Тамара Алешина                                                                             Рассказы

«ПОТОМУ ЧТО ЕЩЕ НЕ ПОРА».

Оказывается, за четырнадцать лет можно перейти в другую жизнь, без мужа, без детей, без молодости, без работы. В жизнь, созревшую для смерти. А позади какая-то смешная, нелепая до слез жизнь. Рождаешься – тебе дают молодость, силу, красоту. Но говорят – все вернешь... Ты живешь и привыкаешь ко всему этому, и вдруг забирают обратно и навек, все до пылинки. Старым, больным, бесполым, «уж не греет ничего, ни любовь, ни вата», ты остаешься в мире, где тебя еще помнят другим. И сколько до смерти еще нужно тужиться, чтобы достойно, прилично... В пять вечера жара была такая, что Вероника мяла в пальцах полынь и нюхала ее, чтоб прийти в себя. Шла по обочине шоссе, там дуло от проезжающих машин. Все тротуары все равно были заставлены иномарками, город иномарок. Она шла в сопку и писала завещание, как всегда, когда вдруг начинала помирать. Троллейбус, который высадил всех на полдороге, вдруг бодро помчался вверх, обманул. Машина коварная – глаз горит налево, а едет прямо – чуть не задавила. Когда обман, хотелось жить назло. Ходьба по миру захватывала дух, воодушевляла. Не иметь ничего и никого, не испытывать ни счастья, ни горя, почти не существовать, но – лето! И просто быть! Как муравей, как травинка. Я еще есть. Вот. И вот. Лицо с улыбкой, правда уже угодливой, руки, которые все умеют, ноги – увы. У меня есть календарь благоприятных и неблагоприятных дней на полтора года. И свой знак Зодиака, и свой святой в Христианском месяцеслове. Со мной еще здороваются, я еще живая и уже свободная от жизни, уже ничего не боюсь. А полынь-то пахнет точно так же как за тысячу лет до меня и тысячу после меня!

 Вокзал, перестроенный итальянцами, поразил. Краснозвездный Кремль на потолочных росписях сменился морскими адмиралами в виньетках. Везде кожаные кресла, низкие деревянные столики. Урны, как драгоценности. Пахнет фантой. Народу в кассу много, но другого. Нет больше ночующих на полу, растрепанных, с кричащими детьми, с потными замученными лицами. Чинно, чисто, тихо, странно. Ни волнения, ни тревоги. Семьсот восемьдесят восемь тысяч рублей в плацкартном, миллион двести тридцать семь тысяч – в купе. Последний раз они ездили с мужем и сыном. Боже, неужели у нее был муж! Каких-то четырнадцать лет – и двухсот рублей, которых хватало «на запад», не хватит на один соленый огурец. Четырнадцать лет и вся жизнь прожита, муж, подрастающий ребенок, поездки, встречи, влюбленности, покупки малые и большие, вся эта пастьба по жизни. Дом и мебель стоят на своих местах, на дворе то зима, то лето, телевизор пытается развлекать, и книги, каких раньше не печатали, завораживают. Но все пусто для Вероники. Нет у старости преимуществ ни в чем. А началась она вроде незаметно, с глаз. Озорные, восторженные, они стали нелепыми, почти неприличными. Старое озорство – ужас! Эти сразу и вдруг состарившиеся глаза так изменили все лицо, что стало страшно на себя в зеркало глядеть. А ведь глаза – душа! Значит, с нее началось! Потом кожа лица сморщилась, как поверхность воды от ветра. И повисла пустыми мешочками под глазами, под подбородком, со щек, с рук, особенно в районе локтей, с живота, ног, даже по бокам тела. Все эти мешочки колыхались при ходьбе, словно сам скелет стал мал для своего родного тела. Толстая, неуклюжая, Вероника танцевала под песню из радиоприемника «Прости меня» - изумительный мужской баритон – словно это была не она, а тонкая юная красавица, и увидала себя в зеркале, и заплакала, но танцевать не перестала. Как летала бы, как весело и счастливо жила, если бы не оно, это тяжелое, неповоротливое, гадкое, слабое, несчастное тело! Одинокие женщины, а Вероника теперь жила одна, к сыну с невесткой ходила только в гости по воскресеньям, постепенно сходят с ума. Они начинают ругаться в магазинах и автобусах, делать замечания и учить жизни. Вдруг увидишь старуху, бегущую вприпрыжку с целлофановым мешком на голове от моросящего дождя и страшно размахивающую палкой, при этом что-то неразборчиво вскрикивающую. Здесь тело явно пережило разум. Некоторые борются, начинают плести кружева, рисовать масляными красками корявые картинки без рамок, записываются в хоры ветеранов, их показывают по телевизору. Но если бы существовала узенькая дверка на тот свет, чтоб мгновенно и безболезненно, они все встали бы в очередь туда. Вероника тоже, наверное, тронулась. Покупала кассеты с попсой и танцевала. «Мне мама тихо говорила» - пел Киркоров, и невесть откуда рождались немыслимые па. Бедное тело! Прошло всего-то полвека, и то, что было в сладких грезах, сбылось! Вероника жила одна и делала, что хотела. Не было уже ни родителей, ни многочисленных родственников. Сестры, спящие с ней на одной кровати, спали теперь все отдельно в далеких городах. А самая старшая – дальше всех... Она все ждала счастья, и вдруг счастье уже не понадобилось – умерла. Да и Веронике безотрадное бессмертие не грозит. Плоховатое ей досталось тело – бракованное. Гарантия – восемнадцать лет. Наверху думали, что хватит, с ее характером полезет на башенный кран и разобьется. Недоброкачественные гены останутся нетронутыми. Не разбилась, хотя кран ходуном ходил, только ноги впервые заболели. Но она еще стала разрядницей по лыжам, участницей весенних кроссов и танцев до упаду. Потом к перемежающейся хромоте присоединился желудок. Как в неисправной машине: щелчок – ноги, щелчок – желудок, щелчок – печень, щелчок – аллергия с астмой, щелчок – аритмия с тахикардией. В поликлинике увидала слова Гете: «Единственная красота, которую я знаю – это здоровье». А вдруг правда? Какой кошмар! Так что безумные танцы – это то, что надо. «Тело в молодости – наряд, в старости – гроб, из которого рвешься», - а ведь Цветаева, когда это написала, была гораздо моложе Вероники. Да что тело! Огромное, живое, цветущее сердце вдруг засохло и отмерло от тела, как осенний лист. Медленно, по миллиметру что-то поворачивалось в душе и повернулось. Все стало другим. Как выжатую тряпку, центрифуга жизни вынесла ее из центра на окраину. События выпадали все реже, стали праздником. Ее я сморщилось, усохло. Она раскидывала руки, чтобы все обхватить, сделать, успеть, смочь, суметь. Напрасно. ЕЁ больше не было там, и там, и здесь, и везде. Кто-то теснил ее в пустоту, стирал ее жизнь, как мел с доски. Не хотели от нее ни блага, ни зла, чтобы ее не было в мире. Туман вечером, окна сквозь черную листву на фоне закатного неба, набережная с рано зажегшимися фонарями, разноцветные отражения в воде, радость. ЕЁ это больше не касалось. Прошло все, что могло случиться с ней на этом фоне. Закат, море – буквы из забытого, навек утратившего смысл текста. Отныне это был чужой мир. А где же была она, в каком мире и кто? Старухи никому не нужны, на шумной дороге жизни царствуют молодые. А у этих существ нет больше ни мужей, ни любовников, ни детей, ни друзей. Все и все обходятся без них. Смешны и бесполезны их потуги удержаться в спектакле жизни. Достойной роли нет. Только приживалками возле молодых. Остался только этот кусок жизни, отсоединение от человечества. Они возвращаются во Вселенную, холодную, непонятную, огромную, с ненужной уже, нерадующей земли, заполненной новыми, чуждыми поколениями. «Опустела без тебя Земля»... И не прекрасен уже мир, потому что не твой... И все трын-трава, и люди, и природа, и само солнце.

 Во всей вселенной осталось лишь несколько святых мест, там, на родине, в Рязани: колонка на горке со струей холодной воды, хлебная палатка возле хлебозавода, сам хлебозавод, красно-кирпичный, закопченный, - какой там запах! – проходные дворы за колонкой, конопля выше человеческого роста, Нинкин дом и двор, школа №5 возле старой церкви. Две пенсии туда, две пенсии обратно и там – пенсия. Неужели можно пройти по Почтовке, по улице Свободы, под кирпичным сводом моста под Кремлем местным, и по улице Полонского, где на первом этаже жила Таня Беляева, красивая, больная, с утра до ночи играла на пианино. А рядом мединститут с моргом в подвале. Как жутко было заглядывать туда сквозь просвечивающие места в закрашенных масляной краской стеклах окон. А еще лестница к педагогическому институту и деревца, посаженные собственными руками в седьмом классе 17 апреля, на субботнике. Неужели можно пройти по улицам детства, неужели вообще по ним можно ходить, касаться стен домов и деревьев, зайти во дворы, взглянуть в окна, сорвать травинку, понюхать только что выпеченный хлеб в палатке хлебозавода? Не может быть! Проехать десять тысяч километров, чтобы проверить. Все исчезает. И вокруг, и в ней, и она сама. Мир обновляется. Прошлое засыпает песком, как ее саму.

 Буханка хлеба через день – сорок восемь тысяч. Полкило крупы – еще сорок. Сахар, морковка, лук, одна банка тушенки на месяц, десяток яиц. Яйца не надо, они вредные. И масло тоже. Минтай по три пятьсот на рыбной ярмарке по воскресеньям. Все равно меньше ста пятидесяти тысяч не получится. За квартиру не платить, потом. За телефон тоже, узнать, не отключат ли насовсем. Итак, за четыре месяца накопится восемьсот пятьдесят тысяч. Заначку снять. У подруги на обратную дорогу занять телеграммой, куда денется. Будет октябрь, прекрасный месяц. Месяц первой пятнадцатилетней любви на кукурузном поле, хрущевские времена. Танцплощадки с фокстротом, и ни одного «черного ворона».

 Вероника шла с вокзала мимо поезда «Владивосток-Пенза». Итальянцы все же не сумели убрать перестук колес, запах туалетов, русскую речь: «Иди сюда, стерва пьяная, я тебе дам по башке». В кустах спал молодой бомж в рыжих от ветхости штанах с пятками чернее земли. Где же его мать, молится ли за него? Мать Вероники молилась...день и ночь...веря, что Бог спасет ее непутевую дочь, сбежавшую в семнадцать лет из дома. Спасти-то спас, а счастьем он не ведает. Теперь Вероника молится. Опять сука с висящими сосцами возле гастронома, большая, грязно-пегая, неподвижно сутками...никто ничего не подает. А дом рядом, там в холодильнике вчерашний суп. «Сейчас принесу», - сказала Вероника собаке. Спешила домой и думала: вдруг на том свете человек очень захочет, но не сможет НИЧЕГО сделать ни для кого? Куда бы пристроиться ей, пустой, ненужной, жадно желающей хоть грамма счастья? Какая польза от нее сейчас, разве что бережливо тратит свет и воду. Но только не в корейскую воскресную церковь, куда ходит подруга (после сгинувшего невесть куда мужа), ее разведенная дочь и семнадцатилетняя внучка. Россия – страна одиноких женщин, нужных только корейской церкви. А ведь там хорошо. Поют, учат религиозные тексты и стихи, справляют дни рождения, даже ездят в Корею, благо близко. В конце можно отдаться видениям и миражам, как в начале жизни, наплевав на реальность. И вдруг – промельк неясный какого-то другого мира, в тысячу раз прекрасней этого... Но только вряд ли в церкви. Христос никогда не плакал, не смеялся, не знал человеческих чувств. Значит, вся вселенная такая. Вот почему умирают дети и страдают люди – Вселенная не знает чувств. И там тоже, что здесь – бардак, голод, холод, насилие, «борьба борьбы с борьбой». «Для того, кто понимает, Вселенная не существует» - написал в записной книжке Платонов. А все же жаль, что корейская церковь не в Рязани. Глядишь, помогли бы Веронике, сбросились на железнодорожный билет.

 Этим же вечером она засела за рекламные газеты, которые бесплатно бросали в ящик каждый день. «Работа для решительных и энергичных» - не подходит. «Обналичим. Обезналичим. Проплатим за рубеж» - абракадабра. «ООО «Либидо» ликвидируется. Требуются два загранпаспорта. Желательно побыстрей» - наверно не успели узнать, что такое либидо, теперь не до того, не узнают. «Холотропное дыхание», «Суперщенок», «Супертелефон», «Цветные татуировки по каталогу», «Сантехработы», «Вывожу из запоя», «Красивая душой и телом желает познакомиться», «Высокие шнурованные ботинки морской пехоты США, именно в таких штурмовали Кувейт десантники «Бури в пустыне», «Ищу партнера в постели и в бизнесе», «Доберман ищет подругу», «Тушенка – оптом», «Вам одиноко? Звоните.», «Очаровательная Чебурашка среднего возраста со средними запросами надеется на встречу с Крокодилом Геной, чтобы вместе весело шагать по просторам», «Раздаем беспородных щенков», «Отдам бультерьера. Бесплатно.», «Мы научим вас оставаться живыми. Подготовка охранников. Трудоустройство выпускников.», «Памятники черного гранита «габбро». Оформление могил», «Где-то ты грустишь обо мне. Эту грусть не умерить, эту грусть не унять. Остается лишь верить, остается лишь ждать. Львица, добрая, приятной внешности», «Врач-психотерапевт – консультирование», «Окорочка – сосиски», «Худеем быстро», «Прокат болванок», «Лучший банк, проценты долларами», «Всем, кому должна Лена Разманихина, звонить в любое время». И, наконец, вот! «Требуются домохозяйки с высшим образованием.»

 Как хорошо быть живой и видеть мириады зеленых листиков на деревьях. А там – махровое ничто. Прошел дождь с солнцем и на небе проявилась радуга, но ветер со скоростью двадцать метров в секунду, обычный приморский ветер, разметал ее на клочки. Забыть себя, смешаться с небом, облаками, листвой, перейти во что-то другое, забыть свою никчемную человеческую жизнь и без рук, без ног, без головы вести другую никчемную жизнь. Рассуждения в духе Лидки, а ведь она мне снилась, и не однажды, может, как раз в те дни, когда помирала. Жалеть ее, наверное, ни к чему. Она очень хотела умереть, и умерла. Пять лет Вероника ее не видела и теперь увидит только там... А последний раз она была в стельку пьяная вместе со своим мужем Сашей. Им было тогда слегка за сорок, и в Саше молодость и красота еще внятно проглядывали сквозь неизлечимую болезнь, он доживал, а Лидка торопилась догнать его. Серое лицо, в молодости просто бледное, прелестное, безумные глаза с красными прожилками, лохматая, небрежно одетая, она обслюнявила Веронику, умильно глядя в лицо, но взгляд не держался. Послала Сашу за бутылкой портвейна. Но тут явилась дочка, как поняла Вероника, не ночевавшая дома, и не в первый раз, и начался жуткий скандал. Саша материл дочь и собирался взяться за ремень. Лидка шептала Веронике: ну как он не понимает, что с ней так нельзя, что он вызывает ненависть не только в ней, но и во мне! Потом она пошла проводить Веронику, и Веронике было неприятно идти с пьяной Лидкой по улице. «Иди домой, тебя милиция заберет» - мягко говорила она и не знала, что это их последние минуты вместе. А Лидка знала, она шла, обняв Веронику, едва держась на ногах, и смотрела ей в лицо и невнятно говорила что-то, и они уже дошли до трамвая, а она не уходила, непричесанная, с плывущей улыбкой, с нежно-пьяным голубым взглядом... Где ты, Лидка?..

 Работу по обьявлению Вероника поняла смутно: какой-то маркет, круглосуточное сидение на телефоне, сетевое маркетирование, что ли, распространение проспектов, заключение контрактов, работа с клиентами. «Чтобы противостоять деградации, нужны идеи и заботы» - сказал замечательный старый врач Амосов, похожий на скелет из могилы. Какие молодые мечты: о работе, о нормальной глупой жизни, поездках на родину, встречах, чувствах – слишком хорошо, чтобы сбыться. Не то что юность и любовь, а вся жизнь прошла уже навек. Этот восторг жизни записан в генах, умирать будешь, а он останется. Как стара и мудра была Вселенная, когда Вероника ребенком с ужасом и изумлением заглядывала в ее глаза-звезды. А теперь Вероника старая, а Вселенная, чистая, яркая, без единой морщинки и все так же непостижима. Моря, леса, ледяные пустыни, птицы, звери, деревья, цветы, прощайте. Я не поняла ваш язык и ничего вообще. Сколько бы всего ни получил в жизни, всегда кажется, что мало. Живешь как несчастная, но ведь у тебя все было в жизни! Миллион всего! Даже если сейчас ты нищий и одинокий, ты обязательно успел побыть и богатым, и счастливым, и любимым, и молодым, и красивым, и удачливым. Ты встретил тысячи людей, любил, дружил, тебя ждали, тебе радовались, тебя обнимали. Все, с кем ты это испытал, тоже сейчас, болея и страдая, идут туда... А некоторые уже дошли. Со своей доброй, неозлобленной душой – бессмертной невидимкой.

 Вероника не любила звонить подруге на работу, ее до оледенения поражал сухой деловой голос, почти металлический, еле угадываемый и отвечающий так четко, словно кассир большой очереди. «Сетевой маркетинг?, - переспросила подруга, - Плюнь, у нас одна уже квартиру заложила, чтобы рассчитаться с ним. Приходи ко мне, я что-нибудь найду». «То-то, - защебетала Вероника, - голос этого «маркета» был какой-то хищный!» А в трубке уже пикали гудки. «А ведь она всего на четыре года моложе, - думала Вероника, - видно, дело не в возрасте...»

 А молодым она звонить любила, хотя молоденькой невестке ей нечего было сказать, не учить же жить! А сын всегда торопился. Но сегодня он не торопился. – «Готовься, мам, осенью бабушкой станешь. Копи силы. И физические и моральные. Приходи, отметим». Новость доходила до Вероники несколько дней. И вот как-то с утра и уже бесповоротно ей захотелось еще побыть живой, в марте походить по улицам с развешанным бельем, увидеть ползунки на фоне морского простора и зеленый блестящий шелк майских листиков.

 Наконец-то она повзрослела до того возраста, когда любое место на земле воспринимается как родина, в сравнении с тем, что есть смерть. И пыль на дороге, по которой она бежала пятилетней девчонкой, снова поднялась...