Тамара Алешина                                                      Рассказы

Ш У Р И К

Куда отец его, майор КГБ-ГПУ-НКВД, с соратниками много лет отправлял несчастных на гибель, туда Шурик и сбежал ветреным мартовским днем из Москвы, еще вчера предела своих мечтаний. Бежал, наоборот, спасаясь. Ему, одесситу, хватило красной десятки, чтобы изменить судьбу. Сунул ее стюардессе и через десять часов после очумелой Москвы проснулся на тихом берегу Тихого океана. Бежал от жены с сыном в Одессе, от несчастной любви в Москве, от страха попасть на крючок органам, учился-то в Литературном институте и, как голодный провинциал, падок был на все запрещенное, а оттепель уже кончилась. По-дьявольски безошибочно, в расчете на женскую душу был он слеплен из горстки плоти, еле хватило на 162 сантиметра роста. Палочки ручек и ножек посредством многолетних тренировок в секции бокса превратились в перекрученные канаты, юношеские потуги догнать товарищей вытянули шею, прибавив пару см. К 25-ти годам он уже выглядел ладной, загорелой игрушечкой. Не жить, а играть, играть, играть! Надоело? Посмотреть, что внутри, поломать и выбросить. На Шурике должна бы светиться надпись: опасно для жизни, подтверждая чьи-то слова: бойтесь недомерков! А может, таким предупреждением и был яркий свет его зеленых веселых глаз?

Через неделю он уже работал в газете и на радио, а через две лежал в каюте шикарного теплохода и под плеск волн и свет луны в иллюминаторе пел песни очередной новой близко знакомой: «В стране далекой юга, там, хде не злится вьюга, жил-был испанец, Джонни-красавец. Легок он был по весу, силою с Геркулеса, строен, как Аполлон». Романтичная морячка, студентка-заочница влюбилась мгновенно, перешла с высоких каблуков на тапочки, но еще приходилось и наклоняться, целуясь. Возьми, спрячь меня, как свою звездочку, в карман, где авторучка, паспорт, счастливый трамвайный билет. Я буду согревать тебе сердце, когда уйду в рейс. Шурик улыбался, целовал ее, а следующей ночью взламывал дверь каюты ее подружки Женьки. Не взломал, а подружка рассказывала, как этот дурачок... типичное животное, ищущее развлечений... Но для Нади он стал уже богом, у женщин ведь нет другого бога, только мужчина. Она гладила ему рубашки и брюки, приносила на стол букет, а он рвался из семейной атмосферы на свежий, холодный воздух. Если он пропадал, писала ему письма и отдавала при его появлении, адреса у него не было. «Всюду туман, морось, холод, а я смотрю на твою фотокарточку и словно греюсь под солнцем. Ты приедешь и построишь нам дом, а я уйду в твои глаза, как в зеленое лето». Не поняв слово «нам», он отвечал ей в стиле игры в слова, которую любил наравне с игрой в любовь. «Моя милая матрешка моет морду молоком, мажет маковку морошкой, мнет мякину молотком».

А у нее уже пять месяцев беременности, а Шурик – к семье в Одессу. Правда, ненадолго, там ведь куча родственников и все хотят его запрячь, а здесь только она одна. С пузом. Но и с ней – недельку, надо же деньги зарабатывать для новой семьи. В море! В море! И Надя, переваливаясь уткой, за два месяца до родов провожала его, солнышко свое, в море. В автобусе, чтобы развеселить ее, он засовывал ей в нос билет, свернутый трубочкой. У нее от щекотки (или обиды?) слезы текли.

 Уехал, а хозяйка с квартиры попросила, не хотела, чтобы младенец рядом плакал. Потащилась с чемоданами, отдыхая через десять шагов, к давней знакомой, заняла место на диване, где овчарка Найда спала. Найда по ночам приходила, чтобы спихнуть жиличку. Запомнилась еще одна собака. Надя со знакомой обошли полгорода в поисках квартиры, возвращались уставшие, и тут прямо на них от магазина с огромной коробкой в зубах ринулась большая грязная дворняга. Она бежала целенаправленно, как робот, не обращая внимания на шарахающихся людей, и кто-то сказал: она не бешеная... ощенилась... им несет...

И Наде повезло, как этой собаке. Шурик приехал за неделю до родов и снял у друга гостинку. Там и началась у них сокровенная жизнь: он, она и новорожденный сын.

Он купил сыну огромного пластмассового коня, потянешь за веревочку на спине – конь ржет. Сочинил замечательную колыбельную, пять лет ее сыну пели. А главное, Шурик уходил и не мешал, потому что делать все равно ничего не умел. Надя писала подруге: «Сегодня понедельник, тяжелый! Шурик кормил малыша, вдруг разозлился, хлопнул об пол бутылочку с соской, каша и осколки разлетелись по всей комнате. Малыш затих. Запахло кровью, смертью, несчастьем. Он жалок, Шурик, слезлив и обаятелен, добр и мелочен. Я не знаю, люблю или уже нет? Он ушел, сказал, что придет через неделю. Давно я не ворочала колесо своей судьбы, но теперь сынок его держит, ручки нежные, крошечные, а держит хорошо. Душа моя, смирись!» Но, выступая по радио, Шурик являл идеальный образ журналиста-правдолюба, красивым баритоном режущего правду-матку в глаза. Прямо хотелось бежать на радио, с восторгом лобызать этого прекрасного человека, вести в ресторан или к себе домой, поить-кормить самым лучшим. Надя поняла, что так и было. Дома ни копейки, а он приходил сыт, пьян, нос в табаке в два часа ночи или назавтра, или через неделю. Его приход был счастьем. Сияя, он таинственно извлекал из кармана диковины – шариковую ручку с блестками, шоколадку, какой-нибудь проспект, книжку стихов, журнал или рукописную копию чего-нибудь полузапрещенного. Но главное, он сам был здесь, невероятно! Даже просто записка от него «Приду поздно, когда небо будет в звездах» была счастьем. А подросший сын писал на крыльях бумажных самолетиков: ШКВВ, что означало «Шурик, который всегда возвращается». И действительно звал отца Шуриком.

Квартира оставалась мечтой, скитались. Пришлось даже поселить жену с сыном в богемной квартире, куда два года водил любовницу. Все раскрылось, и сокровенная жизнь кончилась. Надя смотрела, как он спокойно спит, и земля и небо для него на месте, чужой-пречужой. А она падает и не знает, за что ухватиться. Один Шурик любит, другой убивает. Один – сплошная душа, другой – грубый кусок бревна или камня, там негде быть душе. Одного Шурика хочется на руках носить, другого – никогда не видеть. Первого все меньше. Он разный, жуткий, притягивающий, его много, его все знают, он узел контакта, «друг всех друзей». Да и вообще, почему ты должна быть счастливее других? Пишут же: «Мужчина – существо полигамное, а женщина – терпеливое животное, полное грез».

И тут им дали квартиру! В доме музейной ценности со всеми удобствами во дворе, притом в самом центре города. Кирпич его столетних стен был цвета запекшейся крови, потом оказалось – половина его жителей, людей не мелких, было репрессировано и сгинуло, а сам дом оказался намного крепче и смотрел с презрением на людские века. И потянулись в этот дом к Шурику со всего Советского Союза. В большой комнате ел суп прямо из кастрюли, так ему хотелось, гонимый театральный режиссер Шубин, рядом курил мрачный Колганов, редактор издательства. По диагонали в кухне спал поэт Гречаный с Украины, гремя костьми по чисто вымытому полу. Надя перешагивала через него без опаски, хотя сроду брюк не носила. Гречаный, кроме поэзии, ничего в жизни в упор не видел. В маленькой комнате, считавшейся детской, сидели Надины подруги, любили забегать на минутку, мужиков-то тут! и какие интеллигентные! а бутылку мы и сами принесем! Трехлетний сынок сидел под столом. Катать пустые бутылки ему надоело и он, выглядывая из-за скатерти, толкал колено мрачного Колганова и ласково говорил: «Дядя, ку-ку! Ну, дядя!» Колганов вечно спорил с Шуриком. «Кто спорит, – говорил им малыш, – тот... не получит пирожок!» «Да получит он свой пирожок», – брезгливо цедил Колганов.

На пирожки-гонорары Шурика они ездили «на запад» к родственникам, друзьям. Чаще всего – к родителям Шурика, в малороссийский, бывший древнегреческий городок. В открытом настежь окне стояла благоухающая цветами и морем ночь, Шурик и сын спят головами в разные стороны на полу – жарко! – голые, загорелые, прекрасные, любимые, а Надя на подоконнике под луной улыбается от счастья.

Шурикин отец, кагэбэшник на пенсии, оказался веселым, жизнерадостным дядькой, ходил в пижаме, как в кавалерийской шинели. А рядом жена, крошечная суровая старушка. Однажды при Наде она попросила мужа прибить гвоздик. Свекор встал у стены, положил пухлую руку на то место, где должен быть гвоздик и приказал бабке: «Неси молоток». Бабка принесла. «Держи гвоздь!» Бабка приставила гвоздь к стене. Дед, прицелившись, стукнул по нему, потом бабка отнесла молоток обратно. Невесток, прошлых, настоящих и будущих, от двух сыновей у них было много, и к Наде они относились благодушно-безразлично, но к 7 Ноября обязательно присылали огромную посылку с дефицитными продуктами из партноменклатурного распределителя. В старинном их шкафу-гардеробе рядком висели два черных пиджака с орденскими планками и медалями, в них они ходили на партсобрания, оба были ветеранами КПСС. Вечернее «Время» по телевизору было еще одним, ежедневным партсобранием, и как-то во время него Шурик повздорил с отцом насчет роли КГБ и КПСС в современной жизни. Дед под визги бабки долго бегал за Шуриком с поднятым стулом вокруг круглого стола, чтобы пришибить сына. Хорошо, что не дожил до перестройки!

Это были самые безоблачные дни семейной жизни Нади с Шуриком: у родителей, у друзей в Одессе, Москве, Ленинграде, на Байкале. Когда сыну было полтора года, Шурик впервые ударил Надю, спьяну, конечно. Потом плакал вместе с ней. Так и повелось: побьет, поплачет, сочинит стихи. Причем, заметила Надя, бил всегда с таким выражением лица, словно не он, а его бьют. Наде было так жаль его с вечной его суетливостью, неутолимой жаждой все взять, успеть, познать, оторвать, быть одновременно всюду. Как безумный он носился по городам и весям, перепрыгивал с парохода на пароход, из тайги в тундру, с Курильских островов на ковер к рыбному министру для интервью. Далеко бы пошел, да непрезентабельный вид по любимому принципу быть «веселым, голым и худым» мешал. Не пустить, конечно, Шурика было невозможно, просочится, как вода. И Надя ничего не могла поделать с вечно расстегнутой до пупа рубашкой, расхлябанными кроссовками, расстегнутой иногда ширинкой. Но какие пиджаки с галстуками могли соперничать с этими горящими зелеными глазами, летящей походкой, накачанными мышцами? И какая женщина могла устоять! Потом, когда многое открылось, вообще создалось впечатление, что на две ночи подряд с одной женщиной ни физически, ни духовно он не способен, скучно! Сколько мимолетного счастьица он подарил десяткам баб! И за одно это на нашей скупой к женщинам планете достоин рая, а не ада, как думала Надя. И там, в неведомых мирах, за гранью земного мира, наверно, будет любить, как на Земле. Куда бы ни забросила его судьба, хоть в деревню с одним двором, у него появлялась новая любовь. И поддерживались десятки старых! Его вкусы не знали ограничений, а любовь переходила с одного женского лица на другое, словно он не видел разницы.

Надя никогда не знала точно, где сейчас Шурик. Сидела у окна и ждала, в рамке окна неслись редкие машины, дорога блестела под фонарем. Может, вообще не придет. Неделю назад появился из рейса, каким хорошим был четыре дня, и вдруг как подменили. Как жаль его прежнего! Теперь он не общается, а куражится. Просыпается уже злым и начинает гонять сына. Может схватить любую вещь и бросить в стену или в Надю. Легко оскорбляет страшными словами, все время ищет драки. Не выносит ни малейшей критики. Зная, что кому-то что-то не нравится, будет делать это назло. В гневе не помнит себя. Жить с ним стало страшно. А в журналистике, наоборот, хочет показать себя моралистом, странно. Переделать мир в лице жены и ребенка – какой ужас! Быть с ним в близких отношениях – это как жить с резаным сердцем, рана на ране. А ведь оскорбленный, растоптанный человек негоден к жизни. Какой-то своей частью Надя стала воспринимать Шурика как убийцу, хотя он всего лишь ловил момент, когда ты его почти любишь, и вот тут-то бил в самую уязвимую точку. И убегал. Шурик любил пожить в чужих семьях, как приживал, это вообще свойственно людям искусства. Ведь и у них всегда ночевал кто-нибудь. Однажды насмешил поэт по кличке Полковник, всю ночь вскидывавшийся на громкий ход стенных часов – хронометра с парохода. Грозил им пальцем: «Тикаете, гады? Ну-ну...» Да, Шурик жил дома набегами, это хорошо, синяки успевали заживать. Иногда набегал с букетиком цветов, но чаще тащил все, что ему дарили: огромную рыбину с парохода, кочан капусты от знакомых дачников, подушку (помогал переезжать кому-то). Однажды привез подержанную машину из Японии, продал ее задешево партначальнику из Киргизии, пообещавшему напечатать Шурикову книжку быстро и красиво. Часть денег была положена на счет Нади, что удивило безмерно. Ей при этом вспомнилось, как Шурик ударил ее за шесть чашек с блюдцами, целый час простояла за ними в магазине и выставила на кухонном столе полюбоваться. Тут Надина сестра пришла, и Шурик бил при ней с криками: транжирка, мещанка! Еще он бил ее за кооперативную колбасу по восемь рублей, очень хотелось колбасы! В получку всегда кажется, что денег много...

Надя не могла спать, думала, что купить в первую очередь на эти «машинные» деньги, а что потом, что для роскоши. Пятнадцать тысяч! Она плащ за 65 рублей носила четыре года. А вдруг это провокация? Кто-то явится за этими деньжищами, рэкетиры украдут сына, или Шурика посадят... Словно пьяная, Надя ходила по магазинам, почти не глядя на ценники, покупала рубашки мужу и сыну, хотя всегда конфузилась от вопроса «Как там твой муж?» (какой он муж?!). А слова «тебе хорошо за мужниной спиной» вообще вызывали истерическую улыбку. Купила даже новое постельное белье, вдруг утром подивившись на ветхость его. Как бы взлетев в иные миры, купила шикарный письменный стол и огромный палас. Единственно не одолела привычку экономить на себе, психологию нищих: не хорошее, дорогое, а дешевого, привычного, но в пять раз больше. С трудом истратив тысячу рублей, Надя успокоилась, а остальные тысячи через год благополучно превратились в пшик во времена гайдаровских реформ.

Киргизский партократ наконец прислал первую партию изданной книги. Они все втроем полчаса хохотали: на твердой обложке цвета партбилета шрифтом передовиц из «Правды» были набраны имя Шурика и название книги, не было ни одной иллюстрации и ни одной извилистой линии, которые намекали бы, что это книга худажественная, а не циркуляр. Их присылали бандеролями года два, куда они делись, куда пристроил Шурик эту насмешку судьбы над его мечтой о своей книге?

На фоне начавшейся перестройки Шурик смотрелся победившим диссидентом. Его всюду приглашали, печатали, показывали по телевизору, чего стоило Наде сделать его внешний вид адекватным! Он поехал по всем близлежащим заграницам, чтобы стать «другом всех друзей» в общепланетарном масштабе. Иногда заглядывал домой. Лукаво и виновато, как напроказивший пятилетка, косил зеленым глазом на Надю, потом протискивался в дверь и начинал разгружать подарки. Момент был! Когда все это разбиралось. Все было слишком ярко, узко, нелепо и мало, поэтому раздаривалось, отсылалось родственникам, исчезало в никуда, подобно самому Шурику. И это было сто раз, будто прокручивалась одна и та же пленка. В молодости Надя забывала обиды, потом стала недоверчивой и непрощающей, теперь – боялась. До ужаса. Лелеяла мечту привязать его спящего к кровати, как куклу, и высказать все, но это было нереально. Шурик так любил кулачные бои, бывший боксер все-таки! С радостью и без страха ввязывался в бой «за справедливость» в трамвае, на улице, в подъезде, а уж дома-то и подавно. Он любил и убивал, подравнивал, состригал лишнее, его было много, он уставал, кромсал кое-как, чуть не свел на нет. Пришлось вырваться.

Произошло это буднично: Надя при стирке брюк извлекла на свет записку с поцелуями, пошла к нему в комнату, чтобы потрясти ею перед его носом, Шурик защитил свое право на личную жизнь обычным, даже уже наскучившим способом. «Прощай, сволочь, оборотень», – сказала Надя, размазывая слезы на свежем синяке. Тут где-то сверкнула невидимая молния, ударил неслышимый гром, заглушая мат Шурика, не имевший уже никакой силы. Старого, сошедшего с ума Шурика больше не было в Надиной жизни, а молодой остался там, где она с сыном когда-то махала ему в морскую даль с галечного мыса, и глаза сына были, как у Шурика, а кармашек полон теплых камешков с прибрежного песка.

Тысячи лет всем поколениям девочек внушают, что у них будет нормальная жизнь с любящим мужем, послушными детьми и волшебновечной молодостью и красотой, притом что внушители, учителя, в основном женщины, на собственной шкуре испытавшие, что правда жизни своей бодрящей суровостью, мягко говоря, дисгармонирует с прелестными сентиментальными вальсами Войтельфеля. И высшее образование не помогает учителям миллионы частностей обобщить в закон, достойный изучения. Так что Надя еще долго плакала. Глядя, как прекрасно живет Шурик дальше. До нее дошло, как она ему надоела со своей любовью и верой в счастливую семью, тогда как все существо его рвалось прочь, в сумрак, грязь, пьянство, блядство и свободу. Ему надо было пробежать по миру, желательно голым, поиметь тысячу баб, тысячу друзей, ни с кем не завязываясь дольше мига, выпить цистерну водки, ночуя где попало, ненавидя само понятие ДОМ. Страшно было не тогда, когда он приходил к сыну, приносил продукты, разговаривал, пил чай, а когда уходил, заботами Нади в чистой рубашке, и она, прячась за занавеской, чтоб не махнуть ему на дорогу, как велось у них в лучшие времена, смотрела ему в спину.

Одного мужчины хватает на несколько поколений женщин, а Шурик был подарком всем женщинам, правда, на один день. В каждой он видел изюминку, и стихи из него лились рекой. Никто не знал, что милый Шурик – это живой обман, почти чистая виртуальность. Позвать незнакомую бродячую собаку и тут же перебежать на другую сторону дороги, лавируя между машинами. Стиль жизни!

Апрельским утром перед Пасхой Надя шла мыть окна, ставшие после зимы как стекла запущенного аквариума, а в аквариуме совершенно посуху, среди наваленных повсюду газет, журналов, своих и чужих рукописей плавал Шурик, натыкаясь на рифы и мели наступающей старости в мире наступившего разбойного капитализма. Облезлый, без единого волоска на лобастой голове, в кофте, которую Надя связала еще во времена советской бедности прилавков, в растянутом трико на узловатых коленях, все так же кокетливо отставляющий в сторону одну из своих коротеньких ножек в грязной, донельзя изношенной кроссовке. Но все те же зеленые глаза, горящие неистребимостью истинно мужского духа, тот же крепкий насмешливый рот, та же готовность поиграть и посмотреть, что внутри. Полный и пустой одновременно. Вот его черная кожаная дверь, собственноручно обитая Надей выкройками из распоротых его старых курток, один кусок даже с карманом на молнии. Вот трогательный самодельный звонок – детский колокольчик на пеньковой веревочке. Сам Шурик висит на телефоне, пытаясь заработать при помощи старых и новых связей. Недавно Наде приснилось, что он ходит в красном женском пиджаке, надел, потому что на помойке больше ничего не нашлось. Конечно, мерки изменились, но не до такой же степени. А года два назад – вообще анекдот! Шурик в разгаре лета был послан каким-то бизнесменом за деликатесной пресноводной рыбой, ну и застрял где-то в степях Украины с этим вагоном, рыба этого не перенесла, бизнесмен от нее отказался, Шурик ее чуть ли не лично продавал. Наде с сыном после первой же порции пришлось лечиться. А у него она в вялено-копченом виде до сих пор в холодильнике... «Чем рваней, тем гордей» – это про Шурика, это его кайф! Почистишь ботинки – уже кайф! И Надя чистит иногда, нарушая его имидж, сил нет смотреть. Он сделал все, чтобы убить любовь, но и убийцу бывает жаль, особенно когда он пьяный и похож на изломанного злодея, которому вся жизнь его – сплошное «на хрен!» и «ни церковь, ни кабак – ничего не свято». Бог за что-то наказал Надю Шуриком... А не отняли ли они друг у друга иную, счастливую жизнь? Или в этом коварном мире только с ним, таким же коварным, тридцать лет бешеного биения пульса... Нет, женских чувств к этому моложавому человеку у Нади не осталось, только материнский инстинкт, ведь Шурик – ребенок. «Дьявол – это обезьяна Бога», – сказал как-то сын, нянчащий уже своего сына, чем-то похожего на Шурика. Наде казалось, что у них столько общих воспоминаний! Оказалось, он ничего не помнит. Как сидели на теплых до утра камнях древнегреческой крепости в его городке и звезды отражались в воде, как голубая ночь пропитывала их своими сказками, цветами и виноградным вином, как фонари проектировали волнующиеся от ветра узоры листьев на дорогу, бесконечную в пространстве и времени... Но как сказал кто-то, «наступил час, когда все слова уже сказаны, и остается только плакать».

 1998