|
Тамара Алешина Рассказы С
О Н
Ольга
включила радио, там уютно бормотали,
повесила на спинку деревянного
венского стула пальто, перекрестила
все четыре угла чистой, почти пустой,
без мебели комнатки. Фото в овальной
рамке, отретушированное лет пятьдесят
назад безыскусным фотографом, стояло
на шкафу, строгие лица, попросила у них
прощения за вторжение. Долго пыталась
запереть на сломанную задвижку дверь
кладовки, щель ее чернела, как вход в
преисподнюю, и оттуда кто-то выглядывал,
возможно, сама баба Галя, до сорока дней
была еще неделя или даже больше, имела
право. Наконец, Ольга приделала на
соплях задвижку, попила водички, зажгла
везде свет и легла на чудесный,
допотопный диван. Бабкина кровать с
перинами и периноподобными подушками
стояла в углу и была так картинна, что
не пугала. Ночью было тихо, мирно
шуршала занавеска на окне, жалобно
скрипели рассохшиеся доски шкафа,
крылато реяли тени на потолке. Ольга то
выключала свет, мечтая соснуть, то
пугалась и включала, но на рассвете сон
победил, а проснулась она вообще от
счастья, вспомнив, что она на родине и
живет со вчерашнего вечера одна, а не в
перенаселенной сестриной квартире, и
может рисовать круглые сутки, потому
что никому не помешает запахом своих
масляных красок. Какое счастье
провести в одиночестве хоть час!
Спасибо вам, незнакомые Панькины!
Теперь вы мои родственники и потому,
что земляки, и потому, что дали приют.
Какое наслаждение иметь в кармане ключ
от своего дома! Никогда у Ольги этого на
родине не было, спали втроем на одной
кровати, делала уроки на кухонном столе,
старшая сестра отсудила судом одну из
двух комнат, ей тоже надо было где-то
жить с мужем и детьми. О,
патефон! И пластинка!.. У Руслановой
голос пахнет сырой кровью. Синее платье,
черные волосы, звук духового оркестра
вдали. Танцы под духовой оркестр,
торжественные, как похороны, танцы на
Советской площади в Октябрьские
праздники, многотысячная толпа, все в
темной, некрасивой одежде,
полуголодные, робко улыбающиеся. Дома
– как сараи, стены обшарпаны,
раздавленные клопы на обоях, ведра с
помоями, ругань, страх, одиночество,
небо, полное сокровищ... Можно
сейчас встать, одеться, выпить чаю и
пойти на эту Советскую площадь! Не
может быть! И в тот дом, где спали на
кровати втроем, где было широкое
трехстворчатое окно с мерцающим за ним
туманом будущего. Которое прошло... Телефонный
звонок! Разве здесь есть телефон? Кому
звонят? Кто? С того света? Слава Богу, с
этого, сестра. Никаких призраков. Всё
здорово! Обедать? Нет, не приду, бегу
рисовать, пока! А
будь звонок оттуда, поговорила бы с
бабой Галей-то... И спросила бы только о
муже ее, встретила ли? Вместе ли они и
там? Меньше года выдержала без него. А
Лидка, Ольгина подружка, – года три, а
ведь как спешила, как безобразно
спивалась, доказывая Высшему
начальству над жизнью и смертью, что не
может без своего Сашки, ела и пила с ним
из одной чашки, целовала день и ночь
своего еще молодого и красивого,
умиравшего от рака, мечтала заразиться,
как же! Сроду это по желанию не
получится! «У
старушки все подружки похоронены давно»,
– как поется в песне. Никуда Ольга не
пойдет. Как давно не жила одна, две
недели! Всё гурьбой, гуртом.
Одиночество – роскошь. Да и не
воспринимает она уже впечатлений,
отупела и переполнена, «осознание
жизни важнее самой жизни», посмотрит
вот, лежа на диване, фотоальбомчик
весом в пуд с надписью: «Панькину
Антону Филипповичу в день 60-летия.
Альбому лет двадцать, но прорезей для
фотокарточек нет, просто вложены между
страницами. Какие-то старухи с
исстрадавшимися лицами, жесткие
старики, дети, младенцы, бабы,
улыбающиеся девушки, парни, осанистые
мужчины – все разноликое многообразие
человечества, все – как из одной семьи.
И все смотрели на нее. Думала, только в
природе все цвета стремятся перейти в
цвет земли, но и на фотобумагу время
действовало так же. Может,
я последняя, кто смотрит эти снимки,
мелькнуло и ужаснуло ее. Тут же солнце
осветило незамеченное вчера –
лампадку на столе, прислоненную к ней
крошечную икону, кучку монет и бумажных
денег вокруг, все со дня похорон... Ольга
посчитала: да, похоже, в тот день она как
раз и надумала ехать в Рязань. Всю зиму
болела в холодной квартире,
отчаивалась, искала, куда поставить
ногу, чтобы устоять, поставила на
рязанскую землю. А то ведь хотелось
заснуть и не проснуться, устав от
вопроса: «Кто в маразме – я или
действительность?» Художник – это что-то
там (жест над головой), у него не жизнь, а
сюжеты, да и беды его – это просто
каприз такой, чтобы было что
чувствовать и в избытке чувств творить
шедевры. Он и горе-то рисует, а не
выплакивает. Рисовала, никто не покупал,
утешалась Ахматовой: «Стоящему
человеку не годится жить в роскоши».
Еще она ходила на выставки, как зверь на
водопой. И уходила не напившись.
Воображение плодило монстров и
населяло ими весь мир вокруг. Ольга
стала фабрикой воображаемых миров, они
лезли, как ядовитые грибы. Недаром
творческая сила называлась по-гречески
Даймон – Демон, устраивавший в душе
разгул иллюзий почище приморских
тайфунов. Или вдруг после фильма про
парня, которого жизнь сделала
отморозком, голос изнутри спокойно
говорил: «Да ты сама отморозок!..» «Нет!
– Оправдывалась, – просто творчество
– это охота, охотишься за эмоциями,
мыслями, фактами, красками, нюансами
чувств, любовью, ненавистью...» «А
способна ли ты кого-нибудь пригреть?
Хоть котенка? Вон смотри, режиссер
Мамин с женой и дочкой по телевизору.
Как они смеются его шуткам, поддакивают,
подыгрывают, как они радуются, что у них
есть мужчина! Только в таких семьях
мужчины и живут!» «И у меня так было... Но
чтобы быть замужем, надо отказаться от
своей жизни, особенно если муж
замечательный...» «Ну и откажись!» То-то
же! Ольга
сидела у умерших Панькиных. Одна,
солнце, птицы,
распускающиеся почки, тишина, чай в
чашке, никого! Старые фотокарточки
смотрелись как родные. Наверно, все
рязанцы – дальние родственники друг
другу. Судя по фотокарточкам – одна
родословная, можно даже сказать –
народословная. Несытые деревенские
лица с простодушным выражением
ожидания неведомого счастья, блестящие,
наивно верящие глаза, мужики в
телогрейках с одной фабрики, младенцы
ангельского возраста в спущенных
чулках в резиночку, у баб на лицах и в
прическах – никаких ухищрений, только
– что природа дала. А Галя не смотрит в
объектив, только на Антона своего,
мысли нет скрывать свою любовь, поэтому
он молодецки улыбается, довольно дымя
цыгаркой. И на колхозном дворе
полувековой давности, среди полыни,
помета и тракторов, цветет их любовь,
благодаря фотоснимку пережившая их
самих. Бог дал им любовь, но не дал детей,
поэтому никто уже не будет
рассматривать два совершенно
непохожих лица Антона на двух снимках
1951 года. На одном запечатлен работяга-стахановец
Мостопоезда-450, весь в мазуте с головы
до пят, на фоне железнодорожного моста
через реку, другой снимок, наверно, для
доски почета, являет шикарного
красавца с черным кудрявым чубом, в
белой сорочке под черный костюм... Ольга
вдруг сообразила, что от ее отца
осталось четыре фотокарточки,
четвертая – это отец в гробу, а они с
сестрой – чуть выше ростом, чем стол, на
котором стоит гроб. И как много,
помнится, было в их альбоме снимков
похорон! Только на похороны и свадьбы-то
и звали фотографа... Завтра Ольга
попросит у сестры альбом, чтобы
взглянуть на маму полувековой давности,
стоящую у гроба Вали, старшей своей
дочери, умершей от белокровия в 1950-ом,
причем вместе со своей подружкой, в
деревне, где они работали после
медицинского училища. В 1949-ом
испытывали первую советскую атомную
бомбу. Тогда же они оказались в тюрьме
за то, что сбежали из деревни, со своего
рабочего места... Потом в какой-то
московской больнице, которую называли
«Моники», потом «в синюю даль, белыми,
как снег, они улетели навек». Это
единственная (надо же!) фотография, где
отец и мать вместе, рядом, и видно, что
по отдельности они умные, красивые,
хорошие люди... И совсем не видно, что
красавцу-отцу осталось жить четыре
года, а дошкольница Оля через десять
лет навсегда уедет из дома. Захотелось
срисовать лица с фотографий: испитого
мужичка в косоворотке, девочку с
веничком вербы, но бумаги не оказалось,
вещи-то остались у сестры. Поискала в
записной книжке свободные листки, и
вдруг глаза наткнулись на запись: «26
февраля, суббота. Снилось, что живу в
общежитии, прошу ключ, потом переезжаю.
Ищу комнату, в которой знаю одну какую-то
Валю. Утро пасмурное, тоскливое». Надо
же – Валя! В детстве долго думала, что
имя Валя относится только к старшей
сестре, дико было понять, что Валь может
быть много... -А
кто мне вчера ключ дал от квартиры? –
Спросила по телефону у сестры. -
Ну, Валя же, сватья моя, я вас знакомила,
у тебя склероз? Это от твоих диет. Приходи
скорей, я настоящие рязанские щи
сварила! Со сметаной... компот... вещи
забыла... краски здесь... на кладбище к
матери... Кристиночку возьем... она тебя
спрашивает... табличку подновишь, а я
цветы посажу... Юрка с похмелья... дашь
ему на самогонку... чтоб он сгорел!..
альбом нашелся... у молодых... Ольга
пошла на обед к сестре, улыбаясь этому
чуду, которого не было несколько
десятков лет, и думала о чуде
сбывшегося сна. Так это сестра Валя
оттуда послала ей сон, пригласила в
гости на родину. Встретила там бабу
Галю и взяла ключи от только что
освободившейся и не обретшей нового
хозяина квартиры. А может, где-то в
другом мире Ольгина жизнь разрезана на
страницы и абзацы и приходит этими
перепутанными кусочками в сны. И когда
этот кусок случается в реальной жизни,
вдруг вспоминается сон. И никогда
наоборот. А может... Нет, такие тайны на
этом свете не открываются. Разве что
вдруг сможешь понять, что ад – это
место, где нет любимых людей. 2001 г.
|
