Тамара Алешина                                                                       Рассказы  

С А М О Р О Д О К

«Николай, привет, дружище! Хотя мы с тобой и обменялись адресами на «Андрее Захарове», что-то не получилось у нас переписки. Ты поручил моим заботам жизнь Валентина Семеновича, находящегося в дикой депрессии и слепоте. Я выолнил, как мог: от слепоты он лечиться отказался, хотя в то время надежды еще были. От знакомства с женщиной он не отказался, хорошо ли он сделал?..»

Галина перебирала старые письма, которых был целый мешок, на предмет того, чтобы выбросить. С утра страшно заболел желудок. В такие дни она готовилась к красивому уходу. Главное было – побольше выбросить всего, что скопилось от жизни, что археологическими слоями лежало на полках, в шкафах, под диваном и т.д.. Это ненужное прошлое, казавшееся когда-то нужным навек! Какое-то письмо...

«...Голодание ради зрения ему не показалось вдохновительным, потому что может привести к смерти, которая нежелательна в принципе для него, пытавшегося из-за этого же зрения покончить с собой. А я ведь для поддержки сам хотел голодать с ним под лозунгом типа «Победа или смерть!» Я стал просто навещать его, но без бутылки он был скучен, угрюм, неразговорчив и трагичен. Как-то раз я выяснил у него, что никто из его литбогемных друзей ни разу не пригласил к нему в гости для него какую-нибудь даму, пропивая его гонорары «за здоровье хозяина», не слышавшего женского голоса битых пять уже лет».

Галина по этому «для него даму» вспомнила того, кто поразил ее своим отношением к женщине, как к еде. Да-да, это он, невысокий, черненький, плотный, очень вежливый. Письмо февральское, а в марте он сам явился. Она стирала, убирала, уставшая и злая. Он в дверях это почувствовал, решил удивить и сразил наповал, назвав месяц и год ее рождения. В те времена никто ничего не знал про астрологию, а он знал...

«Случайно получилось, что одна из женщин, которую хотели со мной познакомить, согласилась с моей мистикой астрологического характера и с моей легкой руки познакомилась с Валентином. И они поженились. Валины гонорары теперь не пропиваются литературными бичами, я не ошибся в светланиной практичности, и из барачно-холостяцкой его квартира превратилась в изысканно-интеллигентную. Но моя точка зрения на все это по-хирургически бесстрастна и пряма. Он втягивается в алкоголизм и, выпив, впадает в неуправляемый психоз, становится агрессивным и бессовестным по отношению к жене, за которую все собирался ставить мне «золотой памятник при жизни».

Галина вспомнила, что глаза у него были колдовскими, они втягивали в себя, гипнотизировали. Она впустила нежданного, незнакомого гостя, поила его чаем, но ночевать не оставила, хотя привыкла к каравану мужниных друзей, безостановочно тянувшихся с запада на восток. Муж был в море, но уже на подходе к дому.

«Я сочувствую и его инвалидности, и тоскливой беспросветности. По трезвости и он и она превозносят меня до небес за мой дар пророчества и интуицию, но после двух-трех рюмок начинаются упреки в бездарном сватовстве, в горе, которое я принес и той, и другой стороне».

Его звали Валера! И он был в плаще! В плаще и с чемоданом он шел сквозь метель, она видела в окно. Неужели двадцать лет назад она была такой безжалостной!

О себе ничего хорошего сообщить не могу: очень, очень не хочу я жить, устал, разочаровался, потерял сверхзадачу, потерял маяки, цели, балансиры и сам баланс. Резюме этой депрессии состоит в том, что не нужны настоящие врачи в наше время, нужны стандартные машины-биороботы в белых халатах, и современное медицинское образование штампует таковых по стальным шаблонам. Гуманизм и творческая мысль подвержены гонениям. Осатанелые больные, бездумно согласившиеся с медицинской мафией на ее власть над своим здоровьем, не нуждаются в думающих врачах, обрекают их на гонения за любое нестандартное лечение и платят дикие взятки за бездарные операции, ампутации, пропитки ядами. Лишь бы изувер в белом халате был в высоком чине и звании. Хамство, школярство, непризнание ценности человека живого – вот то, чем окружен я сейчас в главном медицинском вузе страны, где обучаются детки академиков и маршалов, а преподают их братья и жены – «талантливые ученые». С октября месяца я ушел отсюда, со скрипом и кровью закончив за три года два курса, а теперь, после кражи в общежитии, жду восстановления документов, будучи жестко на бичу. Часто мне негде ночевать, и я ночую на вокзалах. Месяц подрабатывал медбратом под чужой фамилией. Сдаю кровь, распродаю библиотеку. Износился, изголодался, во всем изверился. Живу просто по инерции, и уж мне никакой Валера Земцев не сможет что-то вдохновительное в жизнь внести, потому что я и есть тот самый Валера Земцев, когда-то спасавший десятки друзей от депрессии».

Галина опять начала возрождать образ этого Валеры в памяти. Да! Он никогда не улыбался! Смеющимся его вообще невозможно представить. Но и мрачным не был! Индифферентное лицо. Ровный голос. Ничего суетливого, сама ровность...

«Сам Валентин по отношению ко мне чутьем и чувствительностью не обладает, и мне, по правде говоря, не удается даже выговориться при нем, тем более что Светлана

обычно с надеждой спрашивает, не провожу ли я очередное голодание и не опоздаю ли на последний автобус в час ночи. Москвичи, как ты, наверное, сам знаешь, в большинстве своем все такие. Если бы я мог вернуться сейчас в типографию плавзавода! Хотя бы на одну путину! Прийти в себя... Очень и очень надеюсь, что ты в благодарность хотя бы за посильную помощь твоему более близкому другу Валентину, сумеешь принять участие в моей судьбе, поможешь получить вызов на какой-нибудь плавзавод на должность: а) матроса-ассенизатора /там заработок, как у капитана, был при моем пребывании /, б) моториста /есть свидетельство 2 класса/, в) судового кочегара, г) библиотекаря /имею диплом Московского вечернего университета марксизма-ленинизма – с отличием и с правами лектора/, д) инженером по технике безопасности /имею диплом Одесского мореходного училища технического флота по специальности гидротехника/, е) печатником в типографии плавзавода,

ж) линотипистом /имею удостоверение 5 разряда/. Насчет продолжения учебы никак не решу, куда мне восстанавливаться: в медицинский или в сельскохозяйственный, чтобы работать где-нибудь среди волков и медведей, с пчелками и цветочками. Кстати, все никак не доберусь до мистики сновидений: последнее время все снятся мне волки, змеи, собаки и классики марксизма. Классики в гороскопы пока не внесены, но ведут себя во сне оптимистично: похлопывают по спине со словами, что все несчастья временны, а в России-матушке пока что классического социализма не предвидится... Если хочешь улестить судьбу на забвение доброй сотни грехов своих, поговори с капитанами насчет меня грешного с учетом того, что я, почти врач, могу быть полезен как психотерапевт-самородок и профессиональный преподаватель аутотренинга, гипноза и самогипноза. Из депрессии я надеюсь все-таки выйти, не застрелюсь, наверное, не повешусь и не утоплюсь, хотя иногда ой как хочется. С алкоголем я завязал – по обету. Алкоголизм, я убежден, тоже уход из жизни, тоже самоубийство, растянутое по времени и более варварское, убивает не плоть, но душу, интеллект. Одним словом, Николай, очень жду от тебя ответа. Надеюсь, что судьба не зря водит нас по тем же городам и весям, где живут и действуют наши общие друзья, не знающие, что каждый из них порознь известен каждому из нас и мы вынуждены все время восклицать: как тесен мир!..»

- Хочешь мешок картошки? Мне заплатили в одном месте двумя мешками.

- Спасибо, благородный мой, конечно хочу, на дороге не валяется... Неужели ты не помнишь Валеру Земцева?! Он тебе такие письма писал! - А, вспомнил! Это тот, который дневник про свой кал писал?- Не про кал, а про голодание, он тогда рекорд поставил – 56 дней голодал. Ну и описал все, что вытворял его организм, он же в медицинском учился. Может, диссертацию готовил.

- Сегодня привезу. А где хранить будешь, у тебя ж балкона нет.

- Но ты его тогда устроил в море?

- Да кого я только тогда не устраивал! Всю жизнь – как отдел кадров. Ну, везу!

- А действительно, – думала Галина, – где я поставлю этот мешок картошки и зачем он мне, я же умирать собралась. Придется пожить. Да и за окном начинается лето, рай. Там рай мне не светит... Где же он ночевал в ту ночь?..

 При советской власти все ехали сюда не только за деньгами, но и за туманом и за запахом тайги. Инфернальные люди! Еще одна колоритная личность – по кличке «Полковник», товарищ мужа по институту. Он ехал из Москвы поездом. Семь суток. Конечно, на голодном пайке, чай брал без сахара, буханка хлеба была с собой. Иногда угощали соседи по вагону, родственные души, водкой и закуской. А за окнами пролетала Россия: города, деревни, дес, лес, лес. Этого было досыта. Поезд остановился на краю России в большом городе, полном вечерних огней и блеска. Он покинул теплый вагон, свою полку с сожалением, как дом родной. С рюкзаком и чемоданом вышел на перрон. Никто не встречал, хотя он бросил на одной из станций в начале пути открытку другу. Наверно, не дошла. Адрес сидел в голове, как гвоздь. Поехал. Детский голос из-за двери спросил: кто? Дверь открылась неохотно, и он стоял на площадке, как человек, непривыкший легко и просто переступать пороги. Из глубины квартиры вышла жена друга, пригласила войти. Лицо у него было белое, сырое, под глазами мешки, волосы аккуратно причесаны, заношенные пиджак, рубашка, брюки тоже были аккуратны. Пригласила присесть. Он сел, не снимая с плеч рюкзак. Нет, оставлять его у нее намерения не было, друг был в отъезде. Уговаривала искать место в гостинице. Достала десятку, дала ему. Закусив губы, чтобы не заплакать, смотрела на него, огромного, красивого мужчину с вечностью в глазах, с будничной тоской и заброшенностью в каждой черте лица. И чемодан был из пятидесятых годов. «Оставьте, – сказала, – налегке вам будет легче». Он попрощался глухим голосом. И опять она смотрела в окно провожающим взглядом, где на фоне угрюмой величественной дали с горами и морем на горизонте уходил одинокий человек... Уже не Валера Земцев, а «Полковник». Их было много, с именами и прозвищами. Россия – инфернальная страна, как сказал фантаст Ефремов, которым все они в молодости зачитывались. А как его странные герои с именами «Дай рупь» или «Вон там» рвались на другие планеты – Дальний Восток, Сахалин, Чукотка, Магадан...

О, вот кто знал всех! Толька Журавлев! А я ведь видела его недавно, вспомнила Галина, нарядный старик с далеко отставленной назад попкой (радикулит или еще что-нибудь). Раньше носился по Магаданам, Памирам, теперь – по всему миру, экологией занимается, живет на гранты. «Дети капитана Гранта» их называют. Но все же Журавлев – это чудная песня «Католическая пани, словно белое вино» и больше ничего. Как он пел! И этих пани у него было не счесть. Сейчас позвоню одной из них, она выбилась в шишки, телефон скажут в справочной. Узнаю у нее его номер...

- Привет, Галочка! Земцев? Нет, не помню... А! Вспомнил! Прости, склероз. Он дружил не со мной, а с Женькой Наумовым, а тот давно живет в Москве. Ну, пока!

Какая легкость отношений! Да, это всегда было его стилем. Никакой мрачности, тоски, запоев. Не пил, не курил, был тайным людоедом, как сказал кто-то. Но пожирал только баб, вернее любил. Ну и пожирал...

Прощай, Валера Земцев! Значит, только это от тебя и осталось в памяти – как ты провел рекордное голодание в 56 дней. И скрупулезно описал его в дневнике, который давал читать всем, кто соглашался читать. Такого чтива тогда не было в СССР. И все узнали, что через семь дней чувство голода проходит, организм перестраивается на спонтанное питание, сжирает угри, прыщи, подкожный жир, солевые отложения. Во рту стоит запах ацетона. Идет какой-то странный кал. Но ты «имел» – это твое слово – свою жену и ходил на работу. А потом рванул ото всего этого, больше конечно от самого себя, на Дальний Восток. Друг Коля устроил тебя на плавбазу, ты снова отъелся и как-то под Новый год пришел к нам домой...

Галина удивилась, что прекрасно помнит ту новогоднюю ночь, когда они небольшой компанией пытались веселиться, но, может, потому, что среди них был никогда не смеющийся, даже не улыбающийся человек – Валера Земцев, веселья не получалось. Зато они узнали, что пришел Год обезьяны, полный неожиданностей, легких дорог и флирта. Это время, этот застой за год до смерти Брежнева. Но ведь действительно были и дороги, и флирт, и неожиданности, не зря пили и пили за это. А Валера совершенно не пьянел. Единственный из всех трезвый и серьезный, он смотрел поверх голов в то место, где потолок соединяется со стенкой. Словно уже тогда – в его-то годы! – жизнь была темной бесформенной массой, в которой кое-где, что-то, еле-еле можно было различить незабываемое.

1999