Тамара Алешина                                                                                                           Рассказы

Я НЕ ОСТАВЛЮ ЕЕ!

Как красив и холоден оказался родной город в начале апреля через шестнадцать лет моего отсутствия! Вибрирующий от стылого ветра, с залежавшимся льдом во дворах, с шорохом и гудением тысяч троллейбусов, бесшумно проносящихся мимо, как стремительная вата. Народ спешил по своим делам мимо меня. Среди кого было искать мне милые лица и кто обрадуется, чудом узнав мое лицо? А вдруг вон тот в строгом, немодном костюме не просто старик, а моя первая любовь, школьный учитель Коля Александров? Тридцать пять лет не видела... Как холодно, надо было надеть пальто. Сейчас сяду в троллейбус и поеду в наш старый дом. Если он уцелел...

Я шла неприкаянно по главной площади родного города, на которой в детстве мечтала появиться, как национальный герой, первая в мире красавица или, на худой конец, нобелевский лауреат чего-нибудь. Мечты годятся хотя бы на то, чтобы через много лет рассмешить. И вдруг...

- Я не оставлю ее одну! – Кричала девчонка лет восемнадцати двум милиционерам, тащившим кого-то в милицейскую машину. Это существо, выпучив голубые глаза на красной молодой морде, еле-еле стояло, вцепившись в ограду. Светло-серые колготки, натянутые на мощную плоть, темнели от потоков льющейся мочи.

Сейчас увезут в вытрезвитель, и все, подумалось. Существо покачнулось и легло на мелкого милиционера, но в бессмысленно и нагло вытаращенных глазах не мелькнуло ни страха, ни стыда. Юная, совершенно трезвая ее подруга, толкая пьяную двумя руками, как вагон, отделила ее от милиционера, закинула руку той себе на тоненькую шею и поволокла существо к подъехавшему троллейбусу. Вибрируя от непонятных чувств, я поспешила туда же и заняла свободное место.

- Куда, куда вы, девки! Идите отсюда! – Гремела кондукторша.

Я встала и двинулась к ним. Лицо трезвой девчонки было бледным и отчаянным. Пьяное существо застряло на нижней ступеньке, мы вдвоем втащили его повыше, чтобы дверь могла закрыться. Существо отпихивалось от меня и материлось. Чопорный в двенадцать часов дня троллейбус отчужденно отшатывался от нас. На следующей остановке существо выпало из троллейбуса на мостовую. Подружка выскользнула за ним, и в окно отъехавшего троллейбуса я увидела, как она цепляет руки пьяной за решетку какой-то ограды, и пьяная, подтягиваясь, принимает вертикальное положение. Я забыла, куда и зачем я ехала, это было не важно. Слушала родные с детства слова: хабалки, опупели, матерь Божья! За стеклянными троллейбусными стенами проносились родные кусочки из детства, мгновенно узнаваясь в чужом и чуждом, новом. Людей было тьма, все переполнено людьми. Все на тебя тут же воззрятся, только сделай что-нибудь не так, возьми и повернись вокруг себя всего один раз, они потом всю жизнь это вспоминать будут и другим рассказывать. На конечной я тоже выпала из троллейбуса, попав в полуденный город без красок и теней, белесый и расплющенный солнцем зенитным до двух измерений, скучный, вялый, бесчувственный. Боже, что я мечтала найти в родном городе, прикатив через десятки лет и тысячи километров? Бабки, устроившие крошечный базарчик на кольце троллейбусного маршрута, протягивали мне венички вербы, уговаривали купить щуку, рыба была навалена горками, блестела чешуей и обещала исполнить любое желание: по щучьему веленью. Бабки были в резиновых сапогах, приехали из залитых половодьем деревень. Я вспомнила девчонку, волокущую пьяную подругу. И ясно осознала, что в свои семнадцать не была такой и поэтому не заслуживаю счастья в жизни. Ближайшая щука пошевелила хвостом, и тут подъехал очередной троллейбус и из него задом вылезла пьяная деваха, руки ее кольцом были сомкнуты вокруг стебелька подружкиной шеи. Ноги ее передвигались на автопилоте, рейтузы уже высохли, глаза все так же не выражали ни единого чувства. Зрелище рассмешило всех бабок, одна из них, помоложе, подбежала к подругам, поправила куртку пьяной, задравшуюся по голому телу до лифчика, и помогла перейти широкую площадь.

Вдруг я сообразила, где нахожусь. Недалеко тут жила моя подруга Нелька Бузина, которая в восьмом классе отбила у меня самого красивого и подлого мальчика в классе. Нелька в свои четырнадцать была плотной, коротконогой бабенкой с чудесным характером, добрым и отзывчивым. Да! Она жила рядом со швейной фабрикой и общежитием, про это общежитие такое рассказывали! И, как во сне, ноги сами повели меня к Нелькиной избушке, здесь полулицы было таких.

Да, и Нелькин дом стоял, и швейная фабрика, и две гипсовые работницы у входа были целы, все так же изображая величие рабочего класса. А привалившись к их пъедесталу, передыхали пьяная и трезвая девчонки.

А вдруг одна из них – Нелькина дочка? Может, та, с шеей-стебельком. Мне было неудобно смотреть на них, и я пошла куда глаза глядят по родному городу. И тут зазвонили вечные рязанские колокола...

2000 г.