|
Тамара Алешина Рассказы
Христина
Васильевна всегда поздно ложилась и
поздно вставала, единственное
преимущество жизни на пенсии.
Психологи говорят, что с годами «совы»
перерождаются в «жаворонков». У нее был
твердый характер, осталась «совой». В
одиннадцать утра, умытая и причесанная,
она включала телевизор и
присоединялась к «своей семье», глупой,
взбалмошной, гулящей, амбициозной и
поэтому почти настоящей. В общем, не
более виртуальной, чем весь мир для нее
в шестьдесят лет. Семье из
американского города Святой Варвары. Потом
почтальонша позвонила в дверь.
Христина Васильевна на днях написала
на нее жалобу, что не может, мол, «Литературная
газета» мистически пропадать из
запертого ящика. У почтальонши были
огромные голубые глаза, и она на этом
голубом глазу утверждала, что все может
быть. В этот раз принесла сразу два
номера. -
Приходи скорей! Наша газета пришла, –
позвонила Христина подруге-соседке, –
не забудь очки! Сама
она со своей близорукостью, на которую
старческая дальнозоркость навела
неподвластную никаким очкам порчу,
мельче магазинных вывесок ничего не
читала. Как-то увидела яркий плакат у
входа в кинотеатр: «Героический пример!»
Подошла ближе, а там: «Эротический
триллер». Тьфу!.. Нина не шла, Христина
не стала звонить снова, не хотела
попасть на ее крутую семейку. Еще в
советские времена, когда Нина была
директором школы, ее единственная
дочка почему-то пошла в институт
советской торговли. Не поддержала
традиций. Наверно, видела, что мать,
добрая, любимая детьми, учитель ужасный,
дальше программы ни-ни, брала вне
уроков только своей живостью, теплом.
Могла приласкать самого ершистого
драчуна и посмеяться в компании
старшеклассников. Могла запросто
организовать поездку к пограничникам
или вечер при свечах. А теперь дочка
имела какую-то собственную фирму, зять
тоже был каким-то жуликом, дети их
учились в лицеях – прямо образцовая
семья для телерепортажей. «Литературку»
тоже выписала Нина, вроде как для
совместного чтения. Все же подруги, в
одной школе долго работали, в одном
доме отдыха как-то отдыхали от почти
одновременного развода с мужьями.
Нинин муж, правда, вернулся. Понял, что,
оказывается, его дом полная чаша, от
такой кормушки мужики не уходят. И жена
не способностью к сексу ценится. А
Христина вырастила дочку одна,
готовила ее к поступлению в
университет. Но тут военно-морской
выпускник увез Танечку на Сахалин.
Внука Христина за пятнадцать лет
видела четыре раза. Но ждет, ждет... Лупа
с отполированной ручкой лежит на
видном месте. Христина протерла ее,
любимую, и прежде всего прочитала
огромные, на весь разворот, статьи о
Пушкине. И больше ничего читать не
стала. Не стала ни есть, ни убирать
квартиру, ни смотреть телевизор. Окна
оттаявшие. Значит, оттепель. Надела
нарядный белый берет вместо
бесформенной меховой шапки и пошла
куда глаза глядят. Давно
уже, поняв, что пенсии не хватает ни на
что, некий локатор внутри нее выбирал
бесплатные места в этом безумно
дорогом мире. Бесплатно светило солнце,
доедая февральский снег, бесплатно
увалень-троллейбус довез до огромного
парка, в котором совершенно бесплатно
демонстрировался сногсшибательный
сюрреализм – несколько старых могил,
остатки детских аттракционов, старая и
новая церкви, шахматная площадка у
подножия большого креста, недавно
водруженного на пъедестал вместо
Ленина. -
Бедный Пушкин! Бедная Натали! –
Твердила Христина. Хрустнул под ногой
оттаявший сучок, с карканьем
перелетела над головой ворона. –
Бедный Пушкин! Бедная Натали! Неужели
это было всего лишь в прошлом веке!
Стать главным героем спектакля на всю
Россию на все времена без всяких
псевдонимов, со своей фамилией, со
своим лицом! Кто мог подумать, что
письма Натали и Дантеса опубликуют
через сто шестьдесят лет и прах Пушкина
и Натали поднимется в воздух, и
обнажится жизнь их на глазах далеких
потомков? Но они уже были, эти письма, и
ничего не значило то, что о них никто не
знал. «Я
не ревнив, – писал Пушкин жене, – да и
ты во все тяжкое не пустишься...» Издержки
патриархата, железное право на любовь
жены. До самоотречения этой жены,
которая, оказывается, – ну, к чему это!
– сама пишет стихи. «Дурочка, я и так
тебя люблю, зачем тебе еще и стихи
писать!» Но они сами, сами пишутся, и
любовь сама настигает, без спросу, как и
положено року. Будь ты хоть трижды
Пушкиным! После женитьбы лишь одно, и то
очень робкое, стихотворение о любви. И
еще одно о Натали, как она холодна в
постели, как нехотя уступает ему... А
Дантес любит и любим. Он болен от любви,
оттого, что встречается с Натали лишь «между
двумя турнелями контрданса». То ли свет
зорок, то ли они неосторожны. «Барон
танцевал мазурку с госпожой Пушкиной,
как счастливы они казались в эту минуту!»
Муж, как в анекдотах, узнаёт все
последним. «Мое семейство умножается,
растет, шумит около меня, и старость уже
не кажется страшной». «Я уехал, друг мой,
опять оставил тебя без денег, да,
наверно, брюхатою». Он пишет жене, не
зная, что она читает по очереди его
письма и письма Дантеса, полные
сжигающей, заражающей страсти, в них не
о деньгах, не о брюхатости. Да будь там
одни только точки, они все равно бы
звучали музыкой. «Я никогда так не
любила», – откроется она мрачным
ноябрьским днем мужу, словно отцу,
старшему мудрому другу. Будет уверять
его, что не изменяла, не изменит, но
сердце ее принадлежит Дантесу. Натали
будет сходить с ума от ревности, когда
Дантеса в январе заставят жениться на
ее сестре Екатерине, и Пушкин будет
плакать в бешенстве. Потому что вдруг –
без любви жены – дом рухнул, плач и смех
детей не греют, все затихло, и медленно-медленно,
как во сне, падают на пол осколки
огромного зеркала, в котором однажды
они отразились на балу – он, маленький,
похожий на диковинную игрушку, и она, на
голову выше, с таким лицом и такими
глазами, что увидеть раз и умереть не
жаль. А
если бы изменила, но искусно скрывала,
врала? «Тьмы низких истин нам дороже
нас возвышающий обман»? Любила и не
могла врать. Не думала, что Пушкин так
уязвим? Вообще о нем не думала? Просто
где уж там здравому смыслу, этому
тупому крестьянину, против
божественной и прекрасной птицы любви!
Сам же писал: «В этой жизни только тот
счастлив, кто позволил себе быть
безумным...» Дуэль? Самоубийство? Уже не
важно. «Состояние, в котором он себя
осознавал, было для Пушкина
невыносимым... Он искал смерти с
радостью, а потому был бы несчастлив,
если б остался жив», – сказал зять
Пушкина Павлищев. «Не преследуйте мою
жену, она не виновата», – шепчет
умирающий. Христина
до сумерек бродила в парке, огромном,
как лес, пока не шарахнулась от какого-то
эксгибициониста, прячущегося за
деревом. Тогда ноги сами понесли ее
дальше по бесплатному маршруту, на
ярмарку на центральной площади, там
всегда хорошо играл на баяне маленький,
улыбающийся всем мужичок. Забыла, что
время уже не ярмарочное, застала
пакующихся торговцев и никаких
мужичков с гармошками. Только радио на
столбе голосило попсу. Потом стало
передавать новости, опять про Клинтона.
Хлипки были люди прошлых веков, вряд ли
кто из них выдержал бы в шкуре Клинтона,
чтобы его сперму демонстрировали на
весь мир! Не техника, а психика
изменилась больше всего. Способность к
сексу становится гордостью
облученного человечества. Лозунг: «Выживем
вопреки всему!» И только творческие
люди, гении все ищут и ищут смерти.
Бедный Пушкин! Бедные мы! Христина
брела домой. Весенние лужи замерзали на
глазах под северным ветром, меняя рябь
на льдинки. Вечно в России холод и голод.
Кто-то недавно сказал по радио, что
жизнь, прожитая в России, уже
искупление грехов. 1999
|
