бывают... Приятно знать, что ты умеешь думать сам и находить верное решение. Прессанул я тебя только за девку, упокой Господь ее грешную душу. Она-то была вообще ни при чем. Я не зверь, но оставлять ее в живых никак нельзя было. Ты и сам должен понимать: заговори она когда-нибудь о том, что видела и слышала... Да и не в этом дело. Вернее, не только в этом. И... Бог с ней! Все это в глубоком прошлом, и вообще: "а был ли мальчик"? Может, никакого мальчика и не было, а, сынок?

- Конечно, не было, - подтверждаю я кивком головы.

- Так вот, - Алексеич делает маленький глоток из такой же пузатой рюмки, - как тебе нравится такой род деятельности? У меня очень много друзей по всей стране, и у этих друзей постоянно возникают определенные проблемы, которые мы с тобой в состоянии решать. За определенную плату, разумеется. Но это – чисто на твое усмотрение, Денис. Работа твоя, и я прошу лишь процент за то, что буду находить тебе эту работу и обеспечивать техническую сторону. Хотя это тоже – на твое усмотрение. На мои плечи ляжет организация, на твои – осуществление. Я не настаиваю, и если ты не захочешь, ничего и не будет. У нас и так хватит работы. Но все, что делаем мы, слишком мелко для тебя, сынок. У тебя настоящий талант отправлять всяких скотов туда, откуда не возвращаются. Не торопись давать ответ. Подумай пару дней. Как решишь, так и будет. Оплачивается такой вид услуг довольно высоко, как ты уже мог убедиться. Но ведь дело здесь даже не в деньгах, верно? Выбивать "бабки" из всяких козлов – удел Ганца и ему подобных. Ганц – гангстер до мозга костей. Тебе же нужен простор! За посредничество много не попрошу. Десять процентов меня вполне устроят. Подумай и дай мне ответ, ну... скажем, послезавтра. Хорошо?

- Ладно, Алексеич, - сделав еще глоток коньяка, ставлю рюмку на стол, - я подумаю...

Галкин, воровато оглядываясь, передает мне увесистый пакет. В свою очередь толкаю еще более увесистый пакет ему. Мой раза в два больше и тяжелее. Я вкладываю свой капитал в доллары. Галкин, хитрая и изворотливая бестия, прожженный торгаш, утверждает, что за этими зелеными бумажками будущее. Утверждает, несмотря на то, что я пообещал ему все муки ада, если это окажется не так. Деньги мы не пересчитываем. Он абсолютно честен при расчетах – поддерживает имидж, а мне это попросту не нужно. Довольные друг другом и удачной сделкой, расходимся в разные стороны с тропинки между деревьями в парке "Минного городка". Я доволен тем, что благодаря этому пройдохе мои сбережения теперь находятся в твердой валюте. Галкин бесспорно наварился, пользуясь тем, что я дилетант в вопросе котировки валют и уступил ему без торга. Пакет с баксами, запечатанный в целлофан, удобно устраивается в железной коробке из-под судовых документов, в тайник на побережье. Что поделаешь, я считаю, что это – лучший банк. Здесь, на обрыве скалы, почти отвесно спускающейся к морю, мои денежки не найдет ни одна свинья. Если только она не окажется каким-нибудь долбаным альпинистом-землекопом, что маловероятно само по себе. Чтобы у кого-то не возникло когда-нибудь какого-нибудь дурацкого вопроса типа: "Откуда у такого молодого человека такие большие деньги?" – мои сбережения лежат в скале Диван, на берегу Японского моря. Так спокойнее.

Итак, мне предлагается заниматься тем, что я довольно неплохо умею делать. Не скажу, что мне это не нравится. Алексеич прав, дело не в деньгах. Дело в том, что работа вызывает у меня чувство глубокого удовлетворения. Чувство превосходства над остальными "человеками". Чувство приближения к чему-то таинственному... неведомому. Великому и ужасному. Такому притягательному. В принципе, я решил все для себя еще там, в ресторане "Экватора". Разве может семнадцатилетний пацан, если, конечно, он не конченый идиот или лох, отказаться от такого предложения? Я и не отказался...

Вот уже полгода как мы занимаемся чем попало, перекидываем оптом наркоту, вышибаем долги из должников, все лето ныряем за коконами, пару раз ходим с Ганцем на разгон по "наколкам" Алексеича, рэкетируем кооперативное кафе на Седанке до тех пор, пока к делу не подключаются "ребята". Алексеич, желая взять под свой контроль второе кафе и считая наши методы воздействия слишком деликатными, посылает туда тех самых "ребят", которые "встречали" меня после московского вояжа. "Ребята", отбросив сантименты, с ходу берут "быка за рога", но малость не рассчитывают своей дури, коей у обоих хоть отбавляй, и тело незадачливого кооператора находят под трубами теплотрассы на уже не один год стоящем в ремонте стадионе "Авангард". "Ребят" приходится отправить в небытие и закопать на золоотвале, что я делаю с огромным удовольствием. Заодно и наградной "ППК" проверяю. Отлично работает! В общем, занимаемся чем попало...

Во Владике появляются первые японские тачки. Подержанные "тойоты", "ниссаны", "мицубиси", "субару" все чаще мелькают на улицах города. Мы переключаемся на моряков, продавая индульгенции – возможность искупления возможно-вероятных грехов путем передачи привезенной иномарки в наше полное распоряжение. "Отработанная" таким образом тачка сразу продается. Моряку, по-простому "морскому", хоть бы что, отделывается легким испугом и вновь уходит в рейс. Он себе еще привезет. А нам – польза. Несколько раз мы с Ганцем попадаем в "ментовку", но благодаря связям Алексеича нас каждый раз быстренько выпускают. Оружия мы не носим с собой и физических методов воздействия не применяем. Исключительно – силой убеждения. Полчаса жесткого морального "прессинга", и машина у нас в кармане. Доказать что-нибудь очень трудно, и менты стараются не связываться с такими делами, тем более что "сверху" летят однозначные команды: выпустить их, нас то бишь, ко всем чертям!.. Деньги есть, и неплохие, но вся эта беготня до чертиков мне надоедает, о чем я и заявляю Алексеичу. Спустя некоторое время и происходит этот, памятный нам обоим, разговор в ресторане гостиницы "Экватор".

Конечно, Алексеич и без нас имеет неплохой доход, но о своем бизнесе он не распространяется. Мы же для него являемся чем-то вроде "пробы пера" у начинающего писателя. У него есть деньги и, что еще важнее, связи, но этого ему мало, и он пробует силы в различных отраслях. Мы с Ганцем – первые его шаги в организованную преступность. Этот человек, если не гений, то где-то очень рядом. Все, за что он берется, получается. Очень основательно и скрупулезно подходя к каждому вопросу, он и меня учит так же относиться буквально ко всему. Я копирую его жесты, мимику, манеру разговаривать. Я даже мыслю, как он. Вернее так, как хочет он. Что делать – ведь он стал моим богом. А я – всего лишь удачное вложение капитала, приносящее постоянную прибыль. Не более того. Но я очень хорошее вложение, как всякое удачное вложение Алексеича.

Я чувствую себя его кинжалом, спрятанным надежно до поры до времени под плащом. Хорошим кинжалом, дамасской стали, с инкрустированной драгоценными камнями рукоятью. Очень дорогим кинжалом. И Алексеич постоянно поддерживает во мне это чувство. На нашей "иерархической" лестнице я занимаю свою ступень, находящуюся намного выше ступени, на которой стоит Ганц, но все-таки моя ступень – ниже Гришиной. Если бы Алексеичу пришлось выбирать между мной и нашим водилой, то скорее всего выбор будет в пользу последнего. Гриша для него – часть тела, такая же незаменимая, как рука или нога.

Я давно уже могу купить себе новую, с конвейера, машину, причем, без всякой очереди, но отец и бог Алексеич запрещает. Поэтому все мои передвижения ложатся на плечи владивостокских "мотористов" и частников. На "темы" возит Гриша на своей верной и всегда, как только что из магазина, "шохе". Редко когда мне удается надеть свой шикарный столичный прикид. В основном я зажигаю в спортивке и короткой кожанке. Иногда – как обыкновенный лох совкового типа.

- Не нужно выделяться из серой массы, - говорит хозяин. И он тысячу раз прав! Мы еще пока живем в Советской стране, где быть богатым, мягко говоря, неприлично...

После того, как я отправил в небытие Зеленоглазку, что-то изменилось во мне. Кусочек чего-то хорошего, доброго и светлого откололся от души навсегда. Но и взамен пришло что-то новое, непонятное еще... неведомое.

Я готов к тому, чтобы помогать друзьям Алексеича решать их проблемы. И деньги здесь совершенно ни при чем. Мне очень нравится играть с огнем. Противопоставлять себя всему миру. Все дело в самой игре. Игре в ангела смерти, несущего свет. Зеленоглазка – досадная случайность. Все остальные будут "плохими". Кому еще в неполные восемнадцать дается возможность исправлять погрешности нашего такого несовершенного мира? Я был готов к этим исправлениям. Мне очень хотелось исправлять. О чем, по истечении двух дней, я и заявил Алексеичу. Этот день стал днем открытия нашей фирмы. Мы с ним хлопнули по рукам и скрепили договор бутылкой великолепного и дорогущего виски "Макколлинз". Целый месяц после этого я отдыхал от трудов не совсем праведных. А в конце сентября вылетел в Красноярск. На этот раз – один.

                                         Конец первой части.

                                         Продолжение следует.

                                          +++     +++     +++

                                                                                                          Федор КАПИНОС

КАК Я УВЕРОВАЛ

Через занятия каратэ я вышел на энергетические упражнения. Научившись управлять своей энергией, сильно возрос в спортивных достижениях и, кроме этого, стал почти экстрасенсом: мог своей энергией причинять вред другим,  вышел на контакт с душами умерших людей и с «инопланетянами» (в кавычках, потому что всё обернулось бесовщиной). Причём, общение это было на полном серьёзе, очень реально.

Из-за того что уделял «энергетике» много времени, я был настолько переполнен энергией, что не мог спать по несколько суток: лишь лягу на шконку, расслаблюсь на секунду и всё – тело бодрое, аж подкидывает на кровати, сердце бьётся так гулко, что на спинке кровати полотенце трясётся. А мозг очень уставший, ведь он не отдыхал...

Я более 12 часов в сутки проводил в спортзале, зеки смеялись, что на волю я собираюсь, как на войну. А я ненавидел весь мир. Я был готов убить любого, в сердце горел огонь – это была ненависть. Она меня просто переполняла.

В начале срока я заболел туберкулёзом. Пролечился четыре месяца, и врачи сказали, что болезнь перекинулась на второе лёгкое, а одно уже сгнило, и что жить мне осталось в лучшем случае два месяца. Через неделю мне должно было исполниться 24 года. Впереди пять с небольшим лет срока, и я решил бежать, так как терять мне было нечего. Я ненавидел всех, себя же, конечно, не считал виноватым ни в чём.

Убежать не получилось...

Занятия спортом вернули здоровье, ведь кроме каратэ я занимался лечебным голоданием, сначала по Брегу, потом по Иванову, и туберкулёз не выдержал экстрима и убежал. У меня восстановились оба лёгких, сейчас я полностью здоров. Но это отступление, вернусь к сути.

Чтобы доказать другу абсурд христианства, я выписал Новый Завет, а друга этапировали в другой лагерь. Решив докопаться, где же на самом деле христиане всех обманывают, я начал читать.

Это было нелегко. Когда я открывал Новый Завет, то начинала очень сильно болеть голова, температура поднималась под сорок, появлялась слабость и т.п. Но как только закрывал Новый Завет, всё приходило в норму. Так было несколько раз. Заметив эту последовательность, я подумал, что КТО-ТО не хочет, чтобы я читал!

Из спорта я знал одно правило хорошее: если что-то не получается, нужно этому уделять больше времени и усилий. Я применил это правило к чтению Нового Завета, и постепенно проблемы ушли.

К своему удивлению я встретил в Новом Завете много мудрости, но думал, что это «замануха».

Где-то за два-три месяца я осилил весь Новый Завет, кроме Деяний. За это время я стал изменяться. Осознал реальность Бога (а до этого думал, что духовный мир беспорядочен, и кто сильнее, тот и прав), понял, что я – грешник и что мне нет и не может быть прощения, потому что Бог от начала мира избрал тех, кто наследует спасение.

Судя по моему прошлому, настоящему и планам на будущее, я в это число не входил. Перспектива поменять физическую тюрьму на духовную (ад) меня не очень испугала, но почему, ПОЧЕМУ, Бог, Ты не избрал меня и хочешь за это судить? Разве это справедливо?..

Но Бог молчал.

Читая, я увидел, что путь к Отцу лежит через Сына, что нужно признать, что Он умер за мои грехи и воскрес для моего оправдания. Я был готов признать что угодно (ведь я же зек), лишь бы получить ответ: за что Ты, Бог, не избрал меня? Почему?

Я молился каждый день, целыми днями, дней сорок. Всё это время постоянно читал-перечитывал Новый Завет и, читая повторно, открывал новое понимание текста, как будто углублялся в Истину.

Сатана тоже не хотел оставлять меня, и я переживал такие приступы злобы, что думал, у меня что-нибудь лопнет. Не спал по пять суток, потом несколько минут забытья – и снова пять суток бессонницы. Зеки говорили, что у меня по ночам горят глаза, как у волка. И всё время я твердил своё: Господь, прости меня, я грешник!

И когда казалось, что умру, я пережил такое видение: будто стою на берегу лесной реки. Она неглубока, видно очень хорошо дно. Я окунулся в неё – тут всё пропало, вокруг тьма и вода, и какие-то чудовища, типа здоровых обезьян, хватают меня со всех сторон. Меня охватил ужас, я даже не знал, что бывает такое чувство. Причём, какой-то ФОН исходил от этих существ. Потом я узнал, что это были бесы... Тут (не я!) изнутри меня раздался крик: «Господи, спаси!» И как будто стеклянная дверь закрыла меня от них. Ужас прошёл, и я спокойно наблюдал за бесами. Они кружились вокруг меня, пытаясь схватить, но не могли. Тогда они пригрозили мне и исчезли, а я вышел на берег реки, прошёл немного вперёд и очутился на поляне. Там стоял Человек. Я понял, что это Иисус. И ощутил, как сильно Он меня любит. Он – меня! До этого у меня была к Богу тысяча вопросов. А здесь я не смог ничего сказать. И понял, что такое благодать.

Очнувшись, я был переполнен чувством Божьей любви ко мне (до сих пор её чувствую) и решил с кем-нибудь поделиться этой новостью. Было три часа ночи, и лишь один зек гулял по локалке. Я предложил чифирнуть, зек согласился. Мы сели, заварили, сделали по глотку, и я ему сказал: знаешь, Бог меня любит! Зек поперхнулся чаем, вскочил и убежал. А я с тех пор вот и живу другой, обновленной жизнью.

                                         ***   ***   ***

О мудрости: Тот, кто уже имеет и ум и разум, может не иначе получить мудрость, как молясь о ней и день и ночь, прося и день и ночь ее у Бога, возводя душу свою до глубинного незлобия и убирая всё внутри себя до возможнейшей чистоты, чтобы принять эту небесную гостью, которая пугается жилищ, где не пришло в порядок душевное хозяйство и нет полного согласья во всем. Если же она вступит в дом, тогда начинается для человека небесная жизнь, и он постигает всю чудную сладость быть учеником. Всё становится для него учителем; весь мир для него учитель: ничтожнейший из людей может быть для него учитель. Из совета самого простого извлечет он мудрость совета; глупейший предмет станет к нему своей мудрой стороной, и вся вселенная перед ним станет, как одна открытая книга ученья: больше всех будет он черпать из нее сокровищ, потому что больше всех будет слышать, что он ученик. Но если только возомнит он хотя на миг, что ученье его кончено, и он уже не ученик, и оскорбится он чьим бы то ни было уроком или поученьем, мудрость вдруг от него отнимется, и останется он впотьмах, как царь Соломон в свои последние дни.

                                        Н.В.ГОГОЛЬ. Из письма С.П.Шевыреву, 1845 (?)

                                               \\//     \\//     \\//

                                                                                       Оксана СУЗДАЛЕВА

Надышалась воздухом долгих зим,

Вечной ночи,

Кровь темна на изломе крыл,

Выстрел точен…

Корень зла (а выступление декабристов стало началом страшного зла для России) нужно искать не в сердцах заговорщиков, не в их личных качествах, а в том факте, что у заговора было нерусское сердце. Простой народ, с его неиспорченным историческим чутьем, понял этот факт сразу же. Откройте любой сборник народных песен, и вы найдете в нем цикл песен о Разине, цикл песен о Пугачеве, цикл песен даже об Игнатии Некрасове – ни одного доброго слова о декабристах во всем историко-песенном фольклоре России вы не найдете. Вспомним еще обращенные к декабристам слова Тютчева: «Народ, чуждаясь вероломства, поносит ваши имена» – и картина будет полной...

Вот и все, иного смысла в выступлении декабристов искать нечего. Судьба Наполеона ясно показала западному миру, что Россию «нельзя взять» в прямом военном столкновении. Около ста лет понадобилось на то, чтобы ослабить Россию изнутри, создать внутри страны действенную пятую колонну. «История освободительного движения в России» – это очень грустная история, история превращения русского человека в российского интеллигента, то есть в простую обезьяну Запада, до смерти оскорбленную тем, что модная на Западе болезнь народоправства не до конца еще и не вся принесена в «отсталую», «несчастную» Россию. Умный дрессировщик научил свою обезьяну, во-первых, называть англо-турецкие государственные интересы «общечеловеческими идеалами», а во-вторых, твердить на каждом углу о том, что общечеловеческие идеалы намного важнее узких национальных интересов России. А уж гордиться до головокружения своей редкой способностью «отрекаться от национального эгоизма» обезьяна научилась сама...

История русской литературы как научная дисциплина сформировалась окончательно в годы советской власти. Нож и пила партийной цензуры, паровой каток марксистской идеологии оставили нестираемый след на челе этой молодой науки. Пользоваться ее данными можно (другой истории русской литературы у нас просто нет), но нужно пользоваться ими с осторожностью. И в первую очередь, нужно аккуратно отбраковывать все эти бесконтрольные и безответственные рассуждения о «притеснениях», которым-де подвергались при царизме «лучшие умы России»...

                                                                                       Николай КАЛЯГИН,

                                          «Чтения о русской поэзии» (ж. «Москва» №11, 2005)

Дмитрий СТАРЦЕВ,

                                                        из книги «Братская пивная»

 – Спецкоманда приехала! – разнеслось по лагерю. – Старые  знакомые! Полетят чьи-то головы!

Зэки почти весело передавали друг другу новость. Никто не задумывался, что головы могут быть их собственными. Да и что стоит голова-то в лагере? Жизнь здесь ставилась ни во что.

Каждую навигацию пароходы завозят в этот полярный портпункт до 20 тысяч заключенных, и еще никогда их общее число не превышало более этой цифры. Одни умирали, другим “помогали”…

Многие помнят такую помощь со стороны “царя Колымы” генерал-лейтенанта Ивана Никишева, в будущем – Героя Соцтруда.

Придет такой “помогатель” со своей свитой в очередной лагерь и первым делом интересуется у местного начальника, обычно нерусского:

– В твоем лагере, есть кто плохо работает?

– Есть! Канэчна есть! – вытягивается в струнку начальник.

– Построить этих филонов!

Ничего не подозревающих доходяг, больных и иных непотребных зеков, выгоняют из бараков, выстраивают пред очи высокого начальства.

– Расстрелять! – приказывает Никишев, не вникнув в суть дела.

Приказ выполняется неукоснительно.

Покончив с делами в одном лагере, этот сталинско-бериевский пес продолжает инспекционную поездку по своей необъятной вотчине.

По приезду в следующий лагерь самодурствующий генерал произносит другому начальнику почти такую же фразу:

– В твоем лагере есть такие, кто хорошо работает?

– Есть! Канэчна есть!

– Построить этих стахановцев!

Жаждущие поощрения мужики, работяги, ссученные и прочая лагерная шушера, как на первомайский праздник, торопятся в площадке у конторы. Они возбуждены и с любовью ждут царской милости.

– Расстрелять... – небрежно машет в их сторону “царь”. – Да заведите музыку какую. Слух мой не выносит воплей.

И заводят молодчики из охраны мощные трактора ЧТЗ и в грохоте двигателей гаснут предсмертные стоны, ничего не понявших людей.

И летят после этого по лагерям отзвуки об этих расстрелах. Прогнусавит сиплым голосом старый зэк, неизвестно кем, сочиненную песнь:

                 Когда нас стреляли под шум тракторов

                 Озверелые, подлые гады...

Откуда зэкам известно, что приехала спецкоманда, знает только Господь Бог, но он не вмешивается в дела лагерные.

– Построить весь контингент лагеря! – приказал приехавший начальник начальнику здешнему.

Он был одет в штатское, но поэтому, как угодливо шуршал перед ним начальник лагеря, сам в звании капитана, можно было догадаться о его служебном положении в ГУЛАГовской иерархии.

Лагерь не был огражден колючей проволокой. Не имел он так же сторожевых вышек и никаких охранных атрибутов. Только охрана с злобными собаками, да автоматами наизготовку. Отгораживала лагерь от внешнего мира с одной стороны тысячекилометровая холодная тундра, с другой безжизненное море. Естественное ограждение Ледовитый океан и убогий портпункт на берегу его.

Бежать отсюда считалось безумным делом, поэтому зэков держали расконвоированными. Но случалось бежали...

Соберется компания человек десять отчаявшихся вконец людей и весной, когда уже потеплеет, но не совсем оттают тундровые хляби, или осенью, до наступления колымских морозов, пускается в почти безнадежные бега. Пешком до Якутска. До первого цивилизованного пункта, где есть надежда раствориться в людской массе и найти своего человека. 

По пути беглецы начинают поедать друг друга. Первым идет на пропитание самый бесправный, слабый, а то и проигранный.

До конченой цели добирается самый сильный, главарь. Да, может быть, шестерка. И сразу же вылавливаются. Их уже давно ждут. Но чаще никто не доходит.

Как правило, натыкаются беглецы в тайге на охотников-якутов. И те, без всяких предупреждений, как диких зверей, валят их из допотопных берданок, прямо в сердце, с первого выстрела. Так велел поступать начальник. Стрелять всех посторонних в тайге. Тем более пугливых. Это плохие люди. Фашисты.

Это только якут-охотник так поступает. Охранник-преследователь действует иначе. Догонит он беглеца, отрежет в ярости у живого кисти рук и бросит на произвол судьбы. Остальное тайга доделает.

Находились в этой зоне заключенные только с большим сроком. От 25 и выше. Были и такие, кто размотал за 100. За побеги, внутрилагерные убийства и прочие нехорошие деяния. Таким терять нечего, на все готовы. Что 100, что 150... А если и шлепнут, то это, наверное, и лучше... Товарищу Сталину, лучшему другу советских заключенных, спать спокойнее будет.

– Есть человек, есть проблема. Нет человека – нет проблем.

Меж тем над лагерем разнеслись крики:

– Выходи! Строиться! Строиться!

Медленным потоком стекаются группы заключенных к месту сбора. У крайнего барака, почти у моря. Темная масса. Одни идут оживленно, другие настороженно. На лицах некоторых неприкрытая тревога. Вездесущие шестерки уже почувствовали что-то неладное: большой начальник, да еще в штатском, случайно не наезжает. Это писатели-художники в кино на прогулку в штатском выезжают. А этот – военный. По харе видно.

Выстроилось около трехсот человек.

Большинство зэков, самых трудоспособных, находились на трассе. Оставшиеся в лагере доходяги, да самые изворотливые, блатные, законники, обслуга. Воры, конечно.

Выстроившаяся шеренга серых людей оказалась несколько длинновата. Она не поместилась на полуострове и ее пришлось закруглить. Получилось нечто похожее на дужку потенциометра, или подкову.

Человек в штатском и его свита с автоматами наизготовку, оказались в центре, почти в окружении. Но это не встревожило необыкновенного визитера. Он даже с улыбкой рассматривал окружающих его заключенных. Он прекрасно знал, что эти озверевшие, потерявшие человеческий облик люди страшны только тогда, когда не чувствуют занесенной над собой дубины. И только. В открытую из них никто не решится выступить. Страх в них крепко вогнан. Да и автоматчики налицо.

– Подравняться! – закричал начальник лагеря, стоявший рядом со штатским визитером. – Не шевелиться!

Дуга из телогреек замерла.

Филоны, воры, жопники, шестерки и придурки. Все, кто любыми средствами уклоняется от работ на трассе и за лагерем. Те, кто любыми уловками пристроились возле кухни, бараков, начальства.

Начальник Никишев издал приказ: зэку, выполняющему дневную норму на внелагерных работах на 141 процент, день отсидки считать за три. Так называемые “зачеты”, дающие многим шанс скостить срок.

– Триста дармоедов... – проронил человек в штатском. Он стоял как раз посреди круга.

На голове его нелепо покоилась обыкновенная матерчатая кепочка с помятым козырьком и с уголочками, как на шахтерской каске. Такого фасона носят только на востоке, китайская мода. На ногах хромовые сапоги. Под синим плащом угадывается военная форма с погонами.

– Слушай сюда! – закричал он, обращаясь к выстроившимся. Его голова не намного возвышается над толпой, но ее видят все. – Слушай сюда! Сейчас вы рассчитаетесь по порядку номеров! Да так, что бы все было четко и понятно! Поняли? Или мне еще раз повторять?

– Поняли... Чего уж... – донеслось из первых рядов.

И сразу по толпе пробежала заметная судорога. Зэки напряглись в размышлении: чего это задумал начальник?

– Ну! – разнесся над толпой голос начальника лагеря. – Начали!

Прежде, чем начать перекличку в передних рядах заключенных произошло заметное перемещение. Звериное чутье зэков подсказало, что лучше не попадать в какую-нибудь круглую цифру: пятерку, или десятку. Посередине всегда надежнее. 

– Стоять! Не двигаться! – попробовал остановить начальник лагеря хитрованов начавших просачиваться в глубь толпы.

Но это только их подстегнуло. Тусовка продолжалась, на окрик никто не обращал внимания. Из середины толпы на первый план выталкивают доходяг и совсем бесправных. Человек в штатском видит это, но молчит.

– Делай что приказано! – кричит начальник лагеря и автоматчики палят поверх голов.

Первым с краю стоит мордоворт с прочифиренными черными зубами.

– Первый! – выкрикнул он безбоязненно, с ухмылкой поглядывая на пятого, явного кандидата на неприятность, заготовленную этим страшным человеком в синем плаще и шахтерской шапочке. – Я первый, начальник!

– Второй! – так же весело раздалось следом. – Второй! Прошу запомнить, начальник!

– А я третий! – выступил зэк со страшной улыбкой садиста и дурачка.

– А я только четвертый! – так же нагло выпалил следующий. – Вечно мне не везет!

Все они выглядели довольно сносно. Новая одежда, лоснящиеся рожи.

Пятый в шеренге резко отличался от предыдущих. Его сгорбленная немощная фигурка, как гнилой зуб, в здоровом ряду крепких волчих клыков, вызвал бы сожаление в другой обстановке, но сейчас над ним только посмеялись. Он молча стоял и ничего не мог произнести.

– Ну! – пихали его в спину. – Сдох что ли от счастья!

– Пятый... – промолвил он и голос его тоже был какой-то сгорбленный.

– Шестой! – гораздо веселее прокричал сосед. – Шестой, начальник!

Так же весело отозвались седьмой, восьмой, девятый...

Десятым в шеренге стоял старый лагерник по кличке Сквозняк. Никто из вонючей шушеры толком не знал, кто он такой. Но что он “в законе”, чувствовал каждый. Одного его взгляда хватало поджать хвост самому наглому глотнику. Поговаривали, что за ним числилось восемь только лагерных убийств и срок он имел больше сотни лет. В начале пятидесятых годов такие “рекордсмены” были не в редкость. Ни зачетов, ни амнистий таким не светило.

Он молча взял за шиворот идущего одиннадцатым номером доходягу и, как вещь, поставил на свое место. Сам встал следом.

– Десятый... – просипел, не смеющий перечить рокированный зэк и все соседи одобрительно хмыкнули.

Наблюдавший эту сцену человек в штатском не шевельнул взглядом. Он даже вроде бы кивнул Сквозняку подбородком.

Переливчатая трель голосов, оживленная не круглыми номерами и приглушенная несчастливыми, понеслась по дуге.

– Двадцать второй...

– Сорок седьмой...

– Семьдесят третий...

По мере продолжения переклички в толпе происходили едва заметные перемещения. Тихими движениями более сильные ставили на пятый и десятые подозрительные места более слабых, молчаливых.

Безгласных, забитых, специально созданных природой для этого.

Ссученных и сексотов уравняли с шушерой.

Ни человек в штатском, ни его окружение, не замечали изменений. Начальник лагеря косил глазом на толпу, человек в штатском смотрел куда то в пустоту.

Он старался не дышать. Смрад затухлой никогда не просыхаемой одежды, специфический запах, какой может источать только большая группа заключенных, давили на психику, доводили до умопомрачения. Ему требовалось большое самообладание, чтобы не уйти в сторону.

Немного помявшись он полез в карман.

На свет появилась диковинно загнутая курительная трубка. Явно заморского происхождения. Не спеша, человек в штатском начал набивать ее табаком.

Вообще то он не курил в полном понимании этого слова. Сама мысль отравлять себе табачным зельем, губить здоровье, бесила его.

Но несколько лет назад, когда зэковский смрад начал доводить его до безумия, один умный человек посоветовал ему глушить его табачным дымом. Ставить вроде бы дымовую завесу.

Впервые он начал пользоваться трубкой в Нагаево, в порту Магадана, столицы, Богом проклятой, Колымы, куда его постоянно заносила служба. Зэковозы “Минск”, “Ногин” и другие приспособленные для перевозки “черного дерева” доставляли с материка партию за партией заключенных. В тюрьмах, твиндеках и даже угольных бункерах, размещали не менее 2-3 тысяч людоподобных существ.

За весь переход от Находки, Ванино, или другой пересылки, тюремным пассажирам не полагалось выходить на палубу, умываться, менять белье, быть человеком.

И когда в пункте выгрузки открывали трюма, или даже тамбучины вокруг распространялась жуткая нечеловеческая вонь.  Зэки сходили на берег и, окруженные овчарками, колоннами двигались по дороге, ведущей из порта. В нутро Колымы. Везде, где только можно, даже на судах, стоящих в порту под выгрузкой, маячили напряженные автоматчики. Иллюминаторы и двери были закрыты.

Человек в штатском, по должности присутствующий здесь же, под любым предлогом убегал навещать судовое начальство. В изолированной каюте он пережидал, когда колонны зэков унесут с собой вонь. Но вонь проникала повсюду. Она пропитала все уголки судна, от нее некуда было спрятаться. Приходилось находиться в полуобморочном состоянии.

Помог капитан одного из судов Петерсонов.

Моложавый мастер чуть не с детства курил трубку. Никто не видел, чтобы она не торчала у него из большого благородного рта. Над ним подшучивали, что он не расстается с ней, даже целуя женщину. Курил он только табак “Капитанский” или “Золотое руно” – высшие сорта отечественной индустрии.

– Что, служивый, – посочувствовал он заглянувшему к нему в каюту человеку в штатском. – Запашок не по душе пришелся? Понимаю. Тут есть два выхода: или нырнуть на дно морское, или идти в золотари.

– Не смейтесь... – умолял человек в штатском капитана. – Не могу я переносить запах зэчный, хоть повесьте. Ко всему привык, такое видел, не приведи Господь... Во Владивостоке вывозили на баржах сотни людей. Детей, стариков, семьи... Стреляли, топили... Первое время спать не мог, неделями в рот ничего не брал, трясло... Расстрелянные и утопленные стояли перед глазами. Думал, с ума сойду. Бывалые сотрудники посоветовали пить спирт. Поможет. И в самом деле, помогло. Пили помногу. И с тех пор пью и все пропускаю мимо сознания. А вот к вони привыкнуть не могу. Рос в благородной семье, с запахом портянок с детства не был знаком. Не выношу.

Капитан Петерсонов подарил ему одну из своих курительных трубок. И целую нераспечатанную пачку табака “Капитанский”, нарезанного на ленточки, пропитанного запахом меда.

– Кури, служивый! Табак принесет облегчение.

Человек в штатском закурил, и аромат неземного мира отгородил его сразу же от мира чудовищных ощущений, мысли стали четче, жизнь светлее. Исчезли патологические отвращения к человекоподобным существам. Отравляющим мир.

От зэков постоянно, как от облака ядовитых газов, исходили испарения. То ли они больше двигались, то ли сушили на ветру свои вечно сырые “гнидники”. И каждый раз человек в штатском замыкался в облаке “Капитанского” табака.

Однажды он не вынимал трубку изо рта в течение суток.

В 1947 году в бухте Нагаево взорвался груженый взрывчаткой п/х “Генерал Ватутин”, а за ним, явно сдетонировав, “Выборг”. Бухта превратилась в ад. Во время взрыва ему пришлось находиться на “Немировиче-Данченко”, заполненном зэками-грузчиками.

Взрывная волна смешала находившихся на палубе в одну кучу. И начальство, и вонючих рабов. Чья-то раздутая нога уперлась в его рот, сверху придавило скользким и окаянным. Обоняние на миг отключилось. Когда он вырвался из скопища человеческих тел, его начало рвать по-черному, до изнеможения.

Как в кино, мелькали кадры случившегося за бортом. Невдалеке торчали ноки грузовых стрел “Выборга” и на одном из них сидела невесть как уцелевшая чайка. Она по-вороньи кричала и крик ее хорошо был слышен окрест, такая стояла тишина. На “Минске”, со снесенной дымовой трубой, какой-то человек, совершенно голый и, очевидно, безумный, бегал по палубе и никто его не останавливал. Из низко лежащих облаков свисал желто-черный дым.

Заглушая рвоту, человек в штатском принялся раскуривать спасительную трубку. Он курил, курил – и становилось легче. За сутки непрерывного курения и возбуждения лицо посинело и набухло.

– Восемьдесят седьмой! – продолжало нестись из шеренги.

– Сто одиннадцатый!

Почти священнодействуя, визитер в штатском достал из нагрудного кармана диковинную свою трубку. Не спеша, под взглядами коллег набил ее необыкновенными табачными ленточками, чиркнул зажигалкой, тоже редкой в этих краях вещицей. Медовый запах напрочь забытого, а то и вовсе незнакомого аромата поплыл над стоящими рядом людьми. “Капитанский” табак! Один из лучших отечественных сортов! Почти экзотика.

Северные районы в ту пору снабжались довольно сносно. Туда попадали товары наивысшего качества. Все в добротной упаковке, как на экспорт, хотя и однообразно ассортимента. Постоянно поступал, например, спирт, коньяк и шампанское и никакое более другое спиртное. Из курева только “Беломор” и обязательно ленинградской табачной фабрики, считавшейся лучшей в стране.

Конечно до заключенных ничего этого не доходило и не могло  дойти, разве только в качестве бычка от какого-нибудь раздобревшего начальничка. А так – махорка, чай... Это вершина обилия.

И когда дым, сказочный и умопомрачительный, забытый, достиг их рядов, многие старые зеки беспокойно зашуршали. Вместе с ароматом табака донеслись видения прошлой жизни, чужой, нереальной. Хоть глаза закатывай от блаженства.

Некоторые заморыши, не скрывая иронии, игриво водили носами и весело кричали:

– Начальник, сорок!

– Дай сороковку, начальник, я все прощу!

Так в то время словом “сорок” называли окурок, имея в виду процент выпрашиваемого.

Стоявшие рядом с обладателем волшебной трубки, местные чины нервно курили “Беломор”, но аромат “Капитанского” забивал жалкий запашок ленинградского производства. Даже комары, вездесущие маленькие твари, не боявшиеся даже дыма тлеющей ваты, – самого сильного отпугивающего средства, – и те затихли, отлетели прочь, столь необыкновенен был аромат.

Человек в штатском, незаметный, плюгавенький, молча курил и дымовая аура отгородила его от отвратительного мира телогреек и вшей.

Меж тем тусовка в рядах заключенных достигла предела. Шеренга кончалась. Все хитрованы, не вписавшиеся в счастливые простые числа, уже открыто, не боясь взглядов начальства, предоставляли доходяг и поднарников под жернова разыгрываемой лотерей.

– Двести шестнадцатый!

Но вот и жертвенная шушера кончилась. В ход пошли ранги пониже. Образовавшиеся дырки закрывали почти “авторитетами”. Каждый понимал, что это борьба за жизнь, единственный способ уцелеть. Круглые номера обречены на заклание!

Двести тридцать семь! – наконец донеслось с краю. – Замыкающий!

Перекличка кончилась. Наступила тишина. Зэки притихли, ожидая отбоя. Самое страшное позади. Сейчас начальник заберет пятых-десятых, а остальным по нарам, в тепло. Чего он медлит?

Человек в штатском молча смотрел поверх голов и рядом стоящие сослуживцы заметили, как лицо его наливалось сталью.

Он еще раз, не спеша, как Сталин в кино, набил трубку табаком. Снова обволок себя озонирующей завесой, приготовился что-то сказать. Повисло подозрительное молчание. Как драматическая пауза в спектакле. Шеренга единым организмом напряглись в ожидании. С моря дул нудный ветерок, небеса источали паскудную мокроту.

– Слушай на меня! – наконец раздалось над толпой. Человек в штатском уперся взглядом во всех сразу и в каждого в отдельности. – Сейчас каждый десятый выйдет из строя! Понятно? Пять шагов в мою сторону!

Над шеренгой раздался вздох облегчения. Давно бы так, начальник! Какое-то время никто не шелохнулся. Несчастные десятые не торопятся покидать общую массу. Стоят на месте и, как милостыню ждут чего-то непредвиденного.

– Ну! – несется над головами. – Зажирели что ли? Двигаться не можем! А ну, пять шагов вперед!

Стоящие рядом солдаты вскинули автоматы и дали небольшую очередь в сторону и немного вверх толпы. Зэки сжались.

– Ну!

Шеренга хорошо помнит своих “десятых”. Она ждет, когда те сами начнут выходить. Но те не двигаются. Остолбенели. Тогда вся она начинает силой выдавливать своих несчастных “избранников” наружу. Покалеченные, оборванные, без лиц, понимающие безысходность своего положения, они проделывают свои последние шаги. Их двадцать три человека. Двадцать три. Из двухсот тридцати. Самые дохлые, самые бесправные, специально придуманные природой себе на потеху. Отбросы, доходяги. Разве таких жалко?

Несколько автоматчиков быстро строят их в колонну по три человека в ряд и, подгоняя прикладами, ведут в сторону тундры. Подальше с глаз. Никто из них не кричит прощальных слов, никто не сопротивляется. К расстрелам здесь привыкли, они так же естественны, как обед, как утренний туалет.

Никто из оставшихся в шеренге не выражает ни сочувствия, ни печали. На многих лицах, наоборот, играют подобия улыбок. Христианской сострадательной морали здесь нет места. Здесь царит старый матерый, наиболее подходящий для этой сцены закон: Ты умри сегодня, я – завтра.

Когда отряд обреченных скрылся за поворотом дороги и веселье в поредевшей шеренге начало затухать, человек в штатском вышел из полукруга оставшихся стоять зэков и, окруженный телохранителями-автоматчиками, перешел на новое место. Поближе к дороге, на небольшую возвышенность. С одной стороны за зэками пустынный мыс, вдающийся ненамного в море с плавающими льдинами в нем, с другой – голый бугор, усеянный чахлыми кустиками. Как сцена с массовкой. Около двухсот человек у моря и с десяток автоматчиков в нескольких шагах от них. Сейчас человек в штатском виден всем. Почти рисуясь, он стоит у всех на виду и не спеша набивает трубку новой порцией табака. Ветер, потянувшийся с моря, опять донес до его нежного обоняния все те же невыносимые запахи. Чиркнула зажигалка.

И снова потянуло небесным ароматом. Благородный запах “Капитанского” табака опять заглушил смрадную зэковскую вонь. Он успокаивал, навевал мысли о чем-то далеком и несбыточном.

Сделав большую затяжку, внимательно посмотрев по сторонам, человек в штатском сделал едва уловимый кивок, явно ожидаемый автоматчиками. Те вскинули свои неуклюжие ППШ наизготовку.

– Начинай! – приказал негромко он им. – Давай!

И автоматчики, привычно вскинув стволы в упор застрекотали дулами своих оружий по толпе зэков.

Те не ожидали такого поворота дел. Обыкновенное человеческое удивление мелькнуло на звероподобных лицах. Еще несколько секунд назад законченные уголовники чувствовали себя на высоте положения. Они были хозяевами жизни, могли, как угодно распоряжаться жизнями других, диктовать свою волю и вдруг так нереально, непостижимо, вмиг очутились в роли безропотных существ.

Стоявшие ближе попадали замертво, не успев понять, что  произошло? Те, кого еще не достали пули, дико заорали.

– Ты чего делаешь, начальник! – разнеслось по берегу.

– Ты что, гад, с ума сошел!

– Ты же должен, падла, стрелять десятых, а не нас! – извивался раненый Сквозняк. – Мы-то при чем?

Человек в штатском молча наблюдал происходящее и активнее сосал трубку. На лице не шевелился ни один мускул.

– Сука!

– Гуталинщик! – донеслось до него сквозь автоматов. – Ты ответишь за это!

“Гуталинщиками” в лагерях называли сталинских псов, потому как сам Вождь и Учитель звался Гуталином, кличка у него была такая.

– Я тебе покажу “Гуталинщик”, – шипит в ответ инициатор расстрела. – Товарища Сталина очернить хотите! Враги народа! Всех вас под корень! Огонь! Огонь! Огонь!

Автоматчики, зверя, начинают движение вперед.

Подкошенные зэки падают к их ногам. Ничего не понимающие, ничем не защищенные. Стрекот автоматов разносится далеко по берегу. Кто за поворотом дороги подумает, что здесь идет кровавая расправа.

Некоторые зэки пробуют бежать. Но бежать можно только в сторону моря. Все остальные пути перекрыты. И самые отчаянные большой группой  бросаются в усеянное льдинами холодные воды. Но там тоже нет спасения. Автоматы достают и там.

Трупы, черные комки человеческих тел, усеивают каменистый берег. Никто не подает признаков жизни. Кто еще шевелится, того добивают прямо в голову. Автоматчики работают безупречно.

Но вот работа закончена. Она продолжалась так недолго, что человек в штатском не успел выкурить свою последнюю трубку. “Капитанский” дымок смешался с пороховым. Адская смесь, если бы кто обратил на нее внимание. Романтика.

К табачному дыму примешался махорочный. Это солдаты-автоматчики пришли  отдохнуть. Устали.

Озабоченность сошла с лица человека в штатском. Он повернулся лицом к лагерному начальству, явно рассчитывая на одобрение.

– Вот так надо наводить порядок. Вот как надо выявлять врагов советской власти! И не желающих честно трудиться на благо трудового народа! Вот так надо выводить паразитов и нахлебников! С ними только так! Их все равно не исправить, не заставить работать, а кормить задаром не резон!

– Да... – поддакнули стоявшие рядом начальнички. – Да, да! Только так. Меньше народу, больше кислороду. Экономия продуктов.

Грянул тихий смешок. Все одобрительно переглянулись.

– А как быть с теми, которых увели? – полуспросил начальник лагеря. – Надо бы их тоже. В первую очередь.

– Кто ж тогда расскажет про этот урок? Пусть пока поживут, поведают миру о происшедшем. Кое-кто извлечет урок... а впрочем – как хотите.

Человек в штатском пожал плечами. Нужно ли его тревожить такими мелкими вопросами?

И он еще раз набил трубку “капитанским” табаком.

Все тот же нездешний аромат поплыл над камнями, над кустиками, над прибивающимися к берегу льдинами с черными. Боже мой, с чем же черными?..

                                                                Виталий ЖЕЛДАК

На обмывание дипломов на Русском острове они приготовили большой бак бражки. По приезду отлили и взяли с собой две канистры бражки и ушли подальше вглубь острова, в бухту Воевода, густо заросшую водорослями, в которых мелькали крупные пеленгасы.

К обеду вся группа была пьяна, больше всех – Костя. Он среди дубов собирал для жены цветы, бережно и с трудом складывал их в крепко зажатый кулак. Несколько раз он падал, когда наклонялся к цветку. Народ веселился, подбадривал себя кто как мог. В очередной раз нагнувшись, он промазал мимо цветка и врезался головой в ствол дуба, после чего долго и отрешенно, осмысливая, очевидно, диагноз ЧМТ (черепно-мозговая травма), отсиживался на сырой земле.

Теплой звездной ночью никто не хотел спать. Взахлеб строили планы, обсуждали распределения на работу, клялись переписываться, никого не забывать, всем помогать.

Анатолий отмалчивался. Пил совсем мало, гоношился возле костра. Его молчаливость всех сдерживала. Булатов отмалчивался тоже. Они сидели рядом на бревне, песен не пели. Булатову было слышно его дыхание с одышкой и тиканье искусственного митрального клапана. Они отдельно от общей беседы тихо говорили, поднимая кружки на шумные тосты.

Ночью кончились обе канистры, и Булатов с Виталей – он жил на острове – пошли за семь километров к заветному баку. Выпили возле бака, “чтоб лишнее не нести”, Виталя затяжелел и уснул на старом диване в коридоре. Булатов ждал его полтора часа, мысленно прикидывая необходимую в таких случаях дозу нашатыря. Ходил по берегу при полной луне и безветрии, никуда не торопился.

С рассветом пришли к палаткам. Возле костра сидел только Анатолий: спать лежа он долго не мог. Поворчал на задержку, ночь все-таки, потом согласился выпить с ними по кружке – “давай, пока оглоеды спят” – и стал готовить на всех завтрак. Народ просыпался тяжко, один за другим выползали из палаток на громкое веселье уже поднявшихся. Тут же – для излечения! – прикладывались к свежим канистрам.

С утра пошли на охоту. Пьяный Костя с ружьем наизготовку – никто не смог отобрать – шел между Булатовым и Виталей. Когда выстрелил, никто не понял, куда и зачем. И сам Костя удивленно смотрел на ружье (ты врач или убийца, пусть потенциальный?) и безропотно отдал его Витале – выстрелил он в его сторону. Виталя ругался, Булатов хохотал. Пьяный Костя опять был серьезен.

Лазили по скалам, вышли к открытому морю на другую сторону острова. Козлы не попадались. Костя опять стал собирать пахучие белые маки на крутом склоне, над самым обрывом. Его отгоняли от края. Благополучно спустились к морю по крутой тропе. Костя вошел в воду по пояс, не решался окунуться, пока волной не обдало по шею, да потом отходящая та же волна свалила его, и он окунулся с головой. На берегу отдувался и держался за голову – начинал трезветь.

Анатолий наловил с резиновой лодки рыбы, готовил ее в смородиновых листьях, девчонки жарили тут же собранные грибы. Расстроились, что не будет мяса.

На следующий день – пьянству бой! – бражки уже не было. Пошли на охоту без всякого азарта. Через полчаса Виталя убил козла. Много варили и жарили, поругивая Виталю, что поставил такой маленький бак.

После обеда пошли на катер.

Возле пристани – начинался ветер, море потемнело и здорово пахло – Анатолий отозвал Булатова в сторону, отогнал взмахом руки Костю (втроем они дружили всю учебу), прихрамывая подошел и присел на большой обкатанный ствол. С запинками из-за одышки, без всяких предисловий: «Возьми меня в Охотское море. Мне осталось немного, удружи напоследок. Если даже хуже после него будет, жалеть не буду. И винить не буду. В нагрузку тоже не буду, ты меня знаешь». На Булатова не смотрел, просил уверенно, по-мужски.

Уже издалека показался катер, а Булатов молчал. Потом сказал: для тебя это будет убийственно, ты не представляешь всего. Пусть, сказал Анатолий, не хочу так доживать.

Катер приближался слишком медленно.

Неизвестно, кому из двоих было хуже. Каждый жалел другого.

Молчали, пока катер не коснулся причала.

“Толя, давай вернемся к этому разговору. Еще год впереди. Знай только одно: если бы не твое здоровье, я бы тебя первого просил со мной туда. Понимаешь?”

Булатов выезжал на остров Русский только из-за него и немного – из-за Кости.

Потом они шли по городу, распевали песни, Костя нес на плече открытую ляжку козла, и все на них оглядывались. Толя тоже пел. В общежитии опять много пели, много пили – “самый последний раз в студентах, ребята”, – жарили мясо, собрали на запах много соседей, Булатов говорил с Костей про то, взять ли Анатолия, Костя сурово ругал его, что дает надежду, и  Булатов после порции водки отказал Анатолию в Охотском море. Тот добродушно и горько усмехнулся: а я для тебя столько Блока и Бодлера приготовил, на твое море. Все равно, спасибо тебе, что мне так туда хочется. Ты все это сумел моим сделать...

Он прожил еще три года со своим комбинированным пороком, со своей аритмией. Булатов тащил его как мог, мотался в самые критические моменты в его поселок, просто поговорить, пообщаться. Мотался один за всех, за всю их группу, потому что даже Костя не появлялся у него.

Вдруг бы Охотское море, думал потом Булатов, своим ритмом, вечным своим ритмом стало водителем ритма для его сердца на все то лето, вдруг бы выправился, продлил свои три года в поселке на унылой степной равнине. Это думал в нем не врач, конечно. Сказать об этом кому-либо было стыдно.

Во время приездов к нему в поселок после последнего поля Булатов не рассказывал, а Толя не расспрашивал об Охотском море. Только прочел Булатову в последний приезд много из “Цветов зла” Бодлера – мурашки бегали от серьезности его чтения. Не пропадать же им, сказал он перед этим...        

Память

                                                                                       Андрей СЕМЕНЬКОВ

9 июня 2006 г. Андрею Николаевичу Семенькову, поэту, члену Союза российских писателей, ген.директору оборонного предприятия, исполнилось бы 60. «Он делал ракеты и слагал стихи» – так назвали некролог в «чёрном августе» 2002-го, когда мы хоронили сразу троих...

Мы живём на берегу Секонд Ривер, что протекает по столице Нордостиндии. Мы – это мама, папа и я. Моё индейское имя – Малыш. А себе они взяли одно на двоих – Мапа. Я их так и зову, это очень удобно. Секонд Ривер, говорит Мапа, богатющая река, в ней столько водится... нет, не рыбы. Этого добра в других реках полным-полно. У нас другое. Чингачгук, утверждает Мапа, от зависти мог бы просто чокнуться и наступить на грабли раза три подряд. В какой ещё реке мира сумел бы он сыскать столько забойного материала для наконечников! Известно же, что для наконечника копья (да и для стрел тоже) нет ничего лучше тонкого, но такого прочного металла корпусов железных кляч Желтолицего Соседа. А сколько совершенно бесплатных кранцев для индейских лодок-пирог валяется на берегах и в самой Секонд Ривер! Особенно в районе завода «Рабиш», так Мапа называет по-английски мусоросжигательный завод. Можно обвешать этими кранцами-шинами всю флотилию племени и смело идти на абордаж, не боясь пролома бортов.

Мапа к празднику печёт пирог, то есть печёт первая половина Мапы, а вторая вместе со мной ждёт – не дождётся. И вот пирог готов! Румяный, как закат на Амазонке, говорит Мапа и острым мачете вырезает из него, ещё огнедышащего, как кордильерский вулкан, узкую пирогу. Это для одного племени. Для другого он тут же вырезает вторую. Обвешивает обе баранками-кранцами, и на столе (на секондриверском плёсе, говорит Мапа) начинается морское сражение...

Есть в нашем стольном городе ещё и Фёрст Ривер, Первая речка, так называется целый большой район города. Живущим на её берегах повезло меньше, чем нам, хотя они пожизненно считали, что чем центровей живёшь, тем лучше. Считали, считали да и просчитались. Вождь апачей Толстая Шея (он же директор Водоканалтреста) однажды устроил жителям Фёрст Ривер весёлую жизнь – нанёс им Гидравлический Удар ниже пояса: залил их вигвамы ржавым кипятком. Вообще-то, говорит Мапа, бить ниже пояса – это против правил. Но у апачей правила свои, такие же, как в модных «боях без правил». Апачи, говорит Мапа, это индейская хитрость, шифровка. Он пишет на тетрадном листе А П А Ч И  и расшифровывает: административно-партийные чиновники, а – па – чи. Они долго были на тропе войны с делаварами, вождь которых Череп совмещал две должности – вождя и шамана. Делавары, говорит Мапа, тоже шифр, только похитрее: Д Л В Р  –  это дальневосточные республиканцы, вот как! У них есть еще один сильный враг, союзник апачей – команчи. А расшифровываются они просто: КОМАНЧИ – командные чиновники. Они командуют всей нашей Нордостиндией. Вождь команчей Ноздря объявлял Черепу вендетту за то, что тот согнал  апачей с их Толстой Шеей со злачных угодий. Апачи и команчи, объединившись, загнали делаваров в угол, вытеснив их с Фёрст Ривер на берега нашей Секонд Ривер. А чтобы Череп не возникал, завалили нашу реку, а заодно и всю столицу Нордостиндии  мусором.

Мапа прикладывает палец к губам: тихо! И шепчет мне: Малыш, я подозреваю, что апачи и команчи в заговоре с Желтолицым Соседом, который завалил Нордостиндию железными клячами. Наконечники из них конечно клёвые, но копий и стрел для них уже не хватит ни у одного племени. И вода в Секонд Ривер скоро проржавеет до дна.

Кстати, о воде. Мусорная война плавно перешла в водяную. Апачи и команчи, пугавшие нас концом топлива и концом света, потом решили положить конец воде. Сезон дождей кстати для них оказался скудным, и они перекрыли вентили. Делавары, правда, отстояли горячую воду, нашли, видно, горячий источник. Мапа теперь выносит на балкон, на мороз тазик с парящим кипятком, чтобы потом без ожогов помыть полы в вигваме. «На, огляди окрестности, поищи братьев по разуму, - Мапа протягивает мне «длинные глаза» - бинокль. Я гляжу – и точно, на многих балконах соседних вигвамов тоже разводят пары. Прямо как флотилия пароходов. «Да здравствует Секондриверское пароходство! – кричит Мапа. – Полный вперёд! Ура!»

- Ура-а-а! – несётся со всех балконов. Повалил невиданно густой снег. Ура! Мы спасены, мы – с водой! Фёрст Ривер, Секонд Ривер, не дайте себе засохнуть!..

Для русских гибель литературы всё равно что утрата Бога. Они без литературы – народ без лица, внеисторическая масса, ведь это самое великое, что они создали. Они обязательно скоро одумаются, нельзя же рубить сук, на котором сидишь...

Русская литература, как никакая другая, выразила способность литературы посредничать между земным и небесным.

Наш словарь

Башня ж. (укр. вежа, башта) – каланча, вышка; колокольни, подзорные и наблюдательные здания, телеграфные, или маяки, особенно же маяки морские обычно строятся башнями; они же части крепостных построек (стар. башта) или ставятся на различных зданиях для украшения... Баба едет, хочет башню сбить; воевода глядит, куда башня полетит.

Адрес фабрики: КНР, г.Дуннин, ул.Единения, 11. tel/fax 8-10-86-453-3621170. 8-9084461778 - в России.